ГлавнаяВся прозаМалые формыНовеллы → ВОСПОМИНАНИЕ О СЧАСТЬЕ

 

ВОСПОМИНАНИЕ О СЧАСТЬЕ

26 февраля 2012 - Лариса Тарасова
article30402.jpg


 

 

                        За окном, распахнутым настежь, сияет и искрится солнечный, жаркий июль. Слива-терновник, обмытая только что пролившимся дождем, каждым своим темно-зеленым листом посылает в мое окно такой ослепительный сноп разноцветных лучей, что долго смотреть невозможно. Она сверкает, как новогодняя елка, эта слива, словно увешанная хрусталем, словно кто-то добрый и щедрый  насыпал ей сверху  в подставленные ветки-ладони горячего солнца, и каждый лист украсил рассыпанным блеском. Бушует лето. Свирепствует затяжными дождями, злится северными ветрами, неистовствует безжалостными ураганами. Недавно один такой залетный прогудел верхами, повыворачивал старые липы на бульваре и умчался на ту сторону реки, растеряв силу и ярость. Бушует лето. Жарит и ярится солнце.

 

 

 

                       До обеда пекло солнце.

                        К вечеру погода испортилась, появились тучи, их приволок западный ветер, и они висели, тяжелые и беременные, над полем, над домами, нагоняя тревогу, печаль и беспокойство. Обострились запахи, с поля долетел чей-то крик, потемнело. Поднялся ветер, захлопали ставни. Раскачалась ель за домом, тяжело завздыхала, зажаловалась, замахала широкими лапами и напустила в раскрытые окна таежного духа. В мезонине стала постукивать, побрякивать створка окна, а в соседнем саду ветром так раскачало молоденькую рябинку, что ее ветви бились в окно, словно просили о помощи, словно просили впустить ненадолго, словно просились спрятаться. Ветер стучал всем, чем придется, пошвыривая в оконные стекла то оторванную ветку, то горсть листьев, то первые капли начинающегося дождя. Стремительно и тревожно надвигалась ночь.

 

                     Чувство страха и неуверенности опять погнало меня наверх. Я вышла на балкон и стала всматриваться в безликую и тревожную темь. Капли дождя освежили. Я подставила ладони, набрала немного влаги и ею умылась, продолжая вглядываться. Наконец, черная туча разродилась дождем. Он сначала постучал, шумно зашелестел, потом затопотал, обрушился и пошел лить-поливать! Стена дождя почти скрыла свет фонаря на столбе у дома, осталось лишь смутное светлое пятно. Я смотрела в черную ночь. Ветер раскачивал фонарь, он, чуть видимый, мотался и жалобно попискивал, будто живой. Никого…. Я напрягала слух, зрение: ни шума мотора, ни света фар. Скорее бы он приехал! Дождь, ветер, ночь, а он едет откуда-то один, уставший. Я отвернулась от этой непонятливой ночи,  потом присела, устав постоянно прислушиваться.  «Сегодня он приедет. Сегодня. Приедет»,- твердила я про себя, как заклинание.

 

 

                    Полдесятого. Я чувствовала себя отупевшей от тревоги, усталости и одиночества. За окном шумел дождь, по-прежнему постукивала створка окна в мезонине. Внутри меня открылся новый орган, огромное ухо, которое прислушивалось, и прислушивалось, и прислушивалось: где же ты, единственный мой?! Пламя свечи слегка колебалось, где-то по комнатам гулял ветерок. Надо бы поспать. Я вздохнула, укрылась теплым шарфом, с ногами устроилась в стареньком кресле и засмотрелась на огонь. Пламя больше не качалось, оно горело ровно, будто нарисованное, и даже капли не стекали по свече. Перед глазами стояло мокрое ночное шоссе, дождь, заливающий ветровое стекло, Валерий в машине. «Он не лихачит, нет, - успокаивала я себя, - просто иногда отпускает руль, но не из бахвальства, привык так и делает это незаметно от меня, потому что я боюсь. Потом привыкла к этому и не замечала. Но сейчас он один, один, один».

 

                  Я представила его оживленное лицо, когда мы ехали к сыну. Что же Валерий мне тогда рассказывал? Смеялись мы чему-то? Не могу вспомнить, но ехали километров десять и смеялись, не переставая. Чему? Нет, не помню. Данила нас не ожидал в тот день, мы собрались и нагрянули неожиданно. Он выбежал к нам в белом халате и шапочке, бежал к нам, смешно подпрыгивая, выделывая ногами немыслимые антраша, подбежал, обхватил нас руками и пропел: «Дорогие мои старики! Дайте я вас сейчас расцелую!» На что Валерий ему, как всегда, строго выговорил: «Данил!» Боялся, видно, что я обижусь на «стариков». Смешной!  Мы пробыли у Данилы недолго. Он дежурил сутки, заменить его было некем, так что облизнулись мы, да и покатили назад, не солоно хлебавши, но страшно довольные чем-то. Еще и распевали дуэтом:

 

                                       Дорогая моя столица,

                                       Золотая моя Москва!

 

Мы ехали и пели только эти две строчки, остальные не вспоминались, ехали и пели, ехали и пели! Потом что-то там с колесом случилось. Мы вышли из машины и устроились пикником у недалеких елочек. Грибов насобирали и пекли их на костерке. И пели, и опять эту, про столицу. И смеялись чему-то, смеялись! Вот он опять повернулся ко мне, сверкая белозубой улыбкой. Удивительно крепкие у него зубы, не то, что мои. И опять не смотрит за дорогой, что-то говорит мне и гладит по голове. Как хорошо, как хорошо чувствовать его ласковые руки! Я открыла глаза: муж наяву стоял передо мной.

 

                     -  Оленька, Оленька, голубка.

                     -  Валера! Приехал! Наконец-то!  Как хорошо! А я спала?

                     -  Еще как! Я уж хотел тебя на руки брать да нести: спишь, сопишь себе и вовсю улыбаешься!

                     -  Я тебя видела, Лера.

                         Мы стояли, обнявшись, я со сна туго соображала, только изнутри шла радость, что все дома. Дома все. Хорошо.

                     -  Все, Оленька, иди спать. Пойдем-пойдем, пой-дем!

                     -  Ты же голодный с дороги.

                     -  Сам, я – сам все найду, не маленький. Ты еле на ногах стоишь. Спи, родная, я – дома. 

                                  

                        Было два часа ночи.

                        В другой жизни было.

 

 

 

 

© Copyright: Лариса Тарасова, 2012

Регистрационный номер №0030402

от 26 февраля 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0030402 выдан для произведения:


 

 

                        За окном, распахнутым настежь, сияет и искрится солнечный, жаркий июль. Слива-терновник, обмытая только что пролившимся дождем, каждым своим темно-зеленым листом посылает в мое окно такой ослепительный сноп разноцветных лучей, что долго смотреть невозможно. Она сверкает, как новогодняя елка, эта слива, словно увешанная хрусталем, словно кто-то добрый и щедрый  насыпал ей сверху  в подставленные ветки-ладони горячего солнца, и каждый лист украсил рассыпанным блеском. Бушует лето. Свирепствует затяжными дождями, злится северными ветрами, неистовствует безжалостными ураганами. Недавно один такой залетный прогудел верхами, повыворачивал старые липы на бульваре и умчался на ту сторону реки, растеряв силу и ярость. Бушует лето. Жарит и ярится солнце.

 

 

 

                       До обеда пекло солнце.

                        К вечеру погода испортилась, появились тучи, их приволок западный ветер, и они висели, тяжелые и беременные, над полем, над домами, нагоняя тревогу, печаль и беспокойство. Обострились запахи, с поля долетел чей-то крик, потемнело. Поднялся ветер, захлопали ставни. Раскачалась ель за домом, тяжело завздыхала, зажаловалась, замахала широкими лапами и напустила в раскрытые окна таежного духа. В мезонине стала постукивать, побрякивать створка окна, а в соседнем саду ветром так раскачало молоденькую рябинку, что ее ветви бились в окно, словно просили о помощи, словно просили впустить ненадолго, словно просились спрятаться. Ветер стучал всем, чем придется, пошвыривая в оконные стекла то оторванную ветку, то горсть листьев, то первые капли начинающегося дождя. Стремительно и тревожно надвигалась ночь.

 

                     Чувство страха и неуверенности опять погнало меня наверх. Я вышла на балкон и стала всматриваться в безликую и тревожную темь. Капли дождя освежили. Я подставила ладони, набрала немного влаги и ею умылась, продолжая вглядываться. Наконец, черная туча разродилась дождем. Он сначала постучал, шумно зашелестел, потом затопотал, обрушился и пошел лить-поливать! Стена дождя почти скрыла свет фонаря на столбе у дома, осталось лишь смутное светлое пятно. Я смотрела в черную ночь. Ветер раскачивал фонарь, он, чуть видимый, мотался и жалобно попискивал, будто живой. Никого…. Я напрягала слух, зрение: ни шума мотора, ни света фар. Скорее бы он приехал! Дождь, ветер, ночь, а он едет откуда-то один, уставший. Я отвернулась от этой непонятливой ночи,  потом присела, устав постоянно прислушиваться.  «Сегодня он приедет. Сегодня. Приедет»,- твердила я про себя, как заклинание.

 

 

                    Полдесятого. Я чувствовала себя отупевшей от тревоги, усталости и одиночества. За окном шумел дождь, по-прежнему постукивала створка окна в мезонине. Внутри меня открылся новый орган, огромное ухо, которое прислушивалось, и прислушивалось, и прислушивалось: где же ты, единственный мой?! Пламя свечи слегка колебалось, где-то по комнатам гулял ветерок. Надо бы поспать. Я вздохнула, укрылась теплым шарфом, с ногами устроилась в стареньком кресле и засмотрелась на огонь. Пламя больше не качалось, оно горело ровно, будто нарисованное, и даже капли не стекали по свече. Перед глазами стояло мокрое ночное шоссе, дождь, заливающий ветровое стекло, Валерий в машине. «Он не лихачит, нет, - успокаивала я себя, - просто иногда отпускает руль, но не из бахвальства, привык так и делает это незаметно от меня, потому что я боюсь. Потом привыкла к этому и не замечала. Но сейчас он один, один, один».

 

                  Я представила его оживленное лицо, когда мы ехали к сыну. Что же Валерий мне тогда рассказывал? Смеялись мы чему-то? Не могу вспомнить, но ехали километров десять и смеялись, не переставая. Чему? Нет, не помню. Данила нас не ожидал в тот день, мы собрались и нагрянули неожиданно. Он выбежал к нам в белом халате и шапочке, бежал к нам, смешно подпрыгивая, выделывая ногами немыслимые антраша, подбежал, обхватил нас руками и пропел: «Дорогие мои старики! Дайте я вас сейчас расцелую!» На что Валерий ему, как всегда, строго выговорил: «Данил!» Боялся, видно, что я обижусь на «стариков». Смешной!  Мы пробыли у Данилы недолго. Он дежурил сутки, заменить его было некем, так что облизнулись мы, да и покатили назад, не солоно хлебавши, но страшно довольные чем-то. Еще и распевали дуэтом:

 

                                       Дорогая моя столица,

                                       Золотая моя Москва!

 

Мы ехали и пели только эти две строчки, остальные не вспоминались, ехали и пели, ехали и пели! Потом что-то там с колесом случилось. Мы вышли из машины и устроились пикником у недалеких елочек. Грибов насобирали и пекли их на костерке. И пели, и опять эту, про столицу. И смеялись чему-то, смеялись! Вот он опять повернулся ко мне, сверкая белозубой улыбкой. Удивительно крепкие у него зубы, не то, что мои. И опять не смотрит за дорогой, что-то говорит мне и гладит по голове. Как хорошо, как хорошо чувствовать его ласковые руки! Я открыла глаза: муж наяву стоял передо мной.

 

                     -  Оленька, Оленька, голубка.

                     -  Валера! Приехал! Наконец-то!  Как хорошо! А я спала?

                     -  Еще как! Я уж хотел тебя на руки брать да нести: спишь, сопишь себе и вовсю улыбаешься!

                     -  Я тебя видела, Лера.

                         Мы стояли, обнявшись, я со сна туго соображала, только изнутри шла радость, что все дома. Дома все. Хорошо.

                     -  Все, Оленька, иди спать. Пойдем-пойдем, пой-дем!

                     -  Ты же голодный с дороги.

                     -  Сам, я – сам все найду, не маленький. Ты еле на ногах стоишь. Спи, родная, я – дома. 

                                  

                        Было два часа ночи.

                        В другой жизни было.

 

 

 

 

Рейтинг: +11 489 просмотров
Комментарии (16)
Марина Попова # 27 февраля 2012 в 13:16 +1
live3 buket3
Лариса Тарасова # 3 марта 2012 в 16:39 +1
Марина, спасибо! buket4
Стас Кордык # 3 марта 2012 в 16:02 +2
Лариса, я помню это с ави еще. Трогательно так написано korzina
Лариса Тарасова # 3 марта 2012 в 16:41 +1
Да, эта миниатюра всегда со мной. Она автобиографична. Всегда со мной. Спасибо, Стас.
Наталья Бугаре # 3 марта 2012 в 16:55 +2
А я опять плачу от пронзительных строк твоего воспоминания..навзрыд... cry2 buket4 Хорошая моя, и это надо пережить и как-то жить дальше. И только во снах видеть другую жизнь, или паралельный мир, где все живы и счастливы..Только во снах.. kata
Лариса Тарасова # 4 марта 2012 в 12:36 +1
Спасибо, Ната. Да. Так. korzina
Александр Русанов. # 4 марта 2012 в 19:52 +1
Лариса, как изумительно написано. Не часто в инете читаю ТАКУЮ прозу. И не дмайте, что я пытаюсь льстить. Не свойственно это мне. Если не понравилось, просто ухожу молча или критикую, а у вас даже прицепиться то не к чему, да и не хочется, после прочтения. Спасибо. buket3
Лариса Тарасова # 4 марта 2012 в 20:01 +2
Спасибо, Александр.
Марина Дементьева # 7 марта 2012 в 19:18 +1
Очень хороший слог, Лариса.
Написано профессионально, с душой.
Лариса Тарасова # 7 марта 2012 в 19:39 +1
Спасибо, Марина.
Владимир Дылевский # 16 марта 2012 в 17:16 +1
Лариса, buket3
Лариса Тарасова # 16 марта 2012 в 18:39 +1
Да, Володя. Спасибо.
Людмила Телякова # 27 августа 2012 в 15:15 +1
Лариса,дорогая! Прочитала со слезами на глазах.
Очень трогательно.
Лариса Тарасова # 27 августа 2012 в 17:43 +1
Уснет.
Пускай тоска моя уснет,
Когда улыбка промелькнет,
Когда она ко мне придет
Из сновидений.

Увы.
Тебя уж нет со мной давно.
А в мир распахнуто окно,
Где все так просто, и светло,
И без сомнений.

Люда. Спасибо.
Ольга Баранова # 8 ноября 2015 в 13:58 +1
Все проходит, и боль, и тоска, только память жива на века...

Напряженно.Тревожно.Грустно.
Лариса Тарасова # 8 ноября 2015 в 15:34 +1
Не проходит, Оля. Хоть и живу воспоминаниями.
Одиннадцатую годину отвела.
Спасибо.