ГлавнаяВся прозаКрупные формыПовести → Три_Пить_Их часть_3 B U G S (Жучки)_2

 

Три_Пить_Их часть_3 B U G S (Жучки)_2

article49108.jpg


– Да Конон “на коне прискакал”! Спи! – хихикнул Голова.

– На чём прискакал? – переспросил голос из спальни.

– Того, эта, на невесте, – буркнул Голова и от досады плюнул. Не дури, дура, голову! – А себе под нос: – Так и заразиться идиотией недолго, – и направился в закрома.

 

Чего только в закромах было не найти! Даже у некогда огромного Советского Союза не существовало подобных, пусть маленьких, но реальных закромов. На полках вдоль стены, в потайном шкафу хранились истинные деликатесы для каждого, кто не прочь “догнаться” среди ночи и знающих толк в вещах, как: неразбавленный спирт-денатурат в немереных количествах с запахом корчащегося утреннего похмелья, с примесью наступающей слепоты и смерти; самогон – в пределах от произведённого из птичьего помёта до подделки, обычного спирта, разбавленного водой с добавками, придающими свойственный ему запах; дешёвые вина с самыми отвратительными букетами запахов – всё хранилось в таре любой конфигурации; коньяк, водка, шампанское всех сортов – и заграничных, в том числе – для личной утехи в исключительный праздник. Исключительным праздником Голова считал появление в его доме тёщи, почитая маму до смерти. Хранящееся обилие всевозможных напитков стопроцентно покрывалось обилием закуски, хранимой исключительно для личных целей. У клиентов, подобных Михаилу Михайловичу, – а они и составляли исключительно подобную клиентуру, закуска вызывала финансовую панику и никогда не пользовалась спросом.

 

Кто-кто, а Голова на то и был голова, решив: сдачи не давать! Он взял с полки бутылку самогона, но передумал и заменил двумя бутылками вина. “Дам одну. Если будет бунтовать, попрепираюсь и, если ни в какую, всучу вторую бутылку. Женится он! – Голова хмыкнул и повёл головой. – Сейчас примешь подружку!”

Ожидание томило Михаила Михайловича. Он напряжённо гипнотизировал дверь. Дверь тихо приоткрылась. В дверном проёме показалась долгожданная бутылка. Он схватил её и бросился бежать. Голова посмотрел вслед и подумал: “Ты-ы-ы-ы, по подружке изголодался человечишка!” Что Голова подумал ещё, тут уж кто его знает: дверь закрылась.

 

В нетерпении Михаил Михайлович вернулся к себе. Сосед по комнате спал. Посмотрел он на бутылку, на спящего соседа, и открытость души Михаила Михайловича поостыла. Время поджимало. В два приёма он опорожнил бутылку. Снова подставил ладошку ко рту, дыхнул, понюхал. Запах пришёлся по вкусу: “Не выветрится, пока доберусь”. Возникла закавыка: с чем идти? “Никудышно вытанцовывается!.. С пустыми руками. Эта! – озарило его. Михаил Михайлович бросился к дипломату. – Куда ж она запропастилась-то? – Он загадочно посмотрел на отвёртку, мечтательно перевёл взгляд в тёмное окно: – То-та! – Глаза его блестели, и он с таинственным видом остался удовлетворён собой.

 

По пути к даме сердца Михаил Михайлович нахваливался за сообразительность: “Я молодчага!.. Она скажет: знаете, у меня как раз телевизор сломался, а отвёртки нет. Всё обыскалась, нет. А я скажу, как настоящий джентльмен, – вот! – доставая из кармана отвёртку. Счастливая баба затанцует по радости и поставит на стол бутылку. Сама пить не станет, закусывать ей, припожалуй, ни к чему, а будет, не мигая, таращить глаза, как я потяну из горлышка”. Михаил Михайлович закатил и сморщил в улыбке глаза от блаженства.

 

Дверь дамы сердца оказалась запертой. Михаил Михайлович насторожился: “К чему бы?” – и, поморгав, постучал рукояткой отвёртки в дверь. Прислушался. С той стороны не доносилось ни звука. С этой стороны двери по коридору разносилось сиплое дыхание встревожившегося Михаила Михайловича. Дверь всё не открывалась, и ему пришлось постучать в настойчиво пятый раз.

 

– Кто тут?! – раздался взволнованный и настороженный голос.

– Эта... Отомкните!

– А ну-ка, давай, чеши отсюда. Сейчас милицию позову! – пригрозил женский голос.

– Как? А отвёртка?.. Зачем я, эта, её тащил?

 

За дверью молчали. Молчал и Михаил Михайлович, приложив ухо к двери.

– Эта, я жениться пришёл! – открылся Михаил Михайлович. – Нада жена... мне... понимаете? – Он приложил ухо к двери и прислушался, повращал глазами. – Я по-честному!

 

Ликующе щёлкнул замок, отдаваясь в воображении Михаила Михайловича скрипкой, сиротливо и визгливо пиликающей вальс Мендельсона под сводами дворца брака. Из темноты выплыла рука, почему-то, с кружкой, – и Михаила Михайловича окатила холодной водой. Дверь захлопнулась, замок уныло лязгнул.

Михаил Михайлович в упор смотрел на дверь, хлопал глазами и отплёвывался. И тут он заплакал от досады, потихоньку вначале. Горячие слёзы скатывались по холодным выбритым щекам, пальцы беспомощно сжимали ручку отвёртки, ставшей бесполезной. И вдруг слёзы неудержимо хлынули из глаз, и Михаил Михайлович зарыдал во весь голос со сладостью, и... проснулся...

 

“Кто это кричит?” – возникла у него первая мысль. Он схватился, сел в постели и посмотрел на спящего соседа. Но постель соседа оказалась пустой. На улице давно начался день. Комнату залило ослепительное зимнее солнце. Михаил Михайлович пожалел угасшую маму, утёр слёзы и пошевелил мозгами о глупостях, иной раз снящихся. Слёзы он отнёс на имя умершей и остался доволен. А ещё он дьявольски доволен остался тому, что продрал глаза в любимой постели с... отверткой: “Не понял?!” – Минут пять Михаил Михайлович вращал неказистый предмет и так и сяк перед неподвижно застывшими глазами, но объяснения не находил на вопрос: “Каким чудом предмет всунулся в руку?..”

 

“Жаль, не с кем бутылку размочить. Попёрлись на работу, вроде не знали, что у меня отпуск начался!” – заметил Михаил Михайлович.      Отдохнувшим и посвежевшим, он собрался в дорогу. Почёсывая щеку, он крайне удивился. Почесался ещё, и ещё раз. Дотронулся до одной щеки, до другой. Наново почесался. Обе щеки оказались идеально выбритыми. “Вот так дела! На нервной почве и щетина перестала расти. Ну и бес с ней!” – зевнул Михаил Михайлович и натянул куртку. Сборы оказались недолгими – и Михаил Михайлович вышел из комнаты.

 

– Чего ж вы себе дозволяете, га?! – как гром среди ясного неба прокатилось по коридору. – Четыре часа утра, а вы в дверь к приличной девушке прёте!

Михаил Михайлович не знал, как и поступить. На него напало полное недоумение и оторопь. Но укрываться от глупой женщины в комнате он не собирался и сделал шаг на прорыв.

 

– Я вам покажу! – крикнула женщина.

 

Когда Михаил Михайлович подошёл вплотную, она опасливо огляделась по сторонам, прислушиваясь к каждому доносившемуся звуку, и, только для Михаила Михайловича, дружелюбно, с акцентом на интимность, проговорила:

 

– Заходите. Сейчас моей соседки нет! – Женщина кокетливо поправила лёгкий халатик, придавая ткани более отчётливую форму тела, и томно заглянула в глаза мужчины.

“Чего с ней?!” – перепугался Михаил Михайлович. Некоторое время он озадаченно смотрел на бессмысленные ужимки женщины.

 

– Вы вчера заходили в любви признаваться, – она первой прервала молчание. – Извини, я не поняла со сна. Чего ты молчишь?.. Растерялся?.. Разумею-понимаю... – Она крепче сжала ладонь Михаила Михайловича. – Романтично поступил! Ты такой решительный мужчина! Ну, прям мой идеал! – Она приложила мужскую ладонь к своему сердцу.

 

“Чего она толкует? – мыслил Михаил Михайлович, силясь выдернуть руку из цепких, пухленьких, женских пальцев. – На каком языке-та эта будет?.. А будто русская! Да и не похожа на из-за границы”.

– Эка нечисть! – выругался и плюнул в злости Михаил Михайлович, выдернул руку и пошёл, почти побежал прочь.

 

“Райский мёд, а не мужчина! – Женщина от услады закусила нижнюю губу. – Надо бы попроще, тогда дело у нас побыстрей пошло. Ничего, пускай пройдётся, проголодается... Но мог что-нибудь сделать на первый раз... Хоть к стенке прижать... Ничего, он дикий. Я его домашней выпечкой возьму! А ругается как! Какой мужчина! Как симпатично чертыхается!”

 

Дверь в комнату женщина оставила приоткрытой в надежде перехватить мужчину мечты, когда тот будет возвращаться к себе.

 

“Какой же бабы одичалый люд! – рассуждал Михаил Михайлович, опасливо оглядываясь, предполагая погоню. Он вошёл в кафе с желанием как в воду кануть где-нибудь между столиками. – Поживаешь, поживаешь, а не ведаешь, какую штуку выкинет женская душонка. Ошалела баба! А тогда говорить про жонку за каким чёртом? – Он даже протянул вслух: – Да-а-а-а!” – и выпил рюмку водки. Выходка женщины всё крутилась в голове, вызывая странное беспокойство. Но почему оно возникало, Михаил Михайлович не понимал.

 

За столик к Михаилу Михайловичу подсел мужик и долго осматривал тарелку с пирожками.

Михаил Михайлович озабоченно потянул закуску к себе и растерянно огляделся: не погоня ли?

– Фильм вчера смотрел, “Неподдающиеся” называется, – мрачным басом заговорил незнакомец. – Представляешь, раньше не надо было идти за угол, чтобы выпить. Любой мог идти в ресторан. Вот золотое время случилось!

 

Михаил Михайлович ничего не понимал, хлопал веками и опять-таки вернулся в шоковое состояние, вызванное взбесившейся женщиной-соседкой.

– Вот скажи, мужик, – опять заговорил незнакомец, – ты сына вырастил? – И, ожидая ответа, старался заглянуть в глаза Михаилу Михайловичу.

 

“О чём эта он?” – испугался Михаил Михайлович и не поднимал глаз.

– Я так и думал! – победно заключил подсевший. – И я... тоже... Он приложился к бокалу с пивом, издавая странные носоглоточные звуки, напоминавшие звуки издаваемые автопоилкой, в которую тыркнулась физиономией корова, ничего не понимающая в механизации сельского хозяйства.

 

Мужик поставил бокал на стол и снова загипнотизировано посмотрел на пирожки... спохватился, поднял глаза на Михаила Михайловича.

 

– А дерево, дерево посадил? – Незнакомец всматривался в покрывшееся пятнами лицо Михаила Михайловича. После поднял брови, опустил, поднял и опустил ещё два раза и, надув губы, философски проронил: – Ну и дурак!

 

“Это что, он уже обругивается?” – Михаил Михайлович мельком глянул в сверлящие глаза незнакомца и сразу испуганно отвёл свои.

 

– Ха-ха-га-га-ха! Видишь, я опять угадал! – Незнакомец взялся пить пиво небольшими глотками. Когда отдышался и простонал от удовольствия, продолжил: – Какая, не понимаешь, в старости поддержка от детей, знаешь? Не знаешь! А я – знаю! Ни-ка-кой-ой! – И он икнул, отёр ладонью выпяченные губы, будто у негра. – А посадишь дерево в молодости – оно пригодится в старости. Нужны будут доски на гроб – спилишь. – Он помолчал с проникновенным видом, будто пиво обещала вернуться, и запричитал: – Икота, икота, перейди на Федота, от Федота на Якова, а от Якова на всякого... ОЙ!

 

Он опять-таки приложился к пиву и не поставил бокал до тех пор, пока не допил до половины. После отёр губы смуглыми пальцами и, размахивая указательным пальцем, произнёс:

– Ты мне нравишься, жмурик! Как тебя там? Давай позна... познакомимся... – и икнул.

 

Михаил Михайлович затаился.

 

Продолжение следует...

© Copyright: Александр Юргель, 2012

Регистрационный номер №0049108

от 19 мая 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0049108 выдан для произведения:


– Да Конон “на коне прискакал”! Спи! – хихикнул Голова.

– На чём прискакал? – переспросил голос из спальни.

– Того, эта, на невесте, – буркнул Голова и от досады плюнул. Не дури, дура, голову! – А себе под нос: – Так и заразиться идиотией недолго, – и направился в закрома.

 

Чего только в закромах было не найти! Даже у некогда огромного Советского Союза не существовало подобных, пусть маленьких, но реальных закромов. На полках вдоль стены, в потайном шкафу хранились истинные деликатесы для каждого, кто не прочь “догнаться” среди ночи и знающих толк в вещах, как: неразбавленный спирт-денатурат в немереных количествах с запахом корчащегося утреннего похмелья, с примесью наступающей слепоты и смерти; самогон – в пределах от произведённого из птичьего помёта до подделки, обычного спирта, разбавленного водой с добавками, придающими свойственный ему запах; дешёвые вина с самыми отвратительными букетами запахов – всё хранилось в таре любой конфигурации; коньяк, водка, шампанское всех сортов – и заграничных, в том числе – для личной утехи в исключительный праздник. Исключительным праздником Голова считал появление в его доме тёщи, почитая маму до смерти. Хранящееся обилие всевозможных напитков стопроцентно покрывалось обилием закуски, хранимой исключительно для личных целей. У клиентов, подобных Михаилу Михайловичу, – а они и составляли исключительно подобную клиентуру, закуска вызывала финансовую панику и никогда не пользовалась спросом.

 

Кто-кто, а Голова на то и был голова, решив: сдачи не давать! Он взял с полки бутылку самогона, но передумал и заменил двумя бутылками вина. “Дам одну. Если будет бунтовать, попрепираюсь и, если ни в какую, всучу вторую бутылку. Женится он! – Голова хмыкнул и повёл головой. – Сейчас примешь подружку!”

Ожидание томило Михаила Михайловича. Он напряжённо гипнотизировал дверь. Дверь тихо приоткрылась. В дверном проёме показалась долгожданная бутылка. Он схватил её и бросился бежать. Голова посмотрел вслед и подумал: “Ты-ы-ы-ы, по подружке изголодался человечишка!” Что Голова подумал ещё, тут уж кто его знает: дверь закрылась.

 

В нетерпении Михаил Михайлович вернулся к себе. Сосед по комнате спал. Посмотрел он на бутылку, на спящего соседа, и открытость души Михаила Михайловича поостыла. Время поджимало. В два приёма он опорожнил бутылку. Снова подставил ладошку ко рту, дыхнул, понюхал. Запах пришёлся по вкусу: “Не выветрится, пока доберусь”. Возникла закавыка: с чем идти? “Никудышно вытанцовывается!.. С пустыми руками. Эта! – озарило его. Михаил Михайлович бросился к дипломату. – Куда ж она запропастилась-то? – Он загадочно посмотрел на отвёртку, мечтательно перевёл взгляд в тёмное окно: – То-та! – Глаза его блестели, и он с таинственным видом остался удовлетворён собой.

 

По пути к даме сердца Михаил Михайлович нахваливался за сообразительность: “Я молодчага!.. Она скажет: знаете, у меня как раз телевизор сломался, а отвёртки нет. Всё обыскалась, нет. А я скажу, как настоящий джентльмен, – вот! – доставая из кармана отвёртку. Счастливая баба затанцует по радости и поставит на стол бутылку. Сама пить не станет, закусывать ей, припожалуй, ни к чему, а будет, не мигая, таращить глаза, как я потяну из горлышка”. Михаил Михайлович закатил и сморщил в улыбке глаза от блаженства.

 

Дверь дамы сердца оказалась запертой. Михаил Михайлович насторожился: “К чему бы?” – и, поморгав, постучал рукояткой отвёртки в дверь. Прислушался. С той стороны не доносилось ни звука. С этой стороны двери по коридору разносилось сиплое дыхание встревожившегося Михаила Михайловича. Дверь всё не открывалась, и ему пришлось постучать в настойчиво пятый раз.

 

– Кто тут?! – раздался взволнованный и настороженный голос.

– Эта... Отомкните!

– А ну-ка, давай, чеши отсюда. Сейчас милицию позову! – пригрозил женский голос.

– Как? А отвёртка?.. Зачем я, эта, её тащил?

 

За дверью молчали. Молчал и Михаил Михайлович, приложив ухо к двери.

– Эта, я жениться пришёл! – открылся Михаил Михайлович. – Нада жена... мне... понимаете? – Он приложил ухо к двери и прислушался, повращал глазами. – Я по-честному!

 

Ликующе щёлкнул замок, отдаваясь в воображении Михаила Михайловича скрипкой, сиротливо и визгливо пиликающей вальс Мендельсона под сводами дворца брака. Из темноты выплыла рука, почему-то, с кружкой, – и Михаила Михайловича окатила холодной водой. Дверь захлопнулась, замок уныло лязгнул.

Михаил Михайлович в упор смотрел на дверь, хлопал глазами и отплёвывался. И тут он заплакал от досады, потихоньку вначале. Горячие слёзы скатывались по холодным выбритым щекам, пальцы беспомощно сжимали ручку отвёртки, ставшей бесполезной. И вдруг слёзы неудержимо хлынули из глаз, и Михаил Михайлович зарыдал во весь голос со сладостью, и... проснулся...

 

“Кто это кричит?” – возникла у него первая мысль. Он схватился, сел в постели и посмотрел на спящего соседа. Но постель соседа оказалась пустой. На улице давно начался день. Комнату залило ослепительное зимнее солнце. Михаил Михайлович пожалел угасшую маму, утёр слёзы и пошевелил мозгами о глупостях, иной раз снящихся. Слёзы он отнёс на имя умершей и остался доволен. А ещё он дьявольски доволен остался тому, что продрал глаза в любимой постели с... отверткой: “Не понял?!” – Минут пять Михаил Михайлович вращал неказистый предмет и так и сяк перед неподвижно застывшими глазами, но объяснения не находил на вопрос: “Каким чудом предмет всунулся в руку?..”

 

“Жаль, не с кем бутылку размочить. Попёрлись на работу, вроде не знали, что у меня отпуск начался!” – заметил Михаил Михайлович.      Отдохнувшим и посвежевшим, он собрался в дорогу. Почёсывая щеку, он крайне удивился. Почесался ещё, и ещё раз. Дотронулся до одной щеки, до другой. Наново почесался. Обе щеки оказались идеально выбритыми. “Вот так дела! На нервной почве и щетина перестала расти. Ну и бес с ней!” – зевнул Михаил Михайлович и натянул куртку. Сборы оказались недолгими – и Михаил Михайлович вышел из комнаты.

 

– Чего ж вы себе дозволяете, га?! – как гром среди ясного неба прокатилось по коридору. – Четыре часа утра, а вы в дверь к приличной девушке прёте!

Михаил Михайлович не знал, как и поступить. На него напало полное недоумение и оторопь. Но укрываться от глупой женщины в комнате он не собирался и сделал шаг на прорыв.

 

– Я вам покажу! – крикнула женщина.

 

Когда Михаил Михайлович подошёл вплотную, она опасливо огляделась по сторонам, прислушиваясь к каждому доносившемуся звуку, и, только для Михаила Михайловича, дружелюбно, с акцентом на интимность, проговорила:

 

– Заходите. Сейчас моей соседки нет! – Женщина кокетливо поправила лёгкий халатик, придавая ткани более отчётливую форму тела, и томно заглянула в глаза мужчины.

“Чего с ней?!” – перепугался Михаил Михайлович. Некоторое время он озадаченно смотрел на бессмысленные ужимки женщины.

 

– Вы вчера заходили в любви признаваться, – она первой прервала молчание. – Извини, я не поняла со сна. Чего ты молчишь?.. Растерялся?.. Разумею-понимаю... – Она крепче сжала ладонь Михаила Михайловича. – Романтично поступил! Ты такой решительный мужчина! Ну, прям мой идеал! – Она приложила мужскую ладонь к своему сердцу.

 

“Чего она толкует? – мыслил Михаил Михайлович, силясь выдернуть руку из цепких, пухленьких, женских пальцев. – На каком языке-та эта будет?.. А будто русская! Да и не похожа на из-за границы”.

– Эка нечисть! – выругался и плюнул в злости Михаил Михайлович, выдернул руку и пошёл, почти побежал прочь.

 

“Райский мёд, а не мужчина! – Женщина от услады закусила нижнюю губу. – Надо бы попроще, тогда дело у нас побыстрей пошло. Ничего, пускай пройдётся, проголодается... Но мог что-нибудь сделать на первый раз... Хоть к стенке прижать... Ничего, он дикий. Я его домашней выпечкой возьму! А ругается как! Какой мужчина! Как симпатично чертыхается!”

 

Дверь в комнату женщина оставила приоткрытой в надежде перехватить мужчину мечты, когда тот будет возвращаться к себе.

 

“Какой же бабы одичалый люд! – рассуждал Михаил Михайлович, опасливо оглядываясь, предполагая погоню. Он вошёл в кафе с желанием как в воду кануть где-нибудь между столиками. – Поживаешь, поживаешь, а не ведаешь, какую штуку выкинет женская душонка. Ошалела баба! А тогда говорить про жонку за каким чёртом? – Он даже протянул вслух: – Да-а-а-а!” – и выпил рюмку водки. Выходка женщины всё крутилась в голове, вызывая странное беспокойство. Но почему оно возникало, Михаил Михайлович не понимал.

 

За столик к Михаилу Михайловичу подсел мужик и долго осматривал тарелку с пирожками.

Михаил Михайлович озабоченно потянул закуску к себе и растерянно огляделся: не погоня ли?

– Фильм вчера смотрел, “Неподдающиеся” называется, – мрачным басом заговорил незнакомец. – Представляешь, раньше не надо было идти за угол, чтобы выпить. Любой мог идти в ресторан. Вот золотое время случилось!

 

Михаил Михайлович ничего не понимал, хлопал веками и опять-таки вернулся в шоковое состояние, вызванное взбесившейся женщиной-соседкой.

– Вот скажи, мужик, – опять заговорил незнакомец, – ты сына вырастил? – И, ожидая ответа, старался заглянуть в глаза Михаилу Михайловичу.

 

“О чём эта он?” – испугался Михаил Михайлович и не поднимал глаз.

– Я так и думал! – победно заключил подсевший. – И я... тоже... Он приложился к бокалу с пивом, издавая странные носоглоточные звуки, напоминавшие звуки издаваемые автопоилкой, в которую тыркнулась физиономией корова, ничего не понимающая в механизации сельского хозяйства.

 

Мужик поставил бокал на стол и снова загипнотизировано посмотрел на пирожки... спохватился, поднял глаза на Михаила Михайловича.

 

– А дерево, дерево посадил? – Незнакомец всматривался в покрывшееся пятнами лицо Михаила Михайловича. После поднял брови, опустил, поднял и опустил ещё два раза и, надув губы, философски проронил: – Ну и дурак!

 

“Это что, он уже обругивается?” – Михаил Михайлович мельком глянул в сверлящие глаза незнакомца и сразу испуганно отвёл свои.

 

– Ха-ха-га-га-ха! Видишь, я опять угадал! – Незнакомец взялся пить пиво небольшими глотками. Когда отдышался и простонал от удовольствия, продолжил: – Какая, не понимаешь, в старости поддержка от детей, знаешь? Не знаешь! А я – знаю! Ни-ка-кой-ой! – И он икнул, отёр ладонью выпяченные губы, будто у негра. – А посадишь дерево в молодости – оно пригодится в старости. Нужны будут доски на гроб – спилишь. – Он помолчал с проникновенным видом, будто пиво обещала вернуться, и запричитал: – Икота, икота, перейди на Федота, от Федота на Якова, а от Якова на всякого... ОЙ!

 

Он опять-таки приложился к пиву и не поставил бокал до тех пор, пока не допил до половины. После отёр губы смуглыми пальцами и, размахивая указательным пальцем, произнёс:

– Ты мне нравишься, жмурик! Как тебя там? Давай позна... познакомимся... – и икнул.

 

Михаил Михайлович затаился.

Рейтинг: +1 554 просмотра
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!