ГлавнаяВся прозаМалые формыНовеллы → Петров и Сидоров - кто есть ху...

 

Петров и Сидоров - кто есть ху...

7 августа 2013 - Nina Lobanova

Петров и Сидоров - кто есть ху...

Наина

Мама у Сидорова работала учителем. Папа - директором школы, в которой существовали и мама , и Сидоров. Поэтому Сидоров постоянно находился между молотом и наковальней. Мама и папа требовали соблюдать школьные законы, одноклассники требовали их нарушать. Сидоров начал курить только для того, чтобы доказать им, что он не боится маму и папу. Когда мама учуяла от него запах, она сказала ему: " Раз ты уже начал курить, мерзавец, кури легально, но тока не на моих глазах - выходи на площадку. Врать ведь начнёшь".

Петров не любил Сидорова. Свою нелюбовь он не демонстрировал, но тайком стрелял в Сидорова алюминиевыми пульками из рогатки на занятиях в учебно- производственном комбинате. Это было очень часто и очень больно. И Сидоров начал втихомолку занятия пропускать .

 

 О чём и было незамедлительно сообщено маме Сидорова классным руководителем Марьванной.

Мама Сидорова и Марьванна не любили друг друга. Мама вела литературу и русский язык в классе своего сына. Каждую среду на ее уроке Марьванна заходила в кабинет сделать напоминание об обязательном посещении детьми учкомбината. Девочки ходили на практику в детский сад, мальчики в больницу. Такой был профиль. Марьванна боевито говорила им: " Ребята, не забудьте , что завтра - учкомбинат. Медики в больницу, педики в садик." Примерно с месяц мама Сидорова терпела "педиков". Но потом она не вынесла , нашла удобный момент и сказала Марьванне, кто такие вообще-то педики. Марьванна спохватилась, покраснела и, естественно, возненавидела маму Сидорова, хотя та понимала, что физики и химики не обязаны знать язык так, как словесники.

 

Вообще, в школе, как правило, химики, физики и словесники всегда недолюбливают друг друга, особенно если они только женщины. Таким образом, Сидорова и Марьванна тихо ненавидели друг друга.

Физику преподавал полный молодой человек в очках, обладающий исключительным даром юмора, и они с Сидоровой почти дружили. В расписании был один час, поделённый, в силу учебного плана, на них двоих. Одну неделю свой урок вела Сидорова, другую - свой урок давал физик.

 

Графически в расписании это отражалось в виде простой дроби с числами 1 и 2. Физик заходил в маленькую комнату отдыха, где висело расписание и говорил: " Кто сегодня сверху, ты или я?" Они хохотали и садились за маленький столик пить чай.

 

Самовар был кошмаром школы и комнаты отдыха. Весь мир давно уже пользовался электрическими чайниками, но Председатель Профкома считала, что они должны блюсти традиции, потому как самовар сближает. По этой причине она притащила этот жуткий прибор из своего дома и очень обижалась, если застукивала кого- либо в собственных кабинетах с собственными электрочайниками. Некоторые спасались от неё тем, что купили маленькие кипятильнички, которые было легко спрятать. Остальные же рассыпали заварку по полу и столу, ползали это собирать, ждали, когда  чудовище наконец закипит, чертыхались про себя, но традицию держали.

 

В школе был еще один физик - Человек С Багровым Лицом. Цвет лица объяснился довольно быстро. Он пришёл в школу после десяти лет работы на стройке. Работа на свежем воздухе приучила его к постоянному согреванию спиртным. Теперь он работал в теплом помещении, но привычка греться через равные промежутки времени, коими были здесь уроки, осталась. Именно он вел предмет у Сидорова – младшего. Заподозривши что-то и покопавшись с помощью учебника в знаниях сына, Сидорова , будучи дамой очень решительной и бескомпромиссной, зашла однажды в лаборантскую и сказала физику: " Вот что , любезный Такой Такоевич. Если вы не измените своих методов преподавания и отношение к работе, мне придется нанять для сына репетитора по физике, а оплачивать его мне будете вы. А ещё я пожалуюсь мужу, и он превратит вас обратно в строителя.».

 

Зато Сидорова обожала Историка. Если взять все компоненты, из которых складывается личность, получится, что ни одного ординарного не было. По национальности казах. Мощный интеллект, новаторское мышление, необычайная начитанность, юмор, весёлый нрав, энергия - всё это каким –то необычайным сплавом соединялось с такой же неординарной внешностью . Он был достаточно грузен, но с быстрой лёгкой походкой, лысоват в свои в общем нестарые годы, пришепётывал вследствие неправильных протезов, но самым необычным были его глаза. Один был нормальным, а другой сильно выпуклым. Сидорова подозревала, что история, рассказанная им о происхождении выпуклости, напрочь выдумана, но она прощала ему всё. История же заключалась в том, что с глазом произошли изменения после того, как на остановке он связался с хулиганами, вступившись за женщину, и его пырнули ножом шею как раз по линии глаза. Шрама на шее не было, но в историю все охотно верили. Возможно, потому, что он был на самом деле джентльмен, очень любовно относившийся к женщинам.  Не имея ни малейшего слуха и голоса, он постоянно что-то громко распевал, идя по школьным коридорам во время уроков.

 

Они с Сидоровой работали в одной параллели классов, и оба были классными руководителями. Но много общались они не только по этой причине. Сидорова, идя на урок и встречаясь на переплете лестницы с Историком, непременно сообщала ему какую - нибудь вычитанную ею острую фразу или анекдот. Оба разражались громким хохотом и расходились в противоположные стороны коридора.

 

Как классный руководитель он был чрезвычайно оригинален. Когда однажды Сидорова пожаловалась ему на одного из его подопечных, он наклонился к ней и тихонько спросил:"  Слушай, а кто это? » Сидорова малость опешила, потому что классы свои они вели уже по три года. Но потом решила, что он не виноват в школьном идиотизме, сделавшем из него классного руководителя.

 

 

Другим таким же штучным человеком в школе была Химик. Она была уже немолода . Ее судьба была необычной. Еврейка – сирота, удочеренная узбекской семьей в городе Ташкенте в годы войны, она имела два высших образования, что для тех лет было явлением исключительным. Но не это было главным. Сидоров – младший, учившийся у неё химии, знал предмет так, что, поступая в вуз, ни разу не открыл учебника и потом три года еще "ехал" на школьных знаниях. Какими таинственными способами она это делала, Сидорова понять, конечно , не могла. Химик была немногословным человеком. Но кое- что Сидорова все-таки ухватила . Сидя на педсовете и глядя на какую-нибудь выступающую молодую училку, Химик грустно говорила Сидоровой: « Как я ей завидую. Ей еще столько работать». Она рассказывала Сидоровой, что, когда к ним дома приходят какие- либо люди, ей очень хочется, чтобы они поскорее ушли и оставили ее наедине с ее работой.

 

А вот с литературой, которую у Сидорова – младшего вела Сидорова, ему приходилось туго. Молот и наковальня. С приходом Сидоровой в этот класс Петров ехидно сказал ему :" Ну, теперь у тебя одни пятерки будут». Но даже и не беря во внимание это заявление Петрова, Сидорова работала по – своему. Во - первых, она была хорошим предметником и полагала, что ее воспитанники должны смотреть на неё как кролики на удава, потому как раз ее мозг на уроке кипит, то они должны хотя бы не мешать ей. Если же кто – либо нарушал этот постулат, Сидорова , после нескольких предупреждающих нарушителя взглядов, просто говорила: " Встань! Пошёл вон!». Со временем, когда они уже кое- что поняли, , она добавляла к этому побудительному предложению еще и оценочное: " Пошел вон, поганка такая.» Странно, что никто ни разу не обиделся и не пожаловался на неё. Более того, если она забывала это сделать, кто – либо из старшеклассников ложился или пригибался на парту и добавлял: «....поганка такая…» Все прыскали втихушку, а Сидорова одобрительно подмигивала сказавшему.

 

Сидоров, разумеется , не избежал «поганки такой» и не раз был выдворяем Сидоровой с урока. Но это были ещё не все его неприятности с литературой. Опрос домашнего задания Сидорова начинала со своего сына, особенно когда она была уверена, что почти никто не готов к уроку. Она знала, что он готов, и она знала,что он ответит: " Я не готов»,- потому что он знал, что его одноклассники не готовы. Сидорова ставила ему двойку и после этого начинала спокойно опрашивать других. Дети сочувствовали Сидоровой, потому что она объяснила им как-то, что с каждой двойкой у неё происходит маленькое кровоизлияние в мозг.

 

Как-то раз, проводя опрос в одиннадцатом классе, Сидорова поставила уже восемь двоек. Понимая, что дальнейший ход дела бессмыслен, она положила ручку на стол, выпрямилась и сказала:" Три года назад я была в Петербурге ". В классе мгновенно наступила мертвая тишина , все подняли головы и уставились на Сидорову. Они уже знали, что сейчас что- то будет. Наслаждаясь моментом, Сидорова тянула:" В общем, была я в Эрмитаже , конечно. Ну вы же знаете, что такое Эрмитаж. Кто был в Эрмитаже? Ну неважно. Важно то, что там очень много больших, огромных, буквально на полстены, буквально под потолок, прекрасных плотен в залах живописи… Но мне почему – то понравилась одна мааааленькая картина. Я стояла около нее очень долго. Она такая неброская, висит где – то сбоку, за колонной. И изображение не объёмное, а плоскостное,. Без перспективы. Но почему –то я никак не могла от этой картины оторваться. Что- то меня там держало. Что-то не давало мне уйти»,- нагнетала Сидорова. В классе – ни звука …муха пролетит. Звенящая тишина. « И понимаете, какие – то ассоциации роились в моей голове, но какие?- продолжала Сидорова.- Я никак не могла схватить суть, понять, что же это такое. Видимо, мои ассоциации к тому времени еще не оформились. Знаете, как называлась эта картина? " Помолчав, Сидорова сообщила: « Звери мучают охотника».

 

Прозвучал взрыв хохота такой мощности, что из соседнего кабинета прибежала географичка и с завистью спросила:" Что тут у вас случилось?»

 

Вообще же, кроме Сидоровой, в школе было еще пять словесников. Словесники между собой никогда не дружили, в отличие от математиков, которых по численности было столько же.

 

Математиков объединяло, очевидно, малое количество выбора решений. Со словесниками дело обстояло гораздо сложнее. По негласному уговору они все делились на две касты: языковеды и литераторы. Литераторы в душе считали себя аристократией предмета, полагая, что языковеды - это люди ограниченные. Языковеды, где-то очень глубоко в душе признавая превосходство литераторов, внешние позиции сдавать не хотели. Когда они в силу обстоятельств объединялись для проверки сочинений, это проявлялось особенно сильно. Если какая- либо Аннаванна, проверяя сочинение, изрекала о писателе: « Терпеть не могу..." – Сидорова ставила на неё холодные глаза и без всякого промедления чеканила: "Вас к школе на пушечный выстрел подпускать нельзя». Понятно, что Анневанне любить Сидорову было просто не за что.

 

Зато Сидорову любили историки. Сидоров тоже был по специальности историком. Познакомились они еще в институте на какой-то студенческой вечеринке. Сидоров пригласил ее танцевать и спросил: " Ты читала Добермана Пинчера ?» « Нет», -  машинально ответила тогда ещё Несидорова.  За это он её и полюбил.

Она прощала ему даже его комплименты.« У тебя глаза с проблеском ума»,- говорил он ей. ( У Сидорова была склонность к книжным штампам). « Ты в темноте гораздо приятнее, чем днём, - сообщал Сидоров - и тут же поправлялся, - то есть я хотел сказать ещё красивее.»

 

Когда она стала Сидоровой и родила ему сына, Сидоров банально напился.

Её палата была на первом этаже. Детей в то времена держали в отдельных помещениях. Сидоров стоял под окном, а она подробно описывала ему, какой невиданной красоты у них ребенок, которого вот – вот должны были принести на кормление. Сидоров сиял. Сидорова - младшего принесли после сильного рёва. Личико у него было красное, сморщенное и всё залито слезами. Сидорова потом долго не могла простить мужу его сильно вытянувшееся при взгляде на сына лицо.

 

Когда Сидорова попыталась приучитьк работе  по дому, он сказал ей:" Сидорова Если тебе так нужно, я пойду на вокзал разгружать вагоны, заработаю эту десятку, чтобы ты отдала её уборщице и наконец успокоилась, но полы мыть не буду». И Сидорова от него отстала.

 

Когда Сидорову предложили директорство, Сидорова заявила: " Или директорство, или я».  Сидоров выбрал директорство.

 

В первый год, просыпаясь ночью, Сидорова видела, как он на кухне нянчит черта. Это означало, что он не успел сдать какой- либо отчет. " Обойдутся", - сонно говорила ленивая Сидорова и поворачивалась на другой бок. Но потом все же вставала и помогала ему сделать эту чертову бумагу.

Курировали школу две начальницы из гороно. Ольга Пантелеевна и Нина Михайловна. Для удобства Сидорова соединила их крест - накрест и называла Нина Пантелеевна.

 

 

 

 

 

Вообще по большому счету Сидорову надо было гнать из школы поганой метлой. Потому что над своими учениками она элементарно издевалась. Особенно когда они изучали поэзию. По методике преподавания заданное наизусть стихотворение она должна была опросить на уроке и идти дальше, оставив тему. На уроке больше трех человек не опросишь - это нудно. Выучили или нет остальные, узнать было уже невозможно. И Сидорова делала такой ход. Она говорила:» Ну раз это по программе наизусть, значит каждый должен сдать каждое.  Посему вот я внизу карандашом подписываю " - Брюсов " Юноша бледный…" . Все клетки в столбике должны быть заполнены . Неважно , какой оценкой, но пустых быть не должно.  Кто не сдаст, выставляется,  естественно, два. Можно исправить, но будет стоять уже рядом.»  Поскольку проверить Сидорову никому из них не приходило в голову, дети учили и сдавали. На переменках и после уроков к Сидоровой выстраивались длинные очереди. В очереди слышалось:" Ты любовную поэзию сдал? Неа, тока половину. А ты? А я уже философскую сдаю".  Сидорова сидела и ловила кайф. Находились  такие кадры, которые с несчастным видом подходили и признавались Сидоровой, что за всю жизнь, начиная с первого класса , не выучили ни одного стиха, потому как это свойство их памяти. Сидорова милосердно говорила: « Хорошо. Я тебя понимаю. Вот смотри. Все сдают тридцать стихов, а ты выучи одно, только одно».  Вот тут – то  он и попадался.

  

Иногда Сидорова отпрашивалась у детей в столовую или шла по школе по каким – либо делам . Рядом семенил  тот, кому надо было срочно сдать,  и рассказывал выученное. С некоторыми Сидорова ехала в одном трамвае в школу. Идя вместе с остановки , особенно зимой, в темноте, они  с самого раннего утра наслаждались жизнью - один сдавал, другая принимала.

 

 Прикрываясь программой, Сидорова  давала учить наизусть гораздо больше, чем это было нужно. При этом она говорила: " Лучше вообще не учи, чем плохо".  Ей надо было, чтобы в мозгу выработался   динамический стереотип, когда хорошо выученное уходит уже в подсознание и всплывает при необходимости.

 

Однажды она занималась с пятиклассником – осенником Ваней. Он был второгодник. И ему грозил третий год. Ваня  был из неблагополучной семьи и в школу практически не ходил. Все десять дней занятий Сидорова  ничего другого не делала, кроме  как учила  с ним наизусть два своих любимых  стихотворения: тютчевское « Есть в осени первоначальной» и пушкинскую « Элегию». « Безумных лет угасшее веселье мне тяжело, как смутное похмелье…»,- повторял Ваня. Сидорова сидела рядом с ним. Они зубрили по две строчки и потом их соединяли. Сидорова смотрела сбоку на грязные  ванины уши и представляла, как Ваня, будучи  взрослым, сидит в тюрьме и читает наизусть элегию. Она была уверена, что он  заучивает это на всю жизнь.  В сентябре Ваня пересел с последней парты на первую и перестал часто пропускать школу. Сидорова  велела ему прочитать оба стихотворения. Он их помнил.

 

 Одуревшие от безделья работники гороно придумывали для учителей всякого рода развлечения. В том числе конкурсы  театральных постановок к различным памятным датам. Причем проводилось это в помещении местного драмтеатра грандиозно и с размахом.  Такой конкурс проводился и к очередному юбилею Л. Н. Толстого. Учителям не разрешили даже выбрать что-то по вкусу и возможностям, а просто было назначено в каждую школу по одному произведению.

 

Сидоровой по этому реестру достался « Кавказский пленник».  Диалогов в рассказе нет, и она была в смятении . Прозлившись положенное время , Сидорова начала действовать. Она выбрала сцену торга.   Для музыкального сопровождения трагической ситуации Сидорова нашла не более не менее как отрывок из «Пер - Гюнта» Грига.

 

И вот под эту музыку в положенный день на сцене областного драмтеатра началось действо. «Абдул Мурат», «Кази-Мугамед»  и еще несколько «актеров» сидели на полу на кошме в убранной настоящими коврами» сакле» и ожесточенно и очень  громко спорили. По-казахски. Что они говорили, Сидорова знать не могла. Она только объяснила им  суть разговора и показала, как они должны это делать: как наклоняться друг к другу, цокать языком, жестикулировать, перебивать друг друга или говорить одновременно разом.( Сценку репетировали два месяца.) «Дина», тоже татарская девочка,(отличница и умница), молча заносила и ставила еду, лила из кувшина воду на руки «татарам».  «Жилин», с синяком под глазом, в колодке с цепью на ногах и в белоснежной рубашке, сидел на полу.

 

Из всей сценки на русском языке прозвучали только три реплики Жилина и две Абдул- Мурата. Но успех был потрясающий. Несмотря на то, что жюри сидело в этой исполненной трагизма сцене, согнувшись от смеха.

 

Со временем Сидорова стала замечать, что она становится невыносимой. То есть если раньше ее сосед- алкоголик постоянно попрекал ее тем, что она не похожа на учительницу, чему Сидорова была бесконечно рада, то в последнее время она ловила себя на совершенно обратных действиях. Например, сидя в кинотеатре и слыша бубнение в каком- либо месте, она поворачивалась и говорила решительным голосом: " Прекратите разговаривать!" Становясь по утрам на нижнюю ступеньку трамвая, Сидорова деловито командовала: " Товарищи,  проходим, быстренько- быстренько, вперед, давайте- давайте..." .И все в таком же роде.

Один таксист даже не взял с нее денег за проезд, узнав, что она училка. Причем он это вычислил по  репликам Сидоровой. Он сказал, что не возьмет с нее денег , только бы быстрей от нее избавиться, довезти и высадить. Сидорова ему не поверила - и совершенно напрасно. Доставив  ее по назначению, он решительно отказался от денег, мотивируя это тем, что он  держит данное  в начале поездки слово. « Докатилась» - подумала Сидорова.

 

Однажды она ехала в трамвае. Это был не час пик, и народу было немного. Сидорова сидела где-то посредине , а на самых передних сиденьях расположился  молодой человек с широким круглым красным лицом. Он вёз куда -то свою семью, жену и двоих детишек.

На остановке " Дом Кино" в открывшиеся впереди двери в трамвай стал подниматься бомж. Он был  очень грязный, но абсолютно трезвый. Когда он ступил на нижнюю ступеньку, красномордый парень  крикнул: " Куда лезешь? Выйди отсюда!" Бомж приостановился и начал нерешительно переступать ногами на месте, глядя на красномордого. Парень снова сказал:" Выйди, я тебе говорю!"

 

И тут Сидорова заорала на весь трамвай:" Знаешь чо? Ты купи себе трамвай и будешь в нём командовать! Нет, вы посмотрите, - разорялась Сидорова,- заведутся у человека какие- нибудь лишних десять тысяч в кармане, и он уже цены себе не сложит, и он уже Вася Пупкин и царь земли". И Сидорова продолжала орать что-то в том же духе. Трамвай сочувственно молчал. Интересно было то, что красномордый и его семья молчали тоже. Ни одной реплики . Более того, когда Сидорова наконец замолчала,а бомж благополучно уселся  на сиденье, кондуктор, подошедшая обилетить Сидорову , тихонько и доверительно сказала ей: " Он ему билет купил".

 

Одинокие старушки подсаживались к Сидоровой на остановках и печально поведывали о своих бедах.На улицах иногда с ней здоровались совершенно незнакомые ей дети. Сидорова  впадала в отчаяние.

Она пыталась с этим как-то бороться.

Если между учителями существовали не очень простые отношения, то между учениками и учителями были очень непростые отношения. Надо было как-то сочетать любовь к детям и их сопротивление этой любви. Со временем Сидорова научилась и этому.

 

Если же возникала необходимость, Сидорова садилась и говорила им: "  Вы, наверное, думаете, что учителя- это такие пришарахнутые идейные люди, которые говорят тока о духовной жизни, о политической ситуации в стране , терактах и бедных людях в Нигерии? Нет, конечно , об этом мы говорим тоже. Но самое главное, дорогие мои, самое главное… Открою вам секрет. Вот вы о ком говорите больше всего? Об учителях, конечно. А мы говорим о вас. И говорим примерно то, что и вы о нас. То есть как  одет, что любит покушать, где живет, с кем общается, какие глаза, какие уши и прочая и прочая» . Их это почему-то сильно потрясало… И как-то даже немного меняло в лучшую сторону.

 

. Сидоровым пришлось взять к себе на год племянника Сидоровой в связи с серьезной болезнью сестры, находящейся в больнице. Ребенка привезли из далекого уральского города. Мальчик учился в третьем классе, причем был второгодником. Он не был трудным ребенком. Безвольный и бесхарактерный, болтливый и веселый, абсолютно незлопамятный и добрый, тянувшийся всей душой к тому, кто проявлял к нему интерес и симпатию, он был почти заброшен в семье из-за накопившихся там жизненных проблем. Учение давалось ему трудно и по этой причине он к нему интереса не имел, к тому же им никто серьезно и не занимался.

 

Сидоровы быстренько записали его к одной хорошей учительнице в началке , и на следующий день они стали утром собираться в школу. Все Сидоровы выходили из дома утром в разное время. В этот день последней выходила Сидорова, которая и должна была посадить его в класс.

 

Нанося в утренней спешке последние штрихи, Сидорова вдруг обратила внимание, что мальчик не такой, как обычно. Обычно он был оживленным сразу же по просыпанию. Сейчас же он был молчалив, подавлен и даже угрюм. Во всем его облике были страх, смятение, беспокойство и неуверенность. Более того, он просто тосковал. Он уже был одет в темные школьные брюки и в белую по тогдашней установленной форме рубашку, но чего - то не хватало. До Сидоровой дошло: на нем не было пионерского галстука.

- Надевай галстук быстро и пошли, - сказала Сидорова.

- У меня нет галстука. Я не пионер, - ответил ребенок.

- Как не пионер? Почему?

- Меня не приняли в пионеры из-за поведения и учебы.

 

Сидорова рассвирипела. Здесь совершенно логично смотрелась бы   сцена из известного фильма   с Анатолием Ефремовичем и активисткой  Шурой в столовой. Потому что Сидорова издавала примерно такие же звуки, как Новосельцев.

А потом она. решительно и громко произнесла.

- Так, - сказала, - Сидорова. – Не приняли, говоришь?- Она с размаху ударила себя в грудь.- Я тебя принимаю в пионеры... Тащи галстуки. ( В доме валялось несколько галстуков Сидорова – младшего). Торжественно обещание помнишь?

 

- Помню, - забегал по дому счастливый ребенок. Никаких сомнений по поводу ритуала у него не возникало, он ни секунды не сомневался , что она правомочна его совершить. Она повязала на себя этот ошейник, он, стоя напротив, серьезнейшим образом проговорил торжественное обещание, отдал Сидоровой салют, и они, довольные, поплыли в школу. Всю дорогу своей болтовней он невыносимо мешал ей обдумывать ход урока.

 

© Copyright: Nina Lobanova, 2013

Регистрационный номер №0151709

от 7 августа 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0151709 выдан для произведения:

Петров и Сидоров - кто есть ху...

Наина

Мама у Сидорова работала учителем. Папа - директором школы, в которой существовали и мама , и Сидоров. Поэтому Сидоров постоянно находился между молотом и наковальней. Мама и папа требовали соблюдать школьные законы, одноклассники требовали их нарушать. Сидоров начал курить только для того, чтобы доказать им, что он не боится маму и папу. Когда мама учуяла от него запах, она сказала ему: " Раз ты уже начал курить, мерзавец, кури легально, но тока не на моих глазах - выходи на площадку. Врать ведь начнёшь".

Петров не любил Сидорова. Свою нелюбовь он не демонстрировал, но тайком стрелял в Сидорова алюминиевыми пульками из рогатки на занятиях в учебно- производственном комбинате. Это было очень часто и очень больно. И Сидоров начал втихомолку занятия пропускать .

 

 О чём и было незамедлительно сообщено маме Сидорова классным руководителем Марьванной.

Мама Сидорова и Марьванна не любили друг друга. Мама вела литературу и русский язык в классе своего сына. Каждую среду на ее уроке Марьванна заходила в кабинет сделать напоминание об обязательном посещении детьми учкомбината. Девочки ходили на практику в детский сад, мальчики в больницу. Такой был профиль. Марьванна боевито говорила им: " Ребята, не забудьте , что завтра - учкомбинат. Медики в больницу, педики в садик." Примерно с месяц мама Сидорова терпела "педиков". Но потом она не вынесла , нашла удобный момент и сказала Марьванне, кто такие вообще-то педики. Марьванна спохватилась, покраснела и, естественно, возненавидела маму Сидорова, хотя та понимала, что физики и химики не обязаны знать язык так, как словесники.

 

Вообще, в школе, как правило, химики, физики и словесники всегда недолюбливают друг друга, особенно если они только женщины. Таким образом, Сидорова и Марьванна тихо ненавидели друг друга.

Физику преподавал полный молодой человек в очках, обладающий исключительным даром юмора, и они с Сидоровой почти дружили. В расписании был один час, поделённый, в силу учебного плана, на них двоих. Одну неделю свой урок вела Сидорова, другую - свой урок давал физик.

 

Графически в расписании это отражалось в виде простой дроби с числами 1 и 2. Физик заходил в маленькую комнату отдыха, где висело расписание и говорил: " Кто сегодня сверху, ты или я?" Они хохотали и садились за маленький столик пить чай.

 

Самовар был кошмаром школы и комнаты отдыха. Весь мир давно уже пользовался электрическими чайниками, но Председатель Профкома считала, что они должны блюсти традиции, потому как самовар сближает. По этой причине она притащила этот жуткий прибор из своего дома и очень обижалась, если застукивала кого- либо в собственных кабинетах с собственными электрочайниками. Некоторые спасались от неё тем, что купили маленькие кипятильнички, которые было легко спрятать. Остальные же рассыпали заварку по полу и столу, ползали это собирать, ждали, когда  чудовище наконец закипит, чертыхались про себя, но традицию держали.

 

В школе был еще один физик - Человек С Багровым Лицом. Цвет лица объяснился довольно быстро. Он пришёл в школу после десяти лет работы на стройке. Работа на свежем воздухе приучила его к постоянному согреванию спиртным. Теперь он работал в теплом помещении, но привычка греться через равные промежутки времени, коими были здесь уроки, осталась. Именно он вел предмет у Сидорова – младшего. Заподозривши что-то и покопавшись с помощью учебника в знаниях сына, Сидорова , будучи дамой очень решительной и бескомпромиссной, зашла однажды в лаборантскую и сказала физику: " Вот что , любезный Такой Такоевич. Если вы не измените своих методов преподавания и отношение к работе, мне придется нанять для сына репетитора по физике, а оплачивать его мне будете вы. А ещё я пожалуюсь мужу, и он превратит вас обратно в строителя.».

 

Зато Сидорова обожала Историка. Если взять все компоненты, из которых складывается личность, получится, что ни одного ординарного не было. По национальности казах. Мощный интеллект, новаторское мышление, необычайная начитанность, юмор, весёлый нрав, энергия - всё это каким –то необычайным сплавом соединялось с такой же неординарной внешностью . Он был достаточно грузен, но с быстрой лёгкой походкой, лысоват в свои в общем нестарые годы, пришепётывал вследствие неправильных протезов, но самым необычным были его глаза. Один был нормальным, а другой сильно выпуклым. Сидорова подозревала, что история, рассказанная им о происхождении выпуклости, напрочь выдумана, но она прощала ему всё. История же заключалась в том, что с глазом произошли изменения после того, как на остановке он связался с хулиганами, вступившись за женщину, и его пырнули ножом шею как раз по линии глаза. Шрама на шее не было, но в историю все охотно верили. Возможно, потому, что он был на самом деле джентльмен, очень любовно относившийся к женщинам.  Не имея ни малейшего слуха и голоса, он постоянно что-то громко распевал, идя по школьным коридорам во время уроков.

 

Они с Сидоровой работали в одной параллели классов, и оба были классными руководителями. Но много общались они не только по этой причине. Сидорова, идя на урок и встречаясь на переплете лестницы с Историком, непременно сообщала ему какую - нибудь вычитанную ею острую фразу или анекдот. Оба разражались громким хохотом и расходились в противоположные стороны коридора.

 

Как классный руководитель он был чрезвычайно оригинален. Когда однажды Сидорова пожаловалась ему на одного из его подопечных, он наклонился к ней и тихонько спросил:"  Слушай, а кто это? » Сидорова малость опешила, потому что классы свои они вели уже по три года. Но потом решила, что он не виноват в школьном идиотизме, сделавшем из него классного руководителя.

 

 

Другим таким же штучным человеком в школе была Химик. Она была уже немолода . Ее судьба была необычной. Еврейка – сирота, удочеренная узбекской семьей в городе Ташкенте в годы войны, она имела два высших образования, что для тех лет было явлением исключительным. Но не это было главным. Сидоров – младший, учившийся у неё химии, знал предмет так, что, поступая в вуз, ни разу не открыл учебника и потом три года еще "ехал" на школьных знаниях. Какими таинственными способами она это делала, Сидорова понять, конечно , не могла. Химик была немногословным человеком. Но кое- что Сидорова все-таки ухватила . Сидя на педсовете и глядя на какую-нибудь выступающую молодую училку, Химик грустно говорила Сидоровой: « Как я ей завидую. Ей еще столько работать». Она рассказывала Сидоровой, что, когда к ним дома приходят какие- либо люди, ей очень хочется, чтобы они поскорее ушли и оставили ее наедине с ее работой.

 

А вот с литературой, которую у Сидорова – младшего вела Сидорова, ему приходилось туго. Молот и наковальня. С приходом Сидоровой в этот класс Петров ехидно сказал ему :" Ну, теперь у тебя одни пятерки будут». Но даже и не беря во внимание это заявление Петрова, Сидорова работала по – своему. Во - первых, она была хорошим предметником и полагала, что ее воспитанники должны смотреть на неё как кролики на удава, потому как раз ее мозг на уроке кипит, то они должны хотя бы не мешать ей. Если же кто – либо нарушал этот постулат, Сидорова , после нескольких предупреждающих нарушителя взглядов, просто говорила: " Встань! Пошёл вон!». Со временем, когда они уже кое- что поняли, , она добавляла к этому побудительному предложению еще и оценочное: " Пошел вон, поганка такая.» Странно, что никто ни разу не обиделся и не пожаловался на неё. Более того, если она забывала это сделать, кто – либо из старшеклассников ложился или пригибался на парту и добавлял: «....поганка такая…» Все прыскали втихушку, а Сидорова одобрительно подмигивала сказавшему.

 

Сидоров, разумеется , не избежал «поганки такой» и не раз был выдворяем Сидоровой с урока. Но это были ещё не все его неприятности с литературой. Опрос домашнего задания Сидорова начинала со своего сына, особенно когда она была уверена, что почти никто не готов к уроку. Она знала, что он готов, и она знала,что он ответит: " Я не готов»,- потому что он знал, что его одноклассники не готовы. Сидорова ставила ему двойку и после этого начинала спокойно опрашивать других. Дети сочувствовали Сидоровой, потому что она объяснила им как-то, что с каждой двойкой у неё происходит маленькое кровоизлияние в мозг.

 

Как-то раз, проводя опрос в одиннадцатом классе, Сидорова поставила уже восемь двоек. Понимая, что дальнейший ход дела бессмыслен, она положила ручку на стол, выпрямилась и сказала:" Три года назад я была в Петербурге ". В классе мгновенно наступила мертвая тишина , все подняли головы и уставились на Сидорову. Они уже знали, что сейчас что- то будет. Наслаждаясь моментом, Сидорова тянула:" В общем, была я в Эрмитаже , конечно. Ну вы же знаете, что такое Эрмитаж. Кто был в Эрмитаже? Ну неважно. Важно то, что там очень много больших, огромных, буквально на полстены, буквально под потолок, прекрасных плотен в залах живописи… Но мне почему – то понравилась одна мааааленькая картина. Я стояла около нее очень долго. Она такая неброская, висит где – то сбоку, за колонной. И изображение не объёмное, а плоскостное,. Без перспективы. Но почему –то я никак не могла от этой картины оторваться. Что- то меня там держало. Что-то не давало мне уйти»,- нагнетала Сидорова. В классе – ни звука …муха пролетит. Звенящая тишина. « И понимаете, какие – то ассоциации роились в моей голове, но какие?- продолжала Сидорова.- Я никак не могла схватить суть, понять, что же это такое. Видимо, мои ассоциации к тому времени еще не оформились. Знаете, как называлась эта картина? " Помолчав, Сидорова сообщила: « Звери мучают охотника».

 

Прозвучал взрыв хохота такой мощности, что из соседнего кабинета прибежала географичка и с завистью спросила:" Что тут у вас случилось?»

 

Вообще же, кроме Сидоровой, в школе было еще пять словесников. Словесники между собой никогда не дружили, в отличие от математиков, которых по численности было столько же.

 

Математиков объединяло, очевидно, малое количество выбора решений. Со словесниками дело обстояло гораздо сложнее. По негласному уговору они все делились на две касты: языковеды и литераторы. Литераторы в душе считали себя аристократией предмета, полагая, что языковеды - это люди ограниченные. Языковеды, где-то очень глубоко в душе признавая превосходство литераторов, внешние позиции сдавать не хотели. Когда они в силу обстоятельств объединялись для проверки сочинений, это проявлялось особенно сильно. Если какая- либо Аннаванна, проверяя сочинение, изрекала о писателе: « Терпеть не могу..." – Сидорова ставила на неё холодные глаза и без всякого промедления чеканила: "Вас к школе на пушечный выстрел подпускать нельзя». Понятно, что Анневанне любить Сидорову было просто не за что.

 

Зато Сидорову любили историки. Сидоров тоже был по специальности историком. Познакомились они еще в институте на какой-то студенческой вечеринке. Сидоров пригласил ее танцевать и спросил: " Ты читала Добермана Пинчера ?» « Нет», -  машинально ответила тогда ещё Несидорова.  За это он её и полюбил.

Она прощала ему даже его комплименты.« У тебя глаза с проблеском ума»,- говорил он ей. ( У Сидорова была склонность к книжным штампам). « Ты в темноте гораздо приятнее, чем днём, - сообщал Сидоров - и тут же поправлялся, - то есть я хотел сказать ещё красивее.»

 

Когда она стала Сидоровой и родила ему сына, Сидоров банально напился.

Её палата была на первом этаже. Детей в то времена держали в отдельных помещениях. Сидоров стоял под окном, а она подробно описывала ему, какой невиданной красоты у них ребенок, которого вот – вот должны были принести на кормление. Сидоров сиял. Сидорова - младшего принесли после сильного рёва. Личико у него было красное, сморщенное и всё залито слезами. Сидорова потом долго не могла простить мужу его сильно вытянувшееся при взгляде на сына лицо.

 

Когда Сидорова попыталась приучитьк работе  по дому, он сказал ей:" Сидорова Если тебе так нужно, я пойду на вокзал разгружать вагоны, заработаю эту десятку, чтобы ты отдала её уборщице и наконец успокоилась, но полы мыть не буду». И Сидорова от него отстала.

 

Когда Сидорову предложили директорство, Сидорова заявила: " Или директорство, или я».  Сидоров выбрал директорство.

 

В первый год, просыпаясь ночью, Сидорова видела, как он на кухне нянчит черта. Это означало, что он не успел сдать какой- либо отчет. " Обойдутся", - сонно говорила ленивая Сидорова и поворачивалась на другой бок. Но потом все же вставала и помогала ему сделать эту чертову бумагу.

Курировали школу две начальницы из гороно. Ольга Пантелеевна и Нина Михайловна. Для удобства Сидорова соединила их крест - накрест и называла Нина Пантелеевна.

 

 

 

 

 

Вообще по большому счету Сидорову надо было гнать из школы поганой метлой. Потому что над своими учениками она элементарно издевалась. Особенно когда они изучали поэзию. По методике преподавания заданное наизусть стихотворение она должна была опросить на уроке и идти дальше, оставив тему. На уроке больше трех человек не опросишь - это нудно. Выучили или нет остальные, узнать было уже невозможно. И Сидорова делала такой ход. Она говорила:» Ну раз это по программе наизусть, значит каждый должен сдать каждое.  Посему вот я внизу карандашом подписываю " - Брюсов " Юноша бледный…" . Все клетки в столбике должны быть заполнены . Неважно , какой оценкой, но пустых быть не должно.  Кто не сдаст, выставляется,  естественно, два. Можно исправить, но будет стоять уже рядом.»  Поскольку проверить Сидорову никому из них не приходило в голову, дети учили и сдавали. На переменках и после уроков к Сидоровой выстраивались длинные очереди. В очереди слышалось:" Ты любовную поэзию сдал? Неа, тока половину. А ты? А я уже философскую сдаю".  Сидорова сидела и ловила кайф. Находились  такие кадры, которые с несчастным видом подходили и признавались Сидоровой, что за всю жизнь, начиная с первого класса , не выучили ни одного стиха, потому как это свойство их памяти. Сидорова милосердно говорила: « Хорошо. Я тебя понимаю. Вот смотри. Все сдают тридцать стихов, а ты выучи одно, только одно».  Вот тут – то  он и попадался.

  

Иногда Сидорова отпрашивалась у детей в столовую или шла по школе по каким – либо делам . Рядом семенил  тот, кому надо было срочно сдать,  и рассказывал выученное. С некоторыми Сидорова ехала в одном трамвае в школу. Идя вместе с остановки , особенно зимой, в темноте, они  с самого раннего утра наслаждались жизнью - один сдавал, другая принимала.

 

 Прикрываясь программой, Сидорова  давала учить наизусть гораздо больше, чем это было нужно. При этом она говорила: " Лучше вообще не учи, чем плохо".  Ей надо было, чтобы в мозгу выработался   динамический стереотип, когда хорошо выученное уходит уже в подсознание и всплывает при необходимости.

 

Однажды она занималась с пятиклассником – осенником Ваней. Он был второгодник. И ему грозил третий год. Ваня  был из неблагополучной семьи и в школу практически не ходил. Все десять дней занятий Сидорова  ничего другого не делала, кроме  как учила  с ним наизусть два своих любимых  стихотворения: тютчевское « Есть в осени первоначальной» и пушкинскую « Элегию». « Безумных лет угасшее веселье мне тяжело, как смутное похмелье…»,- повторял Ваня. Сидорова сидела рядом с ним. Они зубрили по две строчки и потом их соединяли. Сидорова смотрела сбоку на грязные  ванины уши и представляла, как Ваня, будучи  взрослым, сидит в тюрьме и читает наизусть элегию. Она была уверена, что он  заучивает это на всю жизнь.  В сентябре Ваня пересел с последней парты на первую и перестал часто пропускать школу. Сидорова  велела ему прочитать оба стихотворения. Он их помнил.

 

 Одуревшие от безделья работники гороно придумывали для учителей всякого рода развлечения. В том числе конкурсы  театральных постановок к различным памятным датам. Причем проводилось это в помещении местного драмтеатра грандиозно и с размахом.  Такой конкурс проводился и к очередному юбилею Л. Н. Толстого. Учителям не разрешили даже выбрать что-то по вкусу и возможностям, а просто было назначено в каждую школу по одному произведению.

 

Сидоровой по этому реестру достался « Кавказский пленник».  Диалогов в рассказе нет, и она была в смятении . Прозлившись положенное время , Сидорова начала действовать. Она выбрала сцену торга.   Для музыкального сопровождения трагической ситуации Сидорова нашла не более не менее как отрывок из «Пер - Гюнта» Грига.

 

И вот под эту музыку в положенный день на сцене областного драмтеатра началось действо. «Абдул Мурат», «Кази-Мугамед»  и еще несколько «актеров» сидели на полу на кошме в убранной настоящими коврами» сакле» и ожесточенно и очень  громко спорили. По-казахски. Что они говорили, Сидорова знать не могла. Она только объяснила им  суть разговора и показала, как они должны это делать: как наклоняться друг к другу, цокать языком, жестикулировать, перебивать друг друга или говорить одновременно разом.( Сценку репетировали два месяца.) «Дина», тоже татарская девочка,(отличница и умница), молча заносила и ставила еду, лила из кувшина воду на руки «татарам».  «Жилин», с синяком под глазом, в колодке с цепью на ногах и в белоснежной рубашке, сидел на полу.

 

Из всей сценки на русском языке прозвучали только три реплики Жилина и две Абдул- Мурата. Но успех был потрясающий. Несмотря на то, что жюри сидело в этой исполненной трагизма сцене, согнувшись от смеха.

 

Со временем Сидорова стала замечать, что она становится невыносимой. То есть если раньше ее сосед- алкоголик постоянно попрекал ее тем, что она не похожа на учительницу, чему Сидорова была бесконечно рада, то в последнее время она ловила себя на совершенно обратных действиях. Например, сидя в кинотеатре и слыша бубнение в каком- либо месте, она поворачивалась и говорила решительным голосом: " Прекратите разговаривать!" Становясь по утрам на нижнюю ступеньку трамвая, Сидорова деловито командовала: " Товарищи,  проходим, быстренько- быстренько, вперед, давайте- давайте..." .И все в таком же роде.

Один таксист даже не взял с нее денег за проезд, узнав, что она училка. Причем он это вычислил по  репликам Сидоровой. Он сказал, что не возьмет с нее денег , только бы быстрей от нее избавиться, довезти и высадить. Сидорова ему не поверила - и совершенно напрасно. Доставив  ее по назначению, он решительно отказался от денег, мотивируя это тем, что он  держит данное  в начале поездки слово. « Докатилась» - подумала Сидорова.

 

Однажды она ехала в трамвае. Это был не час пик, и народу было немного. Сидорова сидела где-то посредине , а на самых передних сиденьях расположился  молодой человек с широким круглым красным лицом. Он вёз куда -то свою семью, жену и двоих детишек.

На остановке " Дом Кино" в открывшиеся впереди двери в трамвай стал подниматься бомж. Он был  очень грязный, но абсолютно трезвый. Когда он ступил на нижнюю ступеньку, красномордый парень  крикнул: " Куда лезешь? Выйди отсюда!" Бомж приостановился и начал нерешительно переступать ногами на месте, глядя на красномордого. Парень снова сказал:" Выйди, я тебе говорю!"

 

И тут Сидорова заорала на весь трамвай:" Знаешь чо? Ты купи себе трамвай и будешь в нём командовать! Нет, вы посмотрите, - разорялась Сидорова,- заведутся у человека какие- нибудь лишних десять тысяч в кармане, и он уже цены себе не сложит, и он уже Вася Пупкин и царь земли". И Сидорова продолжала орать что-то в том же духе. Трамвай сочувственно молчал. Интересно было то, что красномордый и его семья молчали тоже. Ни одной реплики . Более того, когда Сидорова наконец замолчала,а бомж благополучно уселся  на сиденье, кондуктор, подошедшая обилетить Сидорову , тихонько и доверительно сказала ей: " Он ему билет купил".

 

Одинокие старушки подсаживались к Сидоровой на остановках и печально поведывали о своих бедах.На улицах иногда с ней здоровались совершенно незнакомые ей дети. Сидорова  впадала в отчаяние.

Она пыталась с этим как-то бороться.

Если между учителями существовали не очень простые отношения, то между учениками и учителями были очень непростые отношения. Надо было как-то сочетать любовь к детям и их сопротивление этой любви. Со временем Сидорова научилась и этому.

 

Если же возникала необходимость, Сидорова садилась и говорила им: "  Вы, наверное, думаете, что учителя- это такие пришарахнутые идейные люди, которые говорят тока о духовной жизни, о политической ситуации в стране , терактах и бедных людях в Нигерии? Нет, конечно , об этом мы говорим тоже. Но самое главное, дорогие мои, самое главное… Открою вам секрет. Вот вы о ком говорите больше всего? Об учителях, конечно. А мы говорим о вас. И говорим примерно то, что и вы о нас. То есть как  одет, что любит покушать, где живет, с кем общается, какие глаза, какие уши и прочая и прочая» . Их это почему-то сильно потрясало… И как-то даже немного меняло в лучшую сторону.

 

. Сидоровым пришлось взять к себе на год племянника Сидоровой в связи с серьезной болезнью сестры, находящейся в больнице. Ребенка привезли из далекого уральского города. Мальчик учился в третьем классе, причем был второгодником. Он не был трудным ребенком. Безвольный и бесхарактерный, болтливый и веселый, абсолютно незлопамятный и добрый, тянувшийся всей душой к тому, кто проявлял к нему интерес и симпатию, он был почти заброшен в семье из-за накопившихся там жизненных проблем. Учение давалось ему трудно и по этой причине он к нему интереса не имел, к тому же им никто серьезно и не занимался.

 

Сидоровы быстренько записали его к одной хорошей учительнице в началке , и на следующий день они стали утром собираться в школу. Все Сидоровы выходили из дома утром в разное время. В этот день последней выходила Сидорова, которая и должна была посадить его в класс.

 

Нанося в утренней спешке последние штрихи, Сидорова вдруг обратила внимание, что мальчик не такой, как обычно. Обычно он был оживленным сразу же по просыпанию. Сейчас же он был молчалив, подавлен и даже угрюм. Во всем его облике были страх, смятение, беспокойство и неуверенность. Более того, он просто тосковал. Он уже был одет в темные школьные брюки и в белую по тогдашней установленной форме рубашку, но чего - то не хватало. До Сидоровой дошло: на нем не было пионерского галстука.

- Надевай галстук быстро и пошли, - сказала Сидорова.

- У меня нет галстука. Я не пионер, - ответил ребенок.

- Как не пионер? Почему?

- Меня не приняли в пионеры из-за поведения и учебы.

 

Сидорова рассвирипела. Здесь совершенно логично смотрелась бы   сцена из известного фильма   с Анатолием Ефремовичем и активисткой  Шурой в столовой. Потому что Сидорова издавала примерно такие же звуки, как Новосельцев.

А потом она. решительно и громко произнесла.

- Так, - сказала, - Сидорова. – Не приняли, говоришь?- Она с размаху ударила себя в грудь.- Я тебя принимаю в пионеры... Тащи галстуки. ( В доме валялось несколько галстуков Сидорова – младшего). Торжественно обещание помнишь?

 

- Помню, - забегал по дому счастливый ребенок. Никаких сомнений по поводу ритуала у него не возникало, он ни секунды не сомневался , что она правомочна его совершить. Она повязала на себя этот ошейник, он, стоя напротив, серьезнейшим образом проговорил торжественное обещание, отдал Сидоровой салют, и они, довольные, поплыли в школу. Всю дорогу своей болтовней он невыносимо мешал ей обдумывать ход урока.

 

Рейтинг: 0 322 просмотра
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!