ГлавнаяПрозаМалые формыРепортажи → Из Рейкьявика в Руан

Из Рейкьявика в Руан

23 июля 2014 - Работник Неба
article228217.jpg
ИЗ РЕЙКЬЯВИКА В РУАН
ЗАПИСКИ БЕЗДОМНОГО ЛИТЕРАТУРОВЕДА О КРАСОТЕ ФРАНЦУЗСКОЙ АРХИТЕКТУРЫ, МЕЖДУНАРОДНОЙ КОММУНИКАЦИИ, НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ И МНОГОМ ДРУГОМ
 
Эти заметки были написаны во время международной конференции „Northern Identities/ Identitée du Nord"  в Руане 28-31 марта 2007. Конференция началась 29 марта, но я приехала туда на день раньше.
Эти строки не претендуют ни на то, чтоб быть связным повествованием о поездке в чужую страну, ни на глубокий анализ современной французской культуры; это субъективные впечатления литературоведа, родившегося в Москве, долго прожившего в Рейкьявике, и теперь ненадолго переместившегося из Исландии во Францию (в Нормандию через Париж). В сознании автора заметок постоянно присутствуют две реальности: исландская и московская.
 
***
При первом впечатлении Париж оказался очень похожим на Москву: точно такая же архитектура, как в центре Москвы (пятиэтажные дома с карнизами), такая же растительность, такая же планировка улиц; на углах так же сидят бомжи с табличками «Подайте на пропитание». Девушки одеваются по точно такой же моде, что и в Москве. (Разница, пожалуй, только в том, что в Париже немного почище и говорят на другом языке). Я подумала: теперь понятно, почему все эмигранты первой волны подались в Париж: он так сильно напоминает Москву, что ощущения чужбины нет… А может, наоборот: Париж сталпохожим на Москву именно оттого, что там много лет жили русские эмигранты, думали свои русские мысли, которые, как невидимая ноосферная оболочка, покрывали эти улицы, - и, как следствие, физиономии городов уподобились друг другу.
Раньше я не отдавала себе отчёт в том, что Франция прочно и основательно включена в русское культурное пространство. (В этом отношении это, наверно, самая русская из всех европейских стран, лучше всех освоенная носителями русской культуры, для них это своё пространство).
Я очень стремалась ехать во Францию, т.к. наслушалась баек о великодержавном шовинизме франкофонов, их нелюбви к международным языкам, о людях, заблудившихся в нелогичном Париже и пр. Но страна почему-то оказалась знакомой (familiar), мне понятна логика построения французских городов, я не чувствую себя потерянной. И это при том, что  я никогда особенно не интересовалась французской культурой, знаю про неё только то, что знает каждый, кто читал русскую литературу 19-20 вв. Я не знаю, чем объяснить такое dejá vu, кроме того, что все места, в которые я здесь попадаю, более менее освоены русской культурой, включены в её пространство.
 
К концу первого дня конференции я уже дошла до того,  что стала на четверть – на треть понимать франкоязычные доклады без знания языка. Благо, русскоязычному человеку, чтоб понимать литературоведческие термины по-французски, большого ума не надо: такие слова, как «жанр», «сюжет», «пейзаж» хорошо знакомы ему по родному языку. (Получается, что все русские литературоведческие термины – французского происхождения. А русская наука в целом? Тоже слеплена с французского образца? Местная университетская общественность по манере чтения лекций и манере поведения в свободное время сильно напоминает МГУ в его лучшие годы…)
Может быть  так, что Франция – некий универсальный российский идеал. Париж выглядит как Москва в будущем – если исходить из предпосылки, что будущее будет светлым.
 
***
Руан – город-сказка. После сурового Рейкьявика, где архитектура не важна, т.к. окружающая природа в любом случае даст ей сто очков вперёд, готические соборы, кривые средневековые дома с деревянными перектытиями и особняки с черепичными крышами кажутся чем-то уму непостижимым. В моём мире реальность такой быть не может. Скорее, местная архитектура относится к области сновидений. (Двубашенная готическая церковь в окружении цветущих вишен на фоне поросшей лесом меловой горы на берегу широкой реки – такие виды, скорее, ожидаешь увидеть во сне, а не в т.н. реальности!) В первый день я бегала по городу разинув рот, любовалась красивыми зданиями, в выборе дороги руководствовалась только своими эстетическими потребностями. (Они у меня, оказывается, уже так долго оставались неудовлетворёнными, что я в первый день впитывала в себя руанские виды как пересохшая земля – первый ливень).
Руан – это  сказка. Очень красивая сказка. Я не могу себе представить, как в этом городе можно жить обычной жизнью со всеми её перипетиями и огорчениями. У меня здесь нет никаких чувств, кроме упоения. Смущения нет; депрессии нет (некогда быть в депрессии, т.к. я целыми днями занята); нет привычного чувства, что  я не на своём месте, в чужом пиру. Даже странно, что эти чувства на время оставили меня.
Руан – сказка. А Рейкьявик – суровая реальность. Но я предпочитаю жить в реальности.
Может, дело в том, что я не знаю французского языка. Ég er stikkfrí.  (Я вне игры). Я бодро окунулась в руанские будни, езжу на автобусах из пригорода в пригород, но я – не часть здешней реальности, ведь я не имею возможности понимать её изнутри, - а в обратном случае я, может быть, сразу разглядела бы её тёмные стороны.
Отношения с французами складываются непривычным для меня образом: я постоянно встречаю людей, которые оказывают мне очень серьёзные услуги, фактически, спасают в трудных ситуациях – и не ждут взамен ни награды, ни благодарности. Как будто для них пустить постороннего человека в свою квартиру или подвезти его на машине до пригорода – сущий пустяк. От денег отказываются. (Московский житель за свою услугу стребовал бы деньги, а  исландец принял бы вознаграждение, не моргнув глазом, потому что «maður skal endurgjalda"(За всё надо расплачиваться). Когда я рассыпаюсь в благодарностях, уверяют, что не стОит. Я не чувствую по отношению к себе ни чопорности, ни высокомерия,  ни прицела чужих глаз, пытающихся сразу упрятать меня в какую-нибудь классификационную систему на одну из заранее данных полок. Я могу позволить себе быть самой собой – со всеми моими чудачествами.
Подозреваю, что это опять-таки связано с моим положением иностранца, стоящего вне привычных для местного населения категорий и правил. Stikkfrí. (Вне игры). С таких бессмысленно что-то требовать. Сирота в чужой стране (особенно, имеющий такой жалкий вид, как я)вызывает в людях естественные инстинкты: защищать и заботиться. (Это гипотеза. Я не знаю, является ли такое отношение следствием личностных факторов или проявлением какой-то универсальной стратегии человеческого поведения).
 
По поводу принципиального нетребования вознаграждения за добрые дела: у кого-то из мыслителей 17-18 века, то ли у Ларошфуко, то ли у Монтескье, была короткая сентенция о том, что надо научиться принимать подарки без смущения. Т.к. получать подарки может быть так же приятно, как и дарить. Судя по такой сентенции, для французов по крайней мере минувших эпох (по крайней мере, 17-18 вв.) делать дары было естественнее, чем принимать их.
С астрологической точки зрения Францией управляет Лев. Следовательно, здесь вполне можно ожидать такую «философию щедрости». (Очевидно, с такой т.зр. дарение подарков или совершение добрых дел – доказательство собственной силы и могущества, а принимание – наоборот, демонстрация своей пассивности, подчинённости, слабости. Принимаеттолько тот, кому самому нечего дать). Скандинавская жизненная философия «расплачиваться/платить за всё"  здесь кажется дикой.
 
Сегодня, 30 марта, во время дружеской беседы на банкете эта гипотеза подтвердилась. Действительно, во Франции предлагать человеку вознаграждение за широкий жест – оскорбление.
Для меня такая точка зрения уженепривычна. (Хотя я сама считаю бесстыдством требовать награды за помощь человеку в трудной ситуации).
Вопрос в том, как и насколько эта скандинавская жизненная философия «расплаты/оплаты» связана с протестантским менталитетом, или её корни в чём-нибудь другом. Сегодня на банкете я познакомилась с девушкой Таней Кудрявцевой из Питера, которая живёт в Тромсё, 10 лет была замужем за ортодоксальным норвежским протестантом и, как следствие, пропиталась философией «оплаты/расплаты» до мозга костей, пусть даже помимо своей воли. Когда нам подали очередное изысканное блюдо, она воскликнула: «Я не знаю, заслужила ли я такой банкет: я недостаточно старалась и писала свой доклад левой ногой!» Христианская уверенность в том, что за всё придётся расплачиваться, что дара богов – ни за что, просто так – не может быть по определению.
 
 
Как бы то ни было, я сомневаюсь в том, что смогу сделать даже самую прекрасную  (действительно прекрасную!) Францию частью своей реальности: здесь всё слишком красиво. Передозировка красоты ощущается буквально во всём: много уму непостижимых готических соборов с большим количеством арок, статуй и химер на башнях; много красивой изысканной еды, особенно пирожных; много способов готовить эту еду (в отличие от исландской кухни, где основной способ: сунуть кусок мяса в котёл и варить до посинения); много пленительных (не побоюсь этого слова!) пейзажей; пышный расцвет замороченнейших литературных теорий; неслыханная щедрость во всём. Опасность пресытиться этой красотой и изобилием, что греха таить, очень велика. Для реальной жизни человеку, в общем-то, не нужно столько красоты. Интересно, испытывают ли пресыщение те, для кого эта красота -  повседневное бытие, или они не чувствуют её избытка?
 
***
Identit
é nordique
Я пишу о том, что Франция – это сказка, а Исландия – это реальность. А на этой самой конференции мы только и знаем, что говорим об «imaginary North", „Nord utopique"  и пр. Что же после этого реальность, а что – утопия?
 
Сегодня на банкете Corinne, девушка из африканского государства Того, живущая в Париже, сказала: "I hateidentities. Now you are supposed to have so many identities that it has become complicated. When I’m asked about my identity, I answer: "I’m the child of my parents. Thats myidentity””.
Punсtum. В какой-то мере это правда. В понятии «идентичность» присутствует элемент принудительного классифицирования людей по полочкам, оценивания и обмеривания; слишком большое количество идентичностей мешает восприятию человека как уникальной личности.
По-моему, надо пересмотреть терминологию, связанную с понятием «идентичность», детализировать её и говорить уже, например, о «гиперидентичностях», «сверхидентичностях», «субидентичностях» и под. (Например, у человека может быть идентичность «сибиряк» или «ростовчанин», серхидентичность «русский», субидентичность «сибирский рокер» или «ростовский интеллигент», и прочая, и прочая. Разные суб-/ гипер-/ над- / под- идентичности, по логике вещей, должны оъединяться в иерархическую структуру).
 
***
Я занимаюсь проблемой национальной идентичности, поскольку у меня самой есть проблемы с определением своей национальной идентичности.

 
***
Ещё раз о красоте городов.

Мечта: вот бы создать особый сверхгород, в котором было бы собрано всё самое лучшее, что есть во всех других городах мира: и здания, и пейзажи, и культовые места. (Этот сверхгород находился бы, возможно, в параллельном мире). Например, чтобы в этом пространстве руанский собор с кружевной сетчатой готической башней стоял на фоне горы Эсья, а в долине под горой раскинулось бы Главное Здание МГУ с его садами и оградами. В сверхгороде может быть и метро, но в нём должны быть только красивые станции.
Правда, живым людям жить в Сверхгороде нельзя: для них чрезмерная доза красоты губительна. Он предназначен исключительно для душ, перешедших в другое измерение. Но живые могут видеть его в своих самых сладчайших снах.
 
 
 
 

© Copyright: Работник Неба, 2014

Регистрационный номер №0228217

от 23 июля 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0228217 выдан для произведения:

ИЗ РЕЙКЬЯВИКА В РУАН

ЗАПИСКИ БЕЗДОМНОГО ЛИТЕРАТУРОВЕДА О КРАСОТЕ ФРАНЦУЗСКОЙ АРХИТЕКТУРЫ, МЕЖДУНАРОДНОЙ КОММУНИКАЦИИ, НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ И МНОГОМ ДРУГОМ

 

Эти заметки были написаны во время международной конференции „Northern Identities/ Identitée du Nord"  в Руане 28-31 марта 2007. Конференция началась 29 марта, но я приехала туда на день раньше.

Эти строки не претендуют ни на то, чтоб быть связным повествованием о поездке в чужую страну, ни на глубокий анализ современной французской культуры; это субъективные впечатления литературоведа, родившегося в Москве, долго прожившего в Рейкьявике, и теперь ненадолго переместившегося из Исландии во Францию (в Нормандию через Париж). В сознании автора заметок постоянно присутствуют две реальности: исландская и московская.

 

***

При первом впечатлении Париж оказался очень похожим на Москву: точно такая же архитектура, как в центре Москвы (пятиэтажные дома с карнизами), такая же растительность, такая же планировка улиц; на углах так же сидят бомжи с табличками «Подайте на пропитание». Девушки одеваются по точно такой же моде, что и в Москве. (Разница, пожалуй, только в том, что в Париже немного почище и говорят на другом языке). Я подумала: теперь понятно, почему все эмигранты первой волны подались в Париж: он так сильно напоминает Москву, что ощущения чужбины нет… А может, наоборот: Париж сталпохожим на Москву именно оттого, что там много лет жили русские эмигранты, думали свои русские мысли, которые, как невидимая ноосферная оболочка, покрывали эти улицы, - и, как следствие, физиономии городов уподобились друг другу.

Раньше я не отдавала себе отчёт в том, что Франция прочно и основательно включена в русское культурное пространство. (В этом отношении это, наверно, самая русская из всех европейских стран, лучше всех освоенная носителями русской культуры, для них это своё пространство).

Я очень стремалась ехать во Францию, т.к. наслушалась баек о великодержавном шовинизме франкофонов, их нелюбви к международным языкам, о людях, заблудившихся в нелогичном Париже и пр. Но страна почему-то оказалась знакомой (familiar), мне понятна логика построения французских городов, я не чувствую себя потерянной. И это при том, что  я никогда особенно не интересовалась французской культурой, знаю про неё только то, что знает каждый, кто читал русскую литературу 19-20 вв. Я не знаю, чем объяснить такое dejá vu, кроме того, что все места, в которые я здесь попадаю, более менее освоены русской культурой, включены в её пространство.

 

К концу первого дня конференции я уже дошла до того,  что стала на четверть – на треть понимать франкоязычные доклады без знания языка. Благо, русскоязычному человеку, чтоб понимать литературоведческие термины по-французски, большого ума не надо: такие слова, как «жанр», «сюжет», «пейзаж» хорошо знакомы ему по родному языку. (Получается, что все русские литературоведческие термины – французского происхождения. А русская наука в целом? Тоже слеплена с французского образца? Местная университетская общественность по манере чтения лекций и манере поведения в свободное время сильно напоминает МГУ в его лучшие годы…)

Может быть  так, что Франция – некий универсальный российский идеал. Париж выглядит как Москва в будущем – если исходить из предпосылки, что будущее будет светлым.

 

***

Руан – город-сказка. После сурового Рейкьявика, где архитектура не важна, т.к. окружающая природа в любом случае даст ей сто очков вперёд, готические соборы, кривые средневековые дома с деревянными перектытиями и особняки с черепичными крышами кажутся чем-то уму непостижимым. В моём мире реальность такой быть не может. Скорее, местная архитектура относится к области сновидений. (Двубашенная готическая церковь в окружении цветущих вишен на фоне поросшей лесом меловой горы на берегу широкой реки – такие виды, скорее, ожидаешь увидеть во сне, а не в т.н. реальности!) В первый день я бегала по городу разинув рот, любовалась красивыми зданиями, в выборе дороги руководствовалась только своими эстетическими потребностями. (Они у меня, оказывается, уже так долго оставались неудовлетворёнными, что я в первый день впитывала в себя руанские виды как пересохшая земля – первый ливень).

Руан – это  сказка. Очень красивая сказка. Я не могу себе представить, как в этом городе можно жить обычной жизнью со всеми её перипетиями и огорчениями. У меня здесь нет никаких чувств, кроме упоения. Смущения нет; депрессии нет (некогда быть в депрессии, т.к. я целыми днями занята); нет привычного чувства, что  я не на своём месте, в чужом пиру. Даже странно, что эти чувства на время оставили меня.

Руан – сказка. А Рейкьявик – суровая реальность. Но я предпочитаю жить в реальности.

Может, дело в том, что я не знаю французского языка. Ég er stikkfrí.  (Я вне игры). Я бодро окунулась в руанские будни, езжу на автобусах из пригорода в пригород, но я – не часть здешней реальности, ведь я не имею возможности понимать её изнутри, - а в обратном случае я, может быть, сразу разглядела бы её тёмные стороны.

Отношения с французами складываются непривычным для меня образом: я постоянно встречаю людей, которые оказывают мне очень серьёзные услуги, фактически, спасают в трудных ситуациях – и не ждут взамен ни награды, ни благодарности. Как будто для них пустить постороннего человека в свою квартиру или подвезти его на машине до пригорода – сущий пустяк. От денег отказываются. (Московский житель за свою услугу стребовал бы деньги, а  исландец принял бы вознаграждение, не моргнув глазом, потому что «maður skal endurgjalda"(За всё надо расплачиваться). Когда я рассыпаюсь в благодарностях, уверяют, что не стОит. Я не чувствую по отношению к себе ни чопорности, ни высокомерия,  ни прицела чужих глаз, пытающихся сразу упрятать меня в какую-нибудь классификационную систему на одну из заранее данных полок. Я могу позволить себе быть самой собой – со всеми моими чудачествами.

Подозреваю, что это опять-таки связано с моим положением иностранца, стоящего вне привычных для местного населения категорий и правил. Stikkfrí. (Вне игры). С таких бессмысленно что-то требовать. Сирота в чужой стране (особенно, имеющий такой жалкий вид, как я)вызывает в людях естественные инстинкты: защищать и заботиться. (Это гипотеза. Я не знаю, является ли такое отношение следствием личностных факторов или проявлением какой-то универсальной стратегии человеческого поведения).

 

По поводу принципиального нетребования вознаграждения за добрые дела: у кого-то из мыслителей 17-18 века, то ли у Ларошфуко, то ли у Монтескье, была короткая сентенция о том, что надо научиться принимать подарки без смущения. Т.к. получать подарки может быть так же приятно, как и дарить. Судя по такой сентенции, для французов по крайней мере минувших эпох (по крайней мере, 17-18 вв.) делать дары было естественнее, чем принимать их.

С астрологической точки зрения Францией управляет Лев. Следовательно, здесь вполне можно ожидать такую «философию щедрости». (Очевидно, с такой т.зр. дарение подарков или совершение добрых дел – доказательство собственной силы и могущества, а принимание – наоборот, демонстрация своей пассивности, подчинённости, слабости. Принимаеттолько тот, кому самому нечего дать). Скандинавская жизненная философия «расплачиваться/платить за всё"  здесь кажется дикой.

 

Сегодня, 30 марта, во время дружеской беседы на банкете эта гипотеза подтвердилась. Действительно, во Франции предлагать человеку вознаграждение за широкий жест – оскорбление.

Для меня такая точка зрения уженепривычна. (Хотя я сама считаю бесстыдством требовать награды за помощь человеку в трудной ситуации).

Вопрос в том, как и насколько эта скандинавская жизненная философия «расплаты/оплаты» связана с протестантским менталитетом, или её корни в чём-нибудь другом. Сегодня на банкете я познакомилась с девушкой Таней Кудрявцевой из Питера, которая живёт в Тромсё, 10 лет была замужем за ортодоксальным норвежским протестантом и, как следствие, пропиталась философией «оплаты/расплаты» до мозга костей, пусть даже помимо своей воли. Когда нам подали очередное изысканное блюдо, она воскликнула: «Я не знаю, заслужила ли я такой банкет: я недостаточно старалась и писала свой доклад левой ногой!» Христианская уверенность в том, что за всё придётся расплачиваться, что дара богов – ни за что, просто так – не может быть по определению.

 

 

Как бы то ни было, я сомневаюсь в том, что смогу сделать даже самую прекрасную  (действительно прекрасную!) Францию частью своей реальности: здесь всё слишком красиво. Передозировка красоты ощущается буквально во всём: много уму непостижимых готических соборов с большим количеством арок, статуй и химер на башнях; много красивой изысканной еды, особенно пирожных; много способов готовить эту еду (в отличие от исландской кухни, где основной способ: сунуть кусок мяса в котёл и варить до посинения); много пленительных (не побоюсь этого слова!) пейзажей; пышный расцвет замороченнейших литературных теорий; неслыханная щедрость во всём. Опасность пресытиться этой красотой и изобилием, что греха таить, очень велика. Для реальной жизни человеку, в общем-то, не нужно столько красоты. Интересно, испытывают ли пресыщение те, для кого эта красота -  повседневное бытие, или они не чувствуют её избытка?

 

***
Identit
é nordique

Я пишу о том, что Франция – это сказка, а Исландия – это реальность. А на этой самой конференции мы только и знаем, что говорим об «imaginary North", „Nord utopique"  и пр. Что же после этого реальность, а что – утопия?

 

Сегодня на банкете Corinne, девушка из африканского государства Того, живущая в Париже, сказала: "I hateidentities. Now you are supposed to have so many identities that it has become complicated. When I’m asked about my identity, I answer: "I’m the child of my parents. Thats myidentity””.

Punсtum. В какой-то мере это правда. В понятии «идентичность» присутствует элемент принудительного классифицирования людей по полочкам, оценивания и обмеривания; слишком большое количество идентичностей мешает восприятию человека как уникальной личности.

По-моему, надо пересмотреть терминологию, связанную с понятием «идентичность», детализировать её и говорить уже, например, о «гиперидентичностях», «сверхидентичностях», «субидентичностях» и под. (Например, у человека может быть идентичность «сибиряк» или «ростовчанин», серхидентичность «русский», субидентичность «сибирский рокер» или «ростовский интеллигент», и прочая, и прочая. Разные суб-/ гипер-/ над- / под- идентичности, по логике вещей, должны оъединяться в иерархическую структуру).

 

***
Я занимаюсь проблемой национальной идентичности, поскольку у меня самой есть проблемы с определением своей национальной идентичности.

 

***
Ещё раз о красоте городов.

Мечта: вот бы создать особый сверхгород, в котором было бы собрано всё самое лучшее, что есть во всех других городах мира: и здания, и пейзажи, и культовые места. (Этот сверхгород находился бы, возможно, в параллельном мире). Например, чтобы в этом пространстве руанский собор с кружевной сетчатой готической башней стоял на фоне горы Эсья, а в долине под горой раскинулось бы Главное Здание МГУ с его садами и оградами. В сверхгороде может быть и метро, но в нём должны быть только красивые станции.

Правда, живым людям жить в Сверхгороде нельзя: для них чрезмерная доза красоты губительна. Он предназначен исключительно для душ, перешедших в другое измерение. Но живые могут видеть его в своих самых сладчайших снах.

 

 

 

 

Рейтинг: +1 320 просмотров
Комментарии (2)
Наталия Шиманская # 8 августа 2014 в 14:04 0
Понравилось. И стиль и сама зарисовка. Для меня, как для полного чайника в языках, не хватает, конечно, перевода отдельных строчек. Приходится шевелить извилинами и интуицию включать. Это плюс, значит браво автору дважды. :)) 50ba589c42903ba3fa2d8601ad34ba1e
Работник Неба # 8 августа 2014 в 19:03 0
Да, я иногда забываю давать подстрочный перевод с известных мне и неизвестных большинству языков.
Хотя, вроде бы, всё, что в тексте было написано по-исландски, переведено тут же. в скобках.
 
Проза, которую Вы не читали

 

Популярная проза за месяц
125
120
106
95
95
Подруги 11 ноября 2017 (Татьяна Петухова)
93
93
Повар Света 22 октября 2017 (Тая Кузмина)
92
91
91
86
86
83
79
76
73
71
70
69
Тёщин сон 3 ноября 2017 (Тая Кузмина)
63
63
62
60
59
Предзимье 31 октября 2017 (Виктор Лидин)
59
57
56
53
45
38