ГлавнаяПрозаКрупные формыПовести → Три_Пить_Их часть_3 B U G S (Жучки)_2

Три_Пить_Их часть_3 B U G S (Жучки)_2

article49108.jpg


– Да Конон “на коне прискакал”! Спи! – хихикнул Голова.

– На чём прискакал? – переспросил голос из спальни.

– Того, эта, на невесте, – буркнул Голова и от досады плюнул. Не дури, дура, голову! – А себе под нос: – Так и заразиться идиотией недолго, – и направился в закрома.

 

Чего только в закромах было не найти! Даже у некогда огромного Советского Союза не существовало подобных, пусть маленьких, но реальных закромов. На полках вдоль стены, в потайном шкафу хранились истинные деликатесы для каждого, кто не прочь “догнаться” среди ночи и знающих толк в вещах, как: неразбавленный спирт-денатурат в немереных количествах с запахом корчащегося утреннего похмелья, с примесью наступающей слепоты и смерти; самогон – в пределах от произведённого из птичьего помёта до подделки, обычного спирта, разбавленного водой с добавками, придающими свойственный ему запах; дешёвые вина с самыми отвратительными букетами запахов – всё хранилось в таре любой конфигурации; коньяк, водка, шампанское всех сортов – и заграничных, в том числе – для личной утехи в исключительный праздник. Исключительным праздником Голова считал появление в его доме тёщи, почитая маму до смерти. Хранящееся обилие всевозможных напитков стопроцентно покрывалось обилием закуски, хранимой исключительно для личных целей. У клиентов, подобных Михаилу Михайловичу, – а они и составляли исключительно подобную клиентуру, закуска вызывала финансовую панику и никогда не пользовалась спросом.

 

Кто-кто, а Голова на то и был голова, решив: сдачи не давать! Он взял с полки бутылку самогона, но передумал и заменил двумя бутылками вина. “Дам одну. Если будет бунтовать, попрепираюсь и, если ни в какую, всучу вторую бутылку. Женится он! – Голова хмыкнул и повёл головой. – Сейчас примешь подружку!”

Ожидание томило Михаила Михайловича. Он напряжённо гипнотизировал дверь. Дверь тихо приоткрылась. В дверном проёме показалась долгожданная бутылка. Он схватил её и бросился бежать. Голова посмотрел вслед и подумал: “Ты-ы-ы-ы, по подружке изголодался человечишка!” Что Голова подумал ещё, тут уж кто его знает: дверь закрылась.

 

В нетерпении Михаил Михайлович вернулся к себе. Сосед по комнате спал. Посмотрел он на бутылку, на спящего соседа, и открытость души Михаила Михайловича поостыла. Время поджимало. В два приёма он опорожнил бутылку. Снова подставил ладошку ко рту, дыхнул, понюхал. Запах пришёлся по вкусу: “Не выветрится, пока доберусь”. Возникла закавыка: с чем идти? “Никудышно вытанцовывается!.. С пустыми руками. Эта! – озарило его. Михаил Михайлович бросился к дипломату. – Куда ж она запропастилась-то? – Он загадочно посмотрел на отвёртку, мечтательно перевёл взгляд в тёмное окно: – То-та! – Глаза его блестели, и он с таинственным видом остался удовлетворён собой.

 

По пути к даме сердца Михаил Михайлович нахваливался за сообразительность: “Я молодчага!.. Она скажет: знаете, у меня как раз телевизор сломался, а отвёртки нет. Всё обыскалась, нет. А я скажу, как настоящий джентльмен, – вот! – доставая из кармана отвёртку. Счастливая баба затанцует по радости и поставит на стол бутылку. Сама пить не станет, закусывать ей, припожалуй, ни к чему, а будет, не мигая, таращить глаза, как я потяну из горлышка”. Михаил Михайлович закатил и сморщил в улыбке глаза от блаженства.

 

Дверь дамы сердца оказалась запертой. Михаил Михайлович насторожился: “К чему бы?” – и, поморгав, постучал рукояткой отвёртки в дверь. Прислушался. С той стороны не доносилось ни звука. С этой стороны двери по коридору разносилось сиплое дыхание встревожившегося Михаила Михайловича. Дверь всё не открывалась, и ему пришлось постучать в настойчиво пятый раз.

 

– Кто тут?! – раздался взволнованный и настороженный голос.

– Эта... Отомкните!

– А ну-ка, давай, чеши отсюда. Сейчас милицию позову! – пригрозил женский голос.

– Как? А отвёртка?.. Зачем я, эта, её тащил?

 

За дверью молчали. Молчал и Михаил Михайлович, приложив ухо к двери.

– Эта, я жениться пришёл! – открылся Михаил Михайлович. – Нада жена... мне... понимаете? – Он приложил ухо к двери и прислушался, повращал глазами. – Я по-честному!

 

Ликующе щёлкнул замок, отдаваясь в воображении Михаила Михайловича скрипкой, сиротливо и визгливо пиликающей вальс Мендельсона под сводами дворца брака. Из темноты выплыла рука, почему-то, с кружкой, – и Михаила Михайловича окатила холодной водой. Дверь захлопнулась, замок уныло лязгнул.

Михаил Михайлович в упор смотрел на дверь, хлопал глазами и отплёвывался. И тут он заплакал от досады, потихоньку вначале. Горячие слёзы скатывались по холодным выбритым щекам, пальцы беспомощно сжимали ручку отвёртки, ставшей бесполезной. И вдруг слёзы неудержимо хлынули из глаз, и Михаил Михайлович зарыдал во весь голос со сладостью, и... проснулся...

 

“Кто это кричит?” – возникла у него первая мысль. Он схватился, сел в постели и посмотрел на спящего соседа. Но постель соседа оказалась пустой. На улице давно начался день. Комнату залило ослепительное зимнее солнце. Михаил Михайлович пожалел угасшую маму, утёр слёзы и пошевелил мозгами о глупостях, иной раз снящихся. Слёзы он отнёс на имя умершей и остался доволен. А ещё он дьявольски доволен остался тому, что продрал глаза в любимой постели с... отверткой: “Не понял?!” – Минут пять Михаил Михайлович вращал неказистый предмет и так и сяк перед неподвижно застывшими глазами, но объяснения не находил на вопрос: “Каким чудом предмет всунулся в руку?..”

 

“Жаль, не с кем бутылку размочить. Попёрлись на работу, вроде не знали, что у меня отпуск начался!” – заметил Михаил Михайлович.      Отдохнувшим и посвежевшим, он собрался в дорогу. Почёсывая щеку, он крайне удивился. Почесался ещё, и ещё раз. Дотронулся до одной щеки, до другой. Наново почесался. Обе щеки оказались идеально выбритыми. “Вот так дела! На нервной почве и щетина перестала расти. Ну и бес с ней!” – зевнул Михаил Михайлович и натянул куртку. Сборы оказались недолгими – и Михаил Михайлович вышел из комнаты.

 

– Чего ж вы себе дозволяете, га?! – как гром среди ясного неба прокатилось по коридору. – Четыре часа утра, а вы в дверь к приличной девушке прёте!

Михаил Михайлович не знал, как и поступить. На него напало полное недоумение и оторопь. Но укрываться от глупой женщины в комнате он не собирался и сделал шаг на прорыв.

 

– Я вам покажу! – крикнула женщина.

 

Когда Михаил Михайлович подошёл вплотную, она опасливо огляделась по сторонам, прислушиваясь к каждому доносившемуся звуку, и, только для Михаила Михайловича, дружелюбно, с акцентом на интимность, проговорила:

 

– Заходите. Сейчас моей соседки нет! – Женщина кокетливо поправила лёгкий халатик, придавая ткани более отчётливую форму тела, и томно заглянула в глаза мужчины.

“Чего с ней?!” – перепугался Михаил Михайлович. Некоторое время он озадаченно смотрел на бессмысленные ужимки женщины.

 

– Вы вчера заходили в любви признаваться, – она первой прервала молчание. – Извини, я не поняла со сна. Чего ты молчишь?.. Растерялся?.. Разумею-понимаю... – Она крепче сжала ладонь Михаила Михайловича. – Романтично поступил! Ты такой решительный мужчина! Ну, прям мой идеал! – Она приложила мужскую ладонь к своему сердцу.

 

“Чего она толкует? – мыслил Михаил Михайлович, силясь выдернуть руку из цепких, пухленьких, женских пальцев. – На каком языке-та эта будет?.. А будто русская! Да и не похожа на из-за границы”.

– Эка нечисть! – выругался и плюнул в злости Михаил Михайлович, выдернул руку и пошёл, почти побежал прочь.

 

“Райский мёд, а не мужчина! – Женщина от услады закусила нижнюю губу. – Надо бы попроще, тогда дело у нас побыстрей пошло. Ничего, пускай пройдётся, проголодается... Но мог что-нибудь сделать на первый раз... Хоть к стенке прижать... Ничего, он дикий. Я его домашней выпечкой возьму! А ругается как! Какой мужчина! Как симпатично чертыхается!”

 

Дверь в комнату женщина оставила приоткрытой в надежде перехватить мужчину мечты, когда тот будет возвращаться к себе.

 

“Какой же бабы одичалый люд! – рассуждал Михаил Михайлович, опасливо оглядываясь, предполагая погоню. Он вошёл в кафе с желанием как в воду кануть где-нибудь между столиками. – Поживаешь, поживаешь, а не ведаешь, какую штуку выкинет женская душонка. Ошалела баба! А тогда говорить про жонку за каким чёртом? – Он даже протянул вслух: – Да-а-а-а!” – и выпил рюмку водки. Выходка женщины всё крутилась в голове, вызывая странное беспокойство. Но почему оно возникало, Михаил Михайлович не понимал.

 

За столик к Михаилу Михайловичу подсел мужик и долго осматривал тарелку с пирожками.

Михаил Михайлович озабоченно потянул закуску к себе и растерянно огляделся: не погоня ли?

– Фильм вчера смотрел, “Неподдающиеся” называется, – мрачным басом заговорил незнакомец. – Представляешь, раньше не надо было идти за угол, чтобы выпить. Любой мог идти в ресторан. Вот золотое время случилось!

 

Михаил Михайлович ничего не понимал, хлопал веками и опять-таки вернулся в шоковое состояние, вызванное взбесившейся женщиной-соседкой.

– Вот скажи, мужик, – опять заговорил незнакомец, – ты сына вырастил? – И, ожидая ответа, старался заглянуть в глаза Михаилу Михайловичу.

 

“О чём эта он?” – испугался Михаил Михайлович и не поднимал глаз.

– Я так и думал! – победно заключил подсевший. – И я... тоже... Он приложился к бокалу с пивом, издавая странные носоглоточные звуки, напоминавшие звуки издаваемые автопоилкой, в которую тыркнулась физиономией корова, ничего не понимающая в механизации сельского хозяйства.

 

Мужик поставил бокал на стол и снова загипнотизировано посмотрел на пирожки... спохватился, поднял глаза на Михаила Михайловича.

 

– А дерево, дерево посадил? – Незнакомец всматривался в покрывшееся пятнами лицо Михаила Михайловича. После поднял брови, опустил, поднял и опустил ещё два раза и, надув губы, философски проронил: – Ну и дурак!

 

“Это что, он уже обругивается?” – Михаил Михайлович мельком глянул в сверлящие глаза незнакомца и сразу испуганно отвёл свои.

 

– Ха-ха-га-га-ха! Видишь, я опять угадал! – Незнакомец взялся пить пиво небольшими глотками. Когда отдышался и простонал от удовольствия, продолжил: – Какая, не понимаешь, в старости поддержка от детей, знаешь? Не знаешь! А я – знаю! Ни-ка-кой-ой! – И он икнул, отёр ладонью выпяченные губы, будто у негра. – А посадишь дерево в молодости – оно пригодится в старости. Нужны будут доски на гроб – спилишь. – Он помолчал с проникновенным видом, будто пиво обещала вернуться, и запричитал: – Икота, икота, перейди на Федота, от Федота на Якова, а от Якова на всякого... ОЙ!

 

Он опять-таки приложился к пиву и не поставил бокал до тех пор, пока не допил до половины. После отёр губы смуглыми пальцами и, размахивая указательным пальцем, произнёс:

– Ты мне нравишься, жмурик! Как тебя там? Давай позна... познакомимся... – и икнул.

 

Михаил Михайлович затаился.

 

Продолжение следует...

© Copyright: Александр Юргель, 2012

Регистрационный номер №0049108

от 19 мая 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0049108 выдан для произведения:


– Да Конон “на коне прискакал”! Спи! – хихикнул Голова.

– На чём прискакал? – переспросил голос из спальни.

– Того, эта, на невесте, – буркнул Голова и от досады плюнул. Не дури, дура, голову! – А себе под нос: – Так и заразиться идиотией недолго, – и направился в закрома.

 

Чего только в закромах было не найти! Даже у некогда огромного Советского Союза не существовало подобных, пусть маленьких, но реальных закромов. На полках вдоль стены, в потайном шкафу хранились истинные деликатесы для каждого, кто не прочь “догнаться” среди ночи и знающих толк в вещах, как: неразбавленный спирт-денатурат в немереных количествах с запахом корчащегося утреннего похмелья, с примесью наступающей слепоты и смерти; самогон – в пределах от произведённого из птичьего помёта до подделки, обычного спирта, разбавленного водой с добавками, придающими свойственный ему запах; дешёвые вина с самыми отвратительными букетами запахов – всё хранилось в таре любой конфигурации; коньяк, водка, шампанское всех сортов – и заграничных, в том числе – для личной утехи в исключительный праздник. Исключительным праздником Голова считал появление в его доме тёщи, почитая маму до смерти. Хранящееся обилие всевозможных напитков стопроцентно покрывалось обилием закуски, хранимой исключительно для личных целей. У клиентов, подобных Михаилу Михайловичу, – а они и составляли исключительно подобную клиентуру, закуска вызывала финансовую панику и никогда не пользовалась спросом.

 

Кто-кто, а Голова на то и был голова, решив: сдачи не давать! Он взял с полки бутылку самогона, но передумал и заменил двумя бутылками вина. “Дам одну. Если будет бунтовать, попрепираюсь и, если ни в какую, всучу вторую бутылку. Женится он! – Голова хмыкнул и повёл головой. – Сейчас примешь подружку!”

Ожидание томило Михаила Михайловича. Он напряжённо гипнотизировал дверь. Дверь тихо приоткрылась. В дверном проёме показалась долгожданная бутылка. Он схватил её и бросился бежать. Голова посмотрел вслед и подумал: “Ты-ы-ы-ы, по подружке изголодался человечишка!” Что Голова подумал ещё, тут уж кто его знает: дверь закрылась.

 

В нетерпении Михаил Михайлович вернулся к себе. Сосед по комнате спал. Посмотрел он на бутылку, на спящего соседа, и открытость души Михаила Михайловича поостыла. Время поджимало. В два приёма он опорожнил бутылку. Снова подставил ладошку ко рту, дыхнул, понюхал. Запах пришёлся по вкусу: “Не выветрится, пока доберусь”. Возникла закавыка: с чем идти? “Никудышно вытанцовывается!.. С пустыми руками. Эта! – озарило его. Михаил Михайлович бросился к дипломату. – Куда ж она запропастилась-то? – Он загадочно посмотрел на отвёртку, мечтательно перевёл взгляд в тёмное окно: – То-та! – Глаза его блестели, и он с таинственным видом остался удовлетворён собой.

 

По пути к даме сердца Михаил Михайлович нахваливался за сообразительность: “Я молодчага!.. Она скажет: знаете, у меня как раз телевизор сломался, а отвёртки нет. Всё обыскалась, нет. А я скажу, как настоящий джентльмен, – вот! – доставая из кармана отвёртку. Счастливая баба затанцует по радости и поставит на стол бутылку. Сама пить не станет, закусывать ей, припожалуй, ни к чему, а будет, не мигая, таращить глаза, как я потяну из горлышка”. Михаил Михайлович закатил и сморщил в улыбке глаза от блаженства.

 

Дверь дамы сердца оказалась запертой. Михаил Михайлович насторожился: “К чему бы?” – и, поморгав, постучал рукояткой отвёртки в дверь. Прислушался. С той стороны не доносилось ни звука. С этой стороны двери по коридору разносилось сиплое дыхание встревожившегося Михаила Михайловича. Дверь всё не открывалась, и ему пришлось постучать в настойчиво пятый раз.

 

– Кто тут?! – раздался взволнованный и настороженный голос.

– Эта... Отомкните!

– А ну-ка, давай, чеши отсюда. Сейчас милицию позову! – пригрозил женский голос.

– Как? А отвёртка?.. Зачем я, эта, её тащил?

 

За дверью молчали. Молчал и Михаил Михайлович, приложив ухо к двери.

– Эта, я жениться пришёл! – открылся Михаил Михайлович. – Нада жена... мне... понимаете? – Он приложил ухо к двери и прислушался, повращал глазами. – Я по-честному!

 

Ликующе щёлкнул замок, отдаваясь в воображении Михаила Михайловича скрипкой, сиротливо и визгливо пиликающей вальс Мендельсона под сводами дворца брака. Из темноты выплыла рука, почему-то, с кружкой, – и Михаила Михайловича окатила холодной водой. Дверь захлопнулась, замок уныло лязгнул.

Михаил Михайлович в упор смотрел на дверь, хлопал глазами и отплёвывался. И тут он заплакал от досады, потихоньку вначале. Горячие слёзы скатывались по холодным выбритым щекам, пальцы беспомощно сжимали ручку отвёртки, ставшей бесполезной. И вдруг слёзы неудержимо хлынули из глаз, и Михаил Михайлович зарыдал во весь голос со сладостью, и... проснулся...

 

“Кто это кричит?” – возникла у него первая мысль. Он схватился, сел в постели и посмотрел на спящего соседа. Но постель соседа оказалась пустой. На улице давно начался день. Комнату залило ослепительное зимнее солнце. Михаил Михайлович пожалел угасшую маму, утёр слёзы и пошевелил мозгами о глупостях, иной раз снящихся. Слёзы он отнёс на имя умершей и остался доволен. А ещё он дьявольски доволен остался тому, что продрал глаза в любимой постели с... отверткой: “Не понял?!” – Минут пять Михаил Михайлович вращал неказистый предмет и так и сяк перед неподвижно застывшими глазами, но объяснения не находил на вопрос: “Каким чудом предмет всунулся в руку?..”

 

“Жаль, не с кем бутылку размочить. Попёрлись на работу, вроде не знали, что у меня отпуск начался!” – заметил Михаил Михайлович.      Отдохнувшим и посвежевшим, он собрался в дорогу. Почёсывая щеку, он крайне удивился. Почесался ещё, и ещё раз. Дотронулся до одной щеки, до другой. Наново почесался. Обе щеки оказались идеально выбритыми. “Вот так дела! На нервной почве и щетина перестала расти. Ну и бес с ней!” – зевнул Михаил Михайлович и натянул куртку. Сборы оказались недолгими – и Михаил Михайлович вышел из комнаты.

 

– Чего ж вы себе дозволяете, га?! – как гром среди ясного неба прокатилось по коридору. – Четыре часа утра, а вы в дверь к приличной девушке прёте!

Михаил Михайлович не знал, как и поступить. На него напало полное недоумение и оторопь. Но укрываться от глупой женщины в комнате он не собирался и сделал шаг на прорыв.

 

– Я вам покажу! – крикнула женщина.

 

Когда Михаил Михайлович подошёл вплотную, она опасливо огляделась по сторонам, прислушиваясь к каждому доносившемуся звуку, и, только для Михаила Михайловича, дружелюбно, с акцентом на интимность, проговорила:

 

– Заходите. Сейчас моей соседки нет! – Женщина кокетливо поправила лёгкий халатик, придавая ткани более отчётливую форму тела, и томно заглянула в глаза мужчины.

“Чего с ней?!” – перепугался Михаил Михайлович. Некоторое время он озадаченно смотрел на бессмысленные ужимки женщины.

 

– Вы вчера заходили в любви признаваться, – она первой прервала молчание. – Извини, я не поняла со сна. Чего ты молчишь?.. Растерялся?.. Разумею-понимаю... – Она крепче сжала ладонь Михаила Михайловича. – Романтично поступил! Ты такой решительный мужчина! Ну, прям мой идеал! – Она приложила мужскую ладонь к своему сердцу.

 

“Чего она толкует? – мыслил Михаил Михайлович, силясь выдернуть руку из цепких, пухленьких, женских пальцев. – На каком языке-та эта будет?.. А будто русская! Да и не похожа на из-за границы”.

– Эка нечисть! – выругался и плюнул в злости Михаил Михайлович, выдернул руку и пошёл, почти побежал прочь.

 

“Райский мёд, а не мужчина! – Женщина от услады закусила нижнюю губу. – Надо бы попроще, тогда дело у нас побыстрей пошло. Ничего, пускай пройдётся, проголодается... Но мог что-нибудь сделать на первый раз... Хоть к стенке прижать... Ничего, он дикий. Я его домашней выпечкой возьму! А ругается как! Какой мужчина! Как симпатично чертыхается!”

 

Дверь в комнату женщина оставила приоткрытой в надежде перехватить мужчину мечты, когда тот будет возвращаться к себе.

 

“Какой же бабы одичалый люд! – рассуждал Михаил Михайлович, опасливо оглядываясь, предполагая погоню. Он вошёл в кафе с желанием как в воду кануть где-нибудь между столиками. – Поживаешь, поживаешь, а не ведаешь, какую штуку выкинет женская душонка. Ошалела баба! А тогда говорить про жонку за каким чёртом? – Он даже протянул вслух: – Да-а-а-а!” – и выпил рюмку водки. Выходка женщины всё крутилась в голове, вызывая странное беспокойство. Но почему оно возникало, Михаил Михайлович не понимал.

 

За столик к Михаилу Михайловичу подсел мужик и долго осматривал тарелку с пирожками.

Михаил Михайлович озабоченно потянул закуску к себе и растерянно огляделся: не погоня ли?

– Фильм вчера смотрел, “Неподдающиеся” называется, – мрачным басом заговорил незнакомец. – Представляешь, раньше не надо было идти за угол, чтобы выпить. Любой мог идти в ресторан. Вот золотое время случилось!

 

Михаил Михайлович ничего не понимал, хлопал веками и опять-таки вернулся в шоковое состояние, вызванное взбесившейся женщиной-соседкой.

– Вот скажи, мужик, – опять заговорил незнакомец, – ты сына вырастил? – И, ожидая ответа, старался заглянуть в глаза Михаилу Михайловичу.

 

“О чём эта он?” – испугался Михаил Михайлович и не поднимал глаз.

– Я так и думал! – победно заключил подсевший. – И я... тоже... Он приложился к бокалу с пивом, издавая странные носоглоточные звуки, напоминавшие звуки издаваемые автопоилкой, в которую тыркнулась физиономией корова, ничего не понимающая в механизации сельского хозяйства.

 

Мужик поставил бокал на стол и снова загипнотизировано посмотрел на пирожки... спохватился, поднял глаза на Михаила Михайловича.

 

– А дерево, дерево посадил? – Незнакомец всматривался в покрывшееся пятнами лицо Михаила Михайловича. После поднял брови, опустил, поднял и опустил ещё два раза и, надув губы, философски проронил: – Ну и дурак!

 

“Это что, он уже обругивается?” – Михаил Михайлович мельком глянул в сверлящие глаза незнакомца и сразу испуганно отвёл свои.

 

– Ха-ха-га-га-ха! Видишь, я опять угадал! – Незнакомец взялся пить пиво небольшими глотками. Когда отдышался и простонал от удовольствия, продолжил: – Какая, не понимаешь, в старости поддержка от детей, знаешь? Не знаешь! А я – знаю! Ни-ка-кой-ой! – И он икнул, отёр ладонью выпяченные губы, будто у негра. – А посадишь дерево в молодости – оно пригодится в старости. Нужны будут доски на гроб – спилишь. – Он помолчал с проникновенным видом, будто пиво обещала вернуться, и запричитал: – Икота, икота, перейди на Федота, от Федота на Якова, а от Якова на всякого... ОЙ!

 

Он опять-таки приложился к пиву и не поставил бокал до тех пор, пока не допил до половины. После отёр губы смуглыми пальцами и, размахивая указательным пальцем, произнёс:

– Ты мне нравишься, жмурик! Как тебя там? Давай позна... познакомимся... – и икнул.

 

Михаил Михайлович затаился.

Рейтинг: +1 601 просмотр
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

 

Популярная проза за месяц
164
139
133
129
111
106
Ловец жемчуга 28 августа 2017 (Тая Кузмина)
104
102
99
Только Ты! 17 сентября 2017 (Анна Гирик)
91
89
86
78
78
78
77
76
76
76
74
73
73
ПРИНЦ 29 августа 2017 (Елена Бурханова)
71
71
Песочный замок 6 сентября 2017 (Аида Бекеш)
70
69
68
67
67
65