ГлавнаяПрозаКрупные формыПовести → Остров Невезения Гл.5

 

Остров Невезения Гл.5

10 декабря 2011 - Сергей Иванов
article2721.jpg

5

Банан тебе! За чуткость и хлопоты…

 

   Утренний подъём и сборы на работу проходили в мрачной коммунальной обстановке. Собирались под храп спящих, и недовольное ворчание разбуженных соседей по комнате. Из всех проживающих в доме, на работу вышли пока только я и мой земляк.

   Тёмными улицами мы шли к фабрике минут 10-15. Наше предприятие «Pratt’s Banana» было щедро освещено и выглядело довольно оживлённо. К семи утра туда подъезжали автомобили и подходили пешие работники. В помещении для кофе-перерывов уже сидели готовые к труду кадры, убивавшие время чаем, кофе и вялыми разговорами.

   Заметив нас, Таня деловито вышла навстречу и провела в раздевалку. Там нашла свободные ящики, и показала, как пользоваться ключом. Кто-то выдал нам комплекты новых халатов и кепок бейсболок. Через пару минут мы внешне были готовы к работе.

   Замок, запирающий ящик, оказался непростым. Чтобы забрать ключ с собой, надо было опустить в щель замка фунтовую монету, тогда ключ можно было вынуть. Возвратить обратно монету можно было, вставив ключ и открыв ящик, при этом, ключ блокировался.

   Пока мы переодевались и осваивали новое пространство, Таня инструктировала нас о фабричных порядках. Я с благодарностью отметил про себя, как нам повезло с ней. Нас окружали пакистанцы, индусы и поляки, в большинстве - молодёжь. Они чувствовали себя здесь вполне комфортно, и это очень напоминало ПТУ. Насколько я мог определить, русскоязычной здесь была только наша Таня. Кое-как реагировали на наш язык две польские женщины - Танины подруги. В общем, обстановка в трудовом коллективе мне показалась вполне дружелюбной и по-молодёжному бодренькой. Таню здесь все знали, и относились к ней с заметным уважением, как к старшей по возрасту и стажу работы.

   К семи часам все дружно направились в цеха. Таня и две её польские коллежанки не оставляли нас. В цехе с обещанным конвейером, Таня подвела нас к бригадирше, которая, отличалась от рядовых работников цветом халата. Сама же она оказалась маленькой, очень чёрной и страшненькой. Таня бойко поприветствовала её и представила нас. Бригадир уже знала о двоих новых дополнительных кадрах, и теперь рассматривала таковых, думая, как бы получше применить нас. Таня, уверенная, что бригадир ничего не понимает, вслух заверила нас в том, что та лишь на лицо ужасная, но добрая внутри. Бригадир спросила, говорим ли мы по-английски, и, убедившись, что её понимают, повела к конвейеру. По обе стороны вдоль конвейерной ленты стояли столы с интервалом метра два. У каждого рабочего стола по двое работников. Бригадир распределила нас по двум соседним столам. Моего земляка поставили в пару с молодым поляком, а меня с молодой пакистанкой, поручив им показать нам, как и что делается. Сама же заняла место в конце конвейерной линии, выкрикнула какие-то команды, и всё пришло в движение.

   Моя пакистанская партнёрша была лет двадцати, вполне симпатичная девушка, и судя по её добротному английскому и самоуверенности, вероятно, родившаяся уже здесь.

   Автопогрузчик развозил и оставлял у рабочих столов поддоны, гружённые ящиками с бананами и с пустой упаковочной тарой. Мы брали ящики с бананами, ставили их на стол и отбирали те, которые нам заказала бригадир. Бананы сортировались по степени зрелости, которая определялась цветом фрукта и обозначалась условным номером, а также размером плода. Нужное, упаковывали в строго установленном порядке и отправляли конвейером. На конце конвейера готовая продукция снималась и укладывалась на поддоны, которые забирал автопогрузчик и увозил в холодильные камеры. Бананы, которые оставались, не востребованы, мы складывали в коробки и оставляли рядом с собой. Сделав необходимое количество определённого сорта, бригадир давала команду о новом заказе.

Наши сортировочно-упаковочные работы разнообразились по степени спелости, габаритам и формам упаковки. Сортировали и по количеству плодов, и по весу.

   Мы стояли у стола, лицом к лицу. За моими действиями присматривала опытная пакистанская коллега, показывала и подсказывала, как это лучше делать. Когда работа позволяла, мы отвлекались от бананов и говорили о разном. Скоро я узнал, что она таки уроженка Англии и в Пакистане бывала всего-то раз, где ей не особенно понравилось. Она охотно отвечала на мои вопросы и поведала о своих проблематичных отношениях с религиозными родственниками. Сообщила мне по секрету о преступно близких отношениях с английским парнем, который ей нравится. О предполагаемой свирепой реакции её родственников, если те узнают о её связи с неверным. Она вполне допускала, что старшие братья могут просто зарезать её английского дружка, но, несмотря на эти дикие противоречия, она оставалась убеждённой мусульманкой.

   Разговаривали во время работы не только мы. И когда общий гул беседы и смеха становился громче шума конвейера, бригадир автоматически выкрикивала замечание: Stop talking, please!*

*Пожалуйста, прекратите разговоры

Она выборочно проверяла готовую продукцию, и, обнаружив недостатки, требовала устранения таковых. У каждого работника был рулон бумажных ярлычков с номером, который приклеивался на упакованную тобой коробку или пластиковый ящик. Отыскав брак, она выкрикивала номер, и работник, допустивший брак, торопливо посещал приёмный пункт, получал от бригадира замечания и ценные указания. Иногда, возвращался к своему рабочему столу с коробкой, в которой следовало что-то переделать. Как только работники увлекались разговорами, бригадир начинала донимать нас всякими придирками, выкрикивая номер и призывая работника на выговор, или подгоняла общей командой: Speed up!**

**Побыстрей!

   Через строго установленные интервалы времени объявлялся короткий перерыв. В эти 10-15 минут мы могли спокойно о чём-то переговорить. Похоже, их продукция была в спросе, и нас обеспечивали работой в среднем по 10-11 часов на день. Таким образом, заканчивали мы работу в часов 5-6 вечера.

   Таня, знавшая и другие времена, оптимистично комментировала положение дел на фабрике, как заметное деловое оживление и заверяла нас в том, что нам очень повезло. Она была уверена, что со дня на день, фабрике потребуется больше работников и нашим товарищам не следует отчаиваться от безделья. Я, хоть и с трудом, но всё же разделял её искренний пролетарский энтузиазм, и ценил её дружескую поддержку. От неё же мы узнали, что зарплату агентства выдают работникам в виде чеков и расчётных листов, каждую пятницу. Но нам не следует рассчитывать на таковое в первую же пятницу. Агентство, получив от фабрики деньги и данные о рабочем времени на каждого работника за прошедшую неделю, сможет всё начислить и оформить лишь к следующей пятнице. Зарплата выдавалась с запозданием на одну неделю. Отработав две недели, получаешь зарплату за первую, а вторая неделя в твоём активе и в процессе начисления. Всё это вполне объяснимо и справедливо, особенно, если сравнить, что в это время на всей пост советской территории миллионы людей не получали зарплату по полгода. А их месячная зарплата едва ли составляла наши недельные 180-200 фунтов. Изадерживали им не крепкие фунты, а стабильно обесценивающиеся гривны и рубли.

   Волновало меня то, что до получения первой зарплаты, мне предстояло снова внести плату за жильё, и вообще как-то жить. Это означало очередной заем и моральную зависимость, что мне крайне не нравилось.

   Дома я бывал лишь по вечерам, да и засиживаться там не очень-то хотелось. Сергей - владелец чемоданов, за несколько дней совместного проживания с курящим большинством, впал в глубокий бытовой конфликт с ними и искал моей поддержки. После ужина он приглашал меня на вечернюю прогулку-обход, во время которой мне отводилась роль слушателя накипевших обид и зреющих планов. Прогуляться после однообразной конвейерной работы мне было приятно. Мой некурящий сосед по комнате выбирал маршрут по индусским торговым улицам и закоулкам, изобиловавшим продовольственными лавочками. К этому времени торговля сворачивалась, и он исполнял функции санитара, готового подобрать всю фруктово-овощную не кондицию. Бабаи, так он называл индусов и пакистанцев, не особенно удивляясь его жестикулирующим вопросам, равнодушно давали своё согласие на подборку скопившихся за день повреждённых продуктов. Делал он это регулярно, в некоторых лавках его уже знали и не обращали на него внимания. На такие прогулки он стал выходить с большой сумкой, и в случае обильных урожаев, привлекал меня к транспортировке. Иногда трофеи картофеля и лука были слишком велики, и я пытался бунтовать, предлагая ограничиться необременительным весом, но он критиковал моё слабоволие и настаивал на полной загрузке. Нехрен порожняк гонять!

   Мне же, сидящему на мели и в долгах, ничего не оставалось, как соглашаться с его практичностью и приобщаться к уборке вечерних урожаев, на чёрный день, которые становились моим единственным временным источником питания. А в процессе моего соучастия, он обещал мне выделение денежного кредита до получения мною зарплаты.

   Его регулярные продовольственные поставки стали предметом издевательских шуток со стороны соседей-соотечественников. Однако, сами они всё чаще прибегали к потреблению этих запасов.

   В процессе нашей вечерней кооперации, я, как мог, реагировал на его просьбы, посодействовать его занятости. Он наивно советовал мне замолвить о нём слово на фабрике, считая, что если я там здороваюсь по утрам с бригадиром-мартышкой или начальницей смены, с которой разговаривал лишь однажды, во время инструктажа по безопасности, то могу и о нём походатайствовать. Я, как мог, объяснял ему свои ограниченные возможности фабричного пролетария, писал для него записки, адресованные Крису, с просьбой трудоустроить подателя сего письма. А Крис в своих ответных вежливых записках заверял меня и моих товарищей, что в ближайшие дни все они будут у того же бананового конвейера. Надо немного потерпеть.

   Я вспомнил о запущенном состоянии комнат, которые показывала нам хозяйка, и однажды вечером переговорил с её сыном, предложив ему подрядить на хозработы очумевшего от безделья Сергея. Тот обещал подумать, а на следующий день стал привлекать его к работам и оплачивать его время.

Посещая хозяина дома в его мото магазине для уточнения плана сотрудничества, я, для разнообразия отношений проявлял интерес к мотоциклетному делу. Тот охотно рассказал, что, получив от нас рентную плату, слетал в Гонконг и прикупил там некоторые мото детали под заказ. Я про себя искренне позавидовал его естественному человеческому праву перемещаться по миру.

   Моё упоминание об американских Харли Дэвидсон вызвало у него искренний приступ сарказма в адрес американского никелированного дорогого технического барахла.

   Я рассеянно-вежливо слушал его и думал о том, что наши деньги, отданные за койко-места, слетали в Гонконг и вернулись в Англию японскими мото запчастями…,

   А мы курсировали между фабричным конвейером и комнатой на четыре спальных места.I hate to say it, but…* *Мне противно сказать это, но…

   Его восхваления японской техникой были прерваны появлением в магазине молодой бразильской жены. Она хотела его по какому-то хозяйскому делу. Мы, молча, оглядели и захотели её. Нам действительно было приятно познакомиться.

   На работе Татьяна стала нашей ближайшей подругой, которая правильно поняла ситуацию, в которой мы пребывали, и приносила бутерброды с расчётом и на нас. Она заверяла нас, что это не составляет для неё никакой сложности и ей даже приятно поучаствовать в нашей материальной реанимации. Таня любила рассказывать, о своём, куда более тяжёлом, безденежном и бездомном старте в этой чужой стране. По её мнению, наше кратковременное затруднение в ожидании первой зарплаты, едва ли можно назвать проблемой. На её опытный взгляд, мы просто везунчики, которые зашли на полчаса в контору и получили работу. Она советовала нам ценить это фабричное место и держаться за него. Я вежливо соглашался с мнением товарища по классу, познавшего почём британский фунт лиха. Но мысленно не желал себе зарабатывать на жизнь, простаивая у конвейера по десять часов за36 фунтовна день.

   После двух дней работы за одним столом с молодой, но опытной пакистанкой, нас разлучили. Её поставили на другое рабочее место, а мне, как полноценному сортировщику и упаковщику банан, выдали рулон наклеек-номерков, которыми я должен был маркировать свою продукцию, и вместо пакистанской девушки, подогнали молодую польскую барышню Марту.

   Славянская Марта говорила только на своём щебечущем языке, а русский понимала также плохо, как и я польский. Поэтому, оказалось, что с мусульманской коллегой мы могли говорить и понимать друг друга гораздо больше.

Мне удалось выяснить, что Марта приехала из сельской глубинки Жжешувского воеводства и в прошлом имела немалый опыт работы в сельском хозяйстве. На моё замечание, что она ворочает полными ящиками как профессиональный грузчик, Марта ответила, что раньше, до болезни она была сильней, а теперь ослабла, и поэтому оставила польское хозяйство и приехала сюда. Это была симпатичная, молодая, привычная к тяжёлому труду девушка, говорить с которой мне было не о чем. Мы лишь обменивались замечаниями по поводу сортировки-паковки банан. Во время перерывов, она уходила в свою польскую компанию, а я - в нашу, где председательствовала Татьяна. К нам постоянно присоединялись две-три пани и один пан, которые были постарше нас, хорошо понимали русский и даже немного говорили. С ними у нас сложились добрые приятельские отношения. А польские женщины легко уговорили меня принять участие в их банковских и почтовых проблемах в ближайшую субботу.

   Пятница - день зарплаты. Наши сотрудники, работающие от других агентств, послали своих гонцов на автомобиле и те во время обеденного перерыва привезли им чеки. Рабочий день был сокращенный, и, завершая трудовую неделю, работникам позволяли взять с собой по пару фунтов (1 кг) банан, что многие делали втихаря и ежедневно.

   Мои соседи напоминали мне, что я должен что-то предпринять, наконец, по вопросу их занятости. Этим и другим коллективным вопросам предлагалось посвятить мой выходной день. Суббота была нерабочим днём, зато в воскресенье мы уже начинали новую рабочую неделю, подобно предприятиям, принадлежащим евреям-ортодоксам.

   Мы договорились с Таней встретиться в центре у отделения Барклиз банк, который работал по субботам неполный день, что позволяло нам уладить свои банковские дела. Я пришёл не один, Таня тоже была с двумя польскими подругами, у которых назрели какие-то поручения ко мне. Они сходу изложили мне предмет своего горя, суть которого в том, что их последние депозиты на банковские счета в виде чеков, не были начислены. Коллежанки демонстрировали мне свой баланс на банковском автомате и удручённо заверяли меня, что их последнего вклада в200 фунтовтаки нет. Полагая, что они допустили какую-то ошибку при оформлении вклада, им не терпелось обратиться с этим больным вопросом к банковским служащим, о чём меня и просили.

   Как я предполагал, их вклад был зачислен на счёт. Просто банкомат показывал данные с некоторым запозданием. Вчера, или даже позавчера, оприходованные на счёт суммы, банкомат может не показать даже на следующий день. Подобные технические заморочки могут причинить немалое беспокойство иностранному пролетарию, привязанному к фабричному конвейеру и не имеющему ни времени, ни достаточного запаса слов.

Нетрудно понять волнения горемыки, доверившего кому-то из близких земляков, располагающих временем, отнести в банк и положить на счёт недельную, или того более, зарплату в виде чека. А затем, вечером после работы, когда все банки уже закрыты, применить карточку, проверить банковский баланс и не обнаружить там никаких поступлений. Без принятия увесистой порции алкоголя, спокойной ночи не будет. А завтра с раннего утра и до вечера снова у конвейера, и от беспокойных мыслей его будут отвлекать только бездушные окрики бригадира: Speed up, please!*

*Пожалуйста, побыстрей!

    Слушая сбивчивые объяснения-жалобы уже немолодых польских женщин, я представил себе, что означает для них возможность выплеснуть кому-то наболевшее и услышать хоть какое-то обнадёживающее объяснение.

   С этой бедой мы поднялись на второй этаж банка, и стали в очередь к служащей. Когда нас приняли, я не стал пересказывать причину бессонной ночи, лишь просил выдать нам данные о текущем балансе. Получив от нас карточку и подтверждение личности, служащая обратилась к компьютеру и назвала нам сумму, имевшуюся на этом счету, что вызвало вздох облегчения у клиентов. Не поняв, удовлетворены или разочарованы клиенты, та, молча, распечатала подробный баланс и выдала нам. Эта мелочь заметно изменила настроение наших приятелей, и они заговорили о неком украинском пабе, где дешёвое пиво и много добрых знакомых.

   Я попутно сделал заявку об изменении адреса, попросил банковского клерка сменить мой лондонский адрес на нынешний в Лютоне и заказал прислать туда код для пользования карточкой.

   Женщины предлагали скоротать время в походах по магазинам, а позже пойти в украинский клуб. Сергей настаивал посетить магазины, торгующие мобильными телефонами и выяснить, почему не работает его, где-то найденный им, телефон? Земляки уже объясняли ему, что телефон блокирован кодом, который ввёл предыдущий пользователь. Но он квалифицировал их советы, как типичную украинскую зависть, посылал их и хотел, чтобы я расспросил местных специалистов. Не сделать это, означало обиды и обвинения в эгоизме.

    Это был выходной день. Разбежавшись по территории торгового центра, мы так и не собрались для коллективных мероприятий. Сергей предлагал отыскать упомянутый украинский клуб и разбавить текущее положение дел пивом. По ориентирам, выданным Татьяной, мы легко нашли старый особняк. Пройдя в открытые ворота за ограду, нашли вход в здание, отмеченный скромной вывеской, извещающей о гостиничных и пивных услугах, а так же о причастности заведения к местному украинскому товариществу. Пройдя внутрь, мы оказались в пустом пивном баре. В другой соседней комнате слышались голоса. Прислушавшись, мы поняли, что там идёт собрание местных украинских патриотов. Мне было достаточно послушать их речи пару минут, что бы убедиться в их безнадёжно наивном представлении о ситуации в стране, которую они собрались спасать. Было слышно, что это пожилые люди, и мы восприняли услышанное, как заседание местной верховной рады пенсионеров.

   Вернувшись в пивной бар, я обратился к одинокому любителю пива. Этот джентльмен в очках с толстыми линзами и лицом с признаками алкогольной зависимости, ничего общего с украинским национальным движением не имел и реагировал только на английскую речь. Мой вопрос о возможности получить здесь порцию пива, вызвал у него одобрение и готовность помочь нам в этом. Он охотно оторвался от бокала и ушёл куда-то в направлении украинского собрания. Через минуту он вернулся с дежурным по бару. Усатый дядька внимательно взглянул на нас, определил, как новеньких и по-английски спросил, чего мы желаем. Сергей, как угощающий, уверенно по-русски заказал ему две пинты пива. Я понял, что ему хочется поговорить и узнать что-нибудь полезное. Но разговор у них не сложился. Дежурный по пивбару налил нам два бокала, получил за это три фунта и вернулся на заседание, решать судьбу современной Украины. Сергей, удовлетворённый почти украинской ценой на британское пиво, тут же забыл об этом неразговорчивом дядьке, и вернулся за стол. Наш единственный сосед по бару оказался более словоохотливым, и сам стал обращаться к нам с вопросами. Ему было скучно пить одному.

   - Вы украинцы? - обратился он ко мне.

   - Нет, я русский, - ответил я за себя.

   - Шо он хочет? - оторвался от пива Сергей. - Спроси его про работу.

Я проигнорировал предложенную тему, ожидая следующего вопроса с соседнего стола.

   - Из Лондона? - спросил тот снова, призывая нас поболтать с ним.

   - Не совсем. Работаем здесь в Лютоне.

   - Шо он говорит? Ты про работу спросил его? - настаивал мой товарищ, и, не дождавшись от меня должной реакции на его просьбу, сам обратился к очкарику.

   - Sir, job… job,*  - прокричал он, чтобы его наверняка услышали, указывая на себя пальцем в грудь. *Сэр, работа…, работа.

   - Что он хочет? - спросил меня подвыпивший джентльмен.

   - Это он так хочет работать, - коротко пояснил я.

   - Работать? Сегодня суббота, никто не работает, - пожал тот плечами. - Скоро вернутся люди с собрания, некоторые из них имеют свой бизнес, и все они говорят на вашем языке, возможно, они что-то знают, - охотно проконсультировал он нас.

   - Ну, шо он там про бизнес говорит?

   - А ни хрена! Советует тебе расслабиться.

   - Та пошёл ты! Тебя как человека просишь, тебе шо трудно спросить его?

   - Я спрашивал. Он ничего не знает, советует обратиться к местным хохлам.

   - Ну вот, видишь, уже что-то!

Джентльмен внимательно наблюдал за нашим ожившим диалогом. Предполагая, что наш разговор касается его, и мы захотим ещё о чём-то спросить, пригласил нас присоединиться к его столу.

   - Во, масть пошла! Я же говорил, надо спрашивать людей. Стучи, и тебе откроют, - назидательно комментировал Сергей, пересаживаясь за соседний стол.

   - Скажи ему, что я хочу в Австралию, - начал он беседу с незнакомым джентльменом.

   - Ты и женщину хочешь… спросить его и об этом? - пошутил я.

   - Просто сделай, как я тебя прошу, - рассердился Сергей.

Я передал, как меня просили.

   - В Австралию? - снова удивился тот, - Зачем?

   - Скажи ему, потому что там тепло, хлебно, дёшево и много работы.

Я сказал, и снова обратился к своему бокалу, отстранившись от темы. Джентльмен лишь с недоумением пожал плечами. Но Сергей ожидал, что ему ответят.

   - Ты там бывал? - спросил он Сергея.

   - Нет ещё. А ты?

   - Я бывал, но очень давно. Полагаю, там по-прежнему тепло, а в остальном, не знаю. Уверен, что всё изменилось и с работай там, как и везде, - коротко и невнятно рассказал он про Австралию.

   - А я буду там кроликов отлавливать. Я слышал, там нужны люди для этой работы, - продолжал австралийскую тему Сергей.

   - Тебе видней, - пожал плечами джентльмен, - прослушав мой перевод. - Вы были на воскресном собрании? - сменил он тему.

   - Нет. Мы здесь впервые и никого не знаем, просто зашли посмотреть и выпить, ответил я.

   - Вас не приглашают на собрание? – поинтересовался собеседник.

   - Нет, и нам это не надо. По-моему эти люди знают об Украине столько же, сколько этот парень об Австралии, - объяснил я наш статус в украинском клубе.

Джентльмен разразился громким, нетрезвым хохотом.

   - Шо ты ему сказал про меня?! - насторожился Сергей.

   - Про тебя ничего.

   - Та пошёл ты… думаешь, бля, я совсем ничего не понимаю.

Джентльмен, добродушно посмеиваясь над моим замечанием, наблюдал за нами. Это ещё более дразнило моего товарища.

   Пиво мы допили. Претензии ко мне начинали доставать. Я пожелал убраться отсюда. Джентльмен удивился моему намерению, и предложил угостить нас пивом.

   - Вы пробовали когда-нибудь ирландский гинесс, - с энтузиазмом бывалого выпивохи спросил он.

   - Нет, никогда, - соврал я, лишь бы уважить его гостеприимное отношение к нам.

   - Вот и хорошо! Я угощу вас. Сегодня суббота, посидите ещё немного, - примирительно объявил он и снова отправился за нужным человеком.

   - Шо вы там затеваете? - недовольно спросили меня.

   - Сейчас узнаешь.

   Мне уже порядком надоело объяснять каждый шаг и слово. Действительно, хотелось уйти. Две минуты в ожидании нашего случайного приятеля, мы просидели в мрачном молчании. Мне даже захотелось поскорее вернуться к конвейеру, где разговоры не поощрялись, а работа не мешала думать о своём. Наш собутыльник вернулся с дядькой барменом, и заказал ему три пинты гинесса. Пока тот наливал и отстаивал пенистый заказ, он снова уселся на своё место. Заметил наше невесёлое молчание, и как к ребёнку, обратился к Сергею.

   - Так, когда ты отправляешься в Австралию?

   - Шо он хочет? - не дождавшись от меня должного перевода, хмуро обратился ко мне Сергей.

   - Спрашивает, когда ты в Австралию едешь?

   - Я не говорил, что уже еду. Я сказал, что хочу поехать. Это ты от себя уже наплёл ему хер знает что, лишь бы посмеяться надо мной, - вычитывал он меня. - Скажи ему, что сначала мне надо здесь найти работу и заработать деньги на переезд в Австралию.

Я послушно пересказал всё, как меня просили, удивляясь своему терпению. Джентльмен правильно понял возникшую между порциями пива тягостную паузу, и с наигранной серьёзностью закивал в ответ моему товарищу.

   - Хорошо, хорошо. Сейчас к нам присоединится украинский джентльмен, возможно, он что-то знает о работе, - примирительно заверил он, и ушёл за пивом.

Поставив на стол три бокала тёмного пойла с густой шапкой пены, он бодрыми жестами давал понять Сергею, что это класс! Сделав первые глотки горьковатого и густого пива, я поблагодарил его за угощение. Тот был доволен.

   - Не следует тебе ехать в Австралию, это слишком далеко, и если тебе там не понравится, что же тогда? – по-отечески обратился он к помрачневшему Сергею. Тот, выслушав мой перевод, лишь кивнул ему в ответ, вероятно, подозревая, что я перевёл сказанное в искажённой, издевательской, скептической редакции.

   Я подумал, насколько было бы веселей сейчас пить это пиво, если бы с нами пришли Татьяна и её польские подруги. Во всяком случае, беседа не сводилась бы лишь к мечте одного идиота, и на меня не возлагали бы функцию ответственного за связь с местной общественностью.

   Однако ирландское пиво было крепче обычного светлого и приятно притупляло восприятие происходящего рядом. Наш новый приятель тоже заметно угас и говорил о положительных сторонах доброй Англии. Обращаясь исключительно к Сергею, он горячо увещевал его не спешить покидать этот остров. В разгар дебатов пьяного с глухонемым, к нам присоединился с порцией водки пузатый, пожилой мужик. Он, кряхтя, присел рядом, и сразу принял участие в теме. Заговорил он с тяжёлым акцентом, по которому легко узнать славянина. Участник местной организации украинских националистов, послушав, как англичанин расхваливает Сергею британские традиции, опрокинул свои50 грамм, удовлетворённо засопел и тоже начал лечить случайного слушателя. Он применял русско-украинский суржик с вкраплениями английских слов.

   - Какие тут традиции?!  Скупердяйство, тоска и дожди… сдохнуть можно, - подвёл итог украинский динозавр. Англичанин ничего не понял, но вежливо кивнул ему головой и подтвердил:

- Я же говорил вам, что он разговаривает на вашем языке.

   - Вот тут сегодня продукты из Польши распределяли, так я затоварился копчёным салом, - довольно сообщил нам местный украинец, и понюхал свёрток, вынесенный им из зала заседаний.                  

   - Тут даже продуктов вкусных нету, всё безвкусное, трезвым невозможно кушать, - жаловался он.

   - Водка здесь тоже говняная… оборотов 30… не то не сё, - поддержал его Сергей.

   - Давно вы здесь? - спросил я деда.

   - С 46-го года. Нас американцы освободили. А покаразбирались с нами, мы несколько месяцев оставались в том же лагере для военнопленных в Германии. Во время ожидания решения, в лагере управляли британцы, так я тогда уже заметил их традиции, мать их!.. Американцы обеспечивали нас - военнопленных продуктами. Так их мясные консервы были получше, чем пресные полевые пайки-каши, которыми кормили британских военных. Так те, стали отбирать у нас американские консервы, а нас кормить своими паршивыми кашами!

   - И вам так понравилась британская кухня, что из этого лагеря вы поехали жить в Англию, - пошутил я.

   - Та не, в Англию я поехал потому что, домой мне нельзя было, а в другие страны этот вопрос решался не так просто и быстро, торчать же в лагере уже обрыдло, вот я и поехал, куды мне позволяли на тот момент.

   - И с тех пор никак не привыкнете к этой стране?

   - К чему-то привык, что-то забыл, но всё равно в этой стране непросто прижиться.

   - Мне здесь тоже не нравится, - поддержал деда Сергей, - заработаю денег и уеду в Австралию. Вы не знаете, где здесь можно работу найти?

   - Та не, не знаю, я ж пенсионер. Надо поспрашивать здесь у людей. Ничего, сынок, лет десять поживёшь тут, и привыкнешь, - успокоил он Сергея.

   - Дед, но теперь-то вы можете поехать на родину, где вкусное сало и качественный самогон, - сменил я тему.

Ветерану Украинской Повстанческой Армии явно понравилось такое положительное упоминание о родине.

   - Да, теперь-то я могу поехать, но не знаю… всё никак… да, и родственников там уже никого не осталось. Вот продукты вкусные из Польши нам поставляют, и здесь со своими общаемось…, а шо мне ще треба?

   - И правильно, считайте, что старая сука Англия - ваша вторая родина-мать. Во всяком случае, она приняла вас и  подпустила к своему вымени.

   - Да уж, это старая, скупая сука… шо б я сдох! - ворчливо согласился дед. - Дома меня бы замордовали коммуняки и москали…

   - Та то всё не москали, дед. Напрасно ты на русских бочку катишь. Это масоны, мировое правительство.

   - Шо, жиды?

   - А кто же?! Русские, думаешь? Тот, который человечеству подарил своё учение о прибавочной стоимости и подписывался везде как Карл Маркс, изначально, на самом деле был Мардохей Леви, выходец из семьи раввинов и талмудистов. Вождь мирового пролетариата - Ульянов, по кличке Ленин, по матушке был Бланк. И свой кровавый социальный эксперимент-переворот в России он затеял на деньги немецких евреев-спонсоров. А кто с ним в России этот красный террор осуществлял? Правая рука Ленина - Лев Троцкий это Бронштейн* с американской финансовой поддержкой. Зиновьев это Овсей-Хирш Аронович Альфельбаум, Каменев - Розенфельд, Ешуа-Соломон Мовшович, он же - Яков Свердлов, Лазарь Каганович, Аксельрод, Михельсон… - все они профессиональные революционеры, и почти все руководители революции-переворота в России были восточными евреями, среди которых русских-то - случайные заблудшие единицы-недоразумения. Из 384 комиссаров в 1918 году, более 300 - были евреями.

   Прежде всего, они совершили акты цареубийства, искоренения православия и насильной очистки памяти и национального самосознания народа. А один из первых законов, объявленных ими, было запрещение всяких обсуждений роли евреев в этой революции.

 

* ”Мы должны превратить Россию в пустыню, населённую белыми неграми, которым мы дадим такую тиранию, какая не снилась никогда самым страшным деспотам Востока. Разница лишь в том, что тирания эта будет не справа, а слева, не белая, а красная, ибо мы прольём такие потоки крови, перед которыми содрогнутся и побледнеют все человеческие потери капиталистических войн. Крупнейшие банкиры из-за океана будут работать в теснейшем контакте с нами. Если мы выиграем революцию, раздавим Россию, то на погребальных обломках её укрепим власть сионизма и станем такой силой, перед которой весь мир опустится на колени. Мы покажем, что такое настоящая власть. Путём террора, кровавых бань мы доведём русскую интеллигенцию до полного отупения, до идиотизма, до животного состояния… А пока наши юноши в кожаных куртках – сыновья часовых дел мастеров (Швондеры) из Одессы и Орши, Гомеля и Винницы умеют ненавидеть всё русское! С каким наслаждением они физически уничтожают русскую интеллигенцию – офицеров, академиков, писателей…"

 Лев Троцкий (Лев Давидович Бронштейн)

 

Далее, разве не евреи помогли Гитлеру прийти к власти и содействовали войне? А в результате, кто выиграл от этой войны? Кто образовал себе государство Израиль, и кому теперь весь мир должен? Сколько теперь Германия ежегодно платит Израилю, и на каких условиях принимает беженцев еврейской национальности? И как ты думаешь, дед, почему об этих очевидных фактах так редко и тихо упоминают? Да потому, что всем и везде заправляют и контролируют они же. Средствами массовой информации - в первую очередь. Мы можем свободно критиковать качества и традиции любой национальности, сочинять и публично рассказывать анекдоты и шутки о хохлах, москалях, армянах, грузинах, азиатах, чукчах и не беспокоиться о последствиях, но попробуй с подобным выступить в отношении богоизбранной нации, и это сразу же будет квалифицировано, как преступление.

   - А в Украине сейчас кто хозяйнует!? - обеспокоился патриот в изгнании.

   - Да уж не те, кто боролся… Отгадай, кем всю свою жизнь был первый президент Украины…

   - А то ж! - коммуняка-идеолог, мабудь ще та гнида! - проявил осведомлённость бандеровец в изгнании.

   - Помните, как десять лет назад праздновали национальную незалэжнисть? А к чему всё свелось? К примитивному ограблению страны. А кто предоставляет кредиты Украине, зная, что эти деньги не будут использованы для экономического развития страны, а вернутся в те же банки на личные счета, и в результате страна окажется в долговой зависимости?

Англичанин тоже внимательно слушал, проявляя признаки осознания происходящего, лишь при упоминании знакомых ему имён.

   - Вото ж, я и не еду до Украины, бо не разумию шо за хрень-муть там происходит, - подвёл итог борец за национальную незалэжнисть.

   - И правильно делаешь. Там на социальное обеспечение не рассчитывай, за свои заслуги ты от нынешней Украины ни хрена не получишь, уж в этом будь уверен, дед. Такие, как ты, там просто тихо вымирают.

   Английский джентльмен и бывший боец Украинской Повстанческой Армии нетрезво впали в глубокую задумчивость, каждый о чём-то своём. Мой товарищ, допив пиво, подвёл итог нашей беседе.

   - Пошли отсюда, а то ты уже несёшь всякую херню.

Я не возражал, и объявил джентльменам о нашем отбытии. В этот момент в бар вошли ещё несколько недобитых представителей повстанческой Украины, и наш дед-собеседник рекомендовал нам познакомиться и с ними. На встречу, к стойке бара отравился Сергей, я остался за столом. До меня доносились обрывки украинской речи, из которых я улавливал неискренние восторги представителей разных поколений; заискивающие вопросы молодого украинского совка к старому украинскому националисту, доживающему на британской пенсии.

   - У этих бандеровских недобитков хер шо узнаешь, им бы только про незалэжнисть поговорить, - жаловался Сергей по дороге домой. - И ты тоже, вместо того чтобы расспросить их о чём-то полезном, начал там политинформацию читать. Напиши мне записку для Криса, он же говорил, что на следующей неделе, возможно, будет работа на фабрике.

   - У тебя же есть письмо к нему, на которое он отвечал и обещал тебе, зачем снова писать, спрашивать одно и тоже?

   - Шо я буду каждый раз приходить к нему, как идиот, с одной и той же запиской?!

   - Да он, и все в той конторе, уже знают тебя. Достаточно просто появиться, чтобы получить их ответ.

   - Тебе шо, трудно написать новое письмо и объяснить ему насколько это важно для меня?

   - Хорошо, я напишу такое письмо… хоть Тони Блэйру. Только вопрос этот зависит не от моего письма, а от потребности фабрики в рабочих. Это ты понимаешь?

   Дома и другие соседи поддержали мысль о необходимости напомнить, о себе в конторе.

   На следующее утро, в воскресенье, я с удовольствием оставил своих безработных, спящих соседей, и ушёл на фабрику, чтобы паковать бананы в компании молчаливой Марты.

Рабочий день оказался интенсивным и затянулся часов на десять. Было очевидно, что фабрика загружена заказами от нескольких торговых компаний и едва справляется. Места для дополнительных рабочих столов, вдоль конвейера, было достаточно. По мнению ветерана конвейерного труда Татьяны, фабрика явно нуждалась в привлечении дополнительных рабочих.

   Вернувшись, домой вечером, я обнадёжил загрустивших от безделья земляков, своими фабричными наблюдениями. Мне тут же поручили звонить Крису и призвать его к активным действиям. У того действительно был телефон, по которому его можно было достать в нерабочее время.

Аркадий охотно предложил свой телефон, и все настаивали на немедленном звонке.

Крис ответил и легко узнал меня. Он спокойно и вежливо уверял, что я вовсе не побеспокоил его, и он рад меня слышать. Я искренне, положительно отметил про себя их натасканную показную вежливость и вслух поблагодарил его. Коротко доложив ему о своих наблюдениях на работе и об отчаянном положении земляков, я просил его связаться с фабрикой и предложить им пятерых дополнительных рабочих, которые, на мой взгляд, именно сейчас нужны там. Крис поблагодарил меня за столь ценную оперативную информацию и обещал сделать всё, что от него зависит. На этом наш короткий телефонный разговор закончился.

   На вопросы моих озабоченных соотечественников мне трудно было ответить что-то вразумительное, ибо интонация, ответы и обещания Криса прозвучали настолько лаконично и вежливо, что его можно было спутать с автоответчиком. Мой ответ, что он пообещал сделать всё возможное, никого не удовлетворял. Решили, что завтра им следует посетить его в конторе и не позволить ему забыть о них.

   Мои наблюдения и надежды безработных земляков подтвердились, фабрика действительно пожелала принять дополнительных работников, и Крис таки пропихнул их туда. Во вторник мы уже вышли на работу все вместе. При распределении рабочих мест, наша чёрная погонялка старалась поставить новых, не говорящих работников с достаточно опытными упаковщиками, способными найти общий язык с ними. Всех их расставили в паре с поляками, только Аркадий оказался за одним столом с моим земляком, у меня за спиной.

   С этого дня жизнь несколько наладилась. Для большинства моих соседей эта работёнка за 3,60 в час была спасением, и они очень ценили это благо. Аркадий постоянно напоминал всем, что у него бывали времена и получше. И он ходил на эту работу с таким видом, словно делал кому-то огромное одолжение. Татьяна по-прежнему приносила на работу бутерброды, теперь уже с учётом и на Аркадия. Кроме поддержания нас продуктами, она обеспечивала их и сигаретами. А так как курить им хотелось и после работы, то последовали регулярные мелкие денежные займы, о чём я узнал от самой Татьяны.

Сообщила она мне об этом, потому, что её удивили заверение Аркадия, в добросовестном возврате долга со ссылками на скорую зарплату двоих из нас. Я был удивлён тому и ответил Татьяне, что впервые слышу о том, что она даёт им деньги, что я и без этого должен за жильё и вовсе не намерен погашать чьи-то табачные займы.

   Вопрос о курении дома постоянно служил поводом для раздора. С курящими воевал Сергей. Его отношения с соседями по комнате, Аркадием и моим земляком, обрели открыто неприязненные формы. Обмены взаимными претензиями у них возникали по поводу различных бытовых мелочей. Я, насколько это было возможно, сторонился от назревающего конфликта. Наконец, доработав до второй пятницы, я и мой земляк получили зарплату за первую рабочую неделю.

   За 45 часов работы, после всех удержаний, нам начислили к выплате всего по 162 фунта. Из которых я оставил себе лишь на самые необходимые текущие расходы, а большую часть раздал по своим долгам, и всё ещё оставался должным. И сама зарплата, и моя долговая моральная зависимость несколько удручали меня. Однако в активе у меня теперь была почти отработанная неделя, зарплата за которую, вполне покрывала все мои долги.

   В субботу каждый коротал время, как хотел. Аркадий и мой земляк, сблизившиеся на почве постоянных поисков табака и прочих общих интересов, прикупили выпивку, и засели на кухне.

   За месяц нашего совместного обитания, я уже в который раз слышал их хвастливые пересказы о своих украинских достижениях. Если всё это послушать, то их текущее британское существование являло собой некое дико несправедливое недоразумение, так как у себя дома они были очень успешными предпринимателями и уважаемыми людьми. Многократные повторы о своих украинских профессиональных успехах и завидных доходах, хвастливые подробности о потребительских привычках и домашних возможностях… Все эти разговоры провоцировали мой накопившийся в этой жилкоммуне сарказм.

   - Слушая вас, ребята, я задаюсь вопросом: на хрена вы оставили в Украине все эти блага и приехали сюда собирать окурки и сушить их на батарее? - грубовато влез я в тему. - Я не знал Аркадия в Украине, возможно, он у себя в Мариуполе действительно торговал ворованным металлоломом и менял иномарки, как носки. Только чем больше я знаю его здесь, тем меньше я верю всему этому трёпу. Что же касается моего земляка, то все эти легенды о тренерских достижениях и доходах - просто хвастливое враньё-самоутешение, слышать которые так часто уже невмоготу!

   - А тебя никто и не просит слушать, - отреагировал мой земляк. - Твоё мнение никого не интересует, судишь здесь по своим неполноценным меркам, достал уже всех, суёшь свой нос куда не просят. За кого ты себя, вообще, возомнил, что указываешь кому-то?! Шёл бы та не хер, без тебя тошно…

   - Вам нет необходимости посылать меня, можете считать, что я уже отправился туда.

Мне меньше всего хотелось быть кому-либо в тягость. Это был именно тот случай, когда баба с воза - кобыле легче. Сейчас мне особенно не хватало тех, уже заработанных денег, чтобы раздать остатки долгов своим соседям-землякам, и приступить к самостоятельным действиям. Чем более, я уделял внимания чьим-то проблемам, тем более это воспринималось как должное и тем больше претензий мне предъявлялось. Было очевидно, что каждый имеет свой план и реализует его как может. Меня вовсе не грела перспектива стелиться перед всеми, искажать себя, угождать и содействовать чьим-то пожеланиям, а порой и требованиям. Подобные откровенно неприязненные замечания в мой адрес, положительно подталкивали меня к принятию самостоятельных решений. За это, я был даже благодарен им. Это были стимулирующие стрессы, раскрывающие мне глаза и подталкивающие к действию.

   Я продолжал работать в паре с молчаливой Мартой. У меня за спиной, за соседним столом работали Аркадий и мой земляк. Они вполне освоились и успешно совмещали работу с разговорами, на что наша чёрная бригадир всё чаще и более озлобленно реагировала стандартным окриком Stop talking, please! Иногда я мог слышать колкие замечания соседей в мой адрес. Их содержание и интонации лишний раз подсказывали мне, что нам не по пути. Я эгоистично замыкался в своих замыслах и всё меньше реагировал на чьи-либо просьбы. Сергей постоянно читал мне нравоучения. Ссылаясь на Библию, он призывал смирить гордыню и полюбить ближних.

   Кроме христианских назиданий и австралийских планов в его словесном потоке уже не первый раз упоминались некие ребята из России, с которыми он случайно встретился уже здесь в Лютоне. Он настойчиво рекомендовал мне поговорить с ними, считая, что те могут поделиться полезным опытом проживания в Англии на социальном содержании. Я пропускал это мимо своего внимания, но и не отказывался от встречи с ними, тут же забывая об этом.

   На моё имя пришло письмо из Барклиз банка, в котором мне прислали код для пользования карточкой. Мой земляк неловко спросил меня, почему таковое не прислали и ему. Я просто посоветовал ему спросить об этом банк. А в следующую пятницу нам передали чеки и платёжные листы, из которых я узнал, что за 51 час мне к оплате начислили183 фунта. А нашим польским коллегам, за эти же часы, другое агентство начислило к оплате по208 фунтов. Выяснить, чем объясняется такая разница в оплате, я мог, лишь сравнив расчёты удержаний и начислений. Но польские товарищи насторожились и не пожелали показывать свои платёжки. С одним из них всё же удалось договориться, и он обещал мне дать свою платёжку, чтобы я мог с этим разобраться. При этом, он просил меня не говорить никому из поляков о его содействии мне. Я обещал.

   О разнице в оплате я коротко доложил Крису по телефону, он был удивлён и даже не поверил, что таковое вообще возможно. Ему так же хотелось увидеть платёжку соседнего агентства. Мы договорились с ним о встрече среди недели.

В субботу я посетил банк и положил свой чек на счёт. Мой земляк снова обратился ко мне с предложением похлопотать по вопросу его банковского кода.

После всего, что я слышал от него в свой адрес за прошедшую неделю, я был удивлён его непоследовательностью. Я бы так не смог.

Его просьбу я просто не услышал, мысленно оставаясь там, куда он меня недавно посылал.

   Свой фактический выезд из комнаты на четверых я уже рассматривал как вполне реальное и скорое событие. Мне осталось лишь подыскать подходящую комнату и арендовать её.

   Раздав долги всем своим соседям, и самоустранившись от исполнения обязанностей общественного секретаря, я сосредоточился на вопросе о смене жилья. Татьяна знакомила меня на фабрике с некоторыми потенциальными арендодателями, но все эти варианты предполагали проживание в тесном соседстве с пакистанцами. К такому мусульманскому эксперименту я не был готов. Также, она упоминала мне и о местной социалке,  услугами которой можно было воспользоваться, если решиться на прохождение через какие-то бюрократические миграционные процедуры. Я не вникал в суть этого, так как считал это абсолютно невозможным со своим украинским паспортом и просроченной визой.

   Однажды Сергей снова напомнил мне о русских ребятах и настоял на встрече с ними, о чём он уже и договорился. Уж больно ему хотелось, чтобы я поговорил с ними.

   Встречу назначили на выходной день в субботу, в центре города неподалёку от центрального отделения Барклиз банка, которое мы посещали каждую субботу, чтобы обналичить фабричные чеки.

   День выдался солнечным, в конце февраля всё чаще проявлялись весенние признаки. Мы сидели с Сергеем на уличной скамейке, подставившись яркому, но едва греющему, солнцу и пили холодное бутылочное пиво. В общем-то, мы чувствовали себя в этот выходной, солнечный день вполне благополучно. Солидарны мы с ним были в бытовом противостоянии пятерым курящим соседям, которые игнорировали нас двоих – некурящих. А также разделяли озабоченность нашим украинским гражданством и неустойчивым положением на этом острове. Надо признать, что при всей его сумбурности, он настойчиво доставал меня и подталкивал к действиям, которые, по его мнению, я просто был обязан предпринять, используя свой запас слов. До этого я не обращал внимания на его призывы по простой причине отсутствия у меня средств. Теперь же, меня сдерживала хотя и примитивная, низкооплачиваемая, но стабильная фабричная занятость, бросать которую, эксперимента ради, было бы глупо.

   Фактически, суббота - это единственный день, когда мы имели время заняться чем-то иным.

Сергей указал мне на двух рослых парней среднего возраста, которые шагали по направлению к нам. Один из них выглядел интеллигентнее и располагал к контакту. У меня к ним не было никаких вопросов, но я не исключал, что таковые могут возникнуть в процессе беседы.

   Мы обменялись приветствиями и познакомились. Того, что в очках, звали Сашей, другой сразу показался мне случайно присутствующим и не проявляющим к нам никакого интереса. Его имя я тут же забыл. Мне не пришлось сушить голову над вопросом, чего мы от них хотели. Как я понял, Сергей уже достаточно нагрузил их вопросами, и Саша  сразу перешёл к теме нашей встречи.

   - Короче парни, мне сегодня ночью предстоит работать, хотелось бы ещё поспать, поэтому, я быстренько поделюсь с вами тем, что знаю, и разбегаемся.

   - Очень хорошо, - отреагировал я, лишь бы что-то ответить.

   - Насколько я знаю, вы сейчас паритесь на упаковке бананов за мизерную зарплату, и арендуете за свои кровные койко-места… Я в этой стране уже почти два года, и весь этот мазохизм прошёл, поэтому советую вам не тратить время и силы. Сдавайтесь миграционным властям как политбеженцы, обращайтесь за предоставлением социала и берите от них всё, что дают. Это, как минимум, вполне приемлемое бесплатное жильё, пособие на продукты и бесплатное медицинское обслуживание, элементарное образование, если пожелаете.

   - Погоди, что значит «сдавайтесь»? Кто и куда нас примет? Разве им не проще просто депортировать нас, как визитёров, нарушивших визовый режим? – вставил я свой вопрос.

   - Не бойтесь, это уже проверенный путь. Сначала, обращаетесь к адвокату, подобные услуги оплачиваются государством, поэтому адвокатские конторы охотно берутся за подобные дела. С бумагами, оформленными адвокатом, направляетесь в миграционный центр в Лондоне, Восточный Кройдон. Там проходите формальную процедуру регистрации, после чего, вам выдают документ, подтверждающий факт вашего обращения за предоставлением вам политического убежища и то, что ваше дело находится в процессе рассмотрения. Всё время ожидания, пока решается ваш вопрос, вы находитесь в стране совершенно легально и имеете право на социальную поддержку. Конечно, если вам нравится заниматься этим славянским самобичеванием, то продолжайте на здоровье, это уж ваше личное горе.

   - Скажи-ка, а, обращаясь за предоставлением убежища, разве не потребуются документы, свидетельствующие о преследованиях на родине и тому подобные истории? И как объяснить, что, приехав сюда на учёбу, после полуторамесячного пребывания, я, вдруг, вздумал попросить полит убежище?

   - Документы, истории, легенды, всё это понадобится, когда вас пригласят в миграционный суд на рассмотрение вашего дела, а это будет нескоро, таких заявок у них сотни тысяч. А для обращения и регистрации прошения - достаточно твоего заявления, оформленного адвокатом.

   - А гражданство имеет значение?

   - Вообще-то да, этот момент при обращении может повлиять на сроки рассмотрения. А какие у вас паспорта?

   - Украинские.

   - Это хреновенько. Я бы даже сказал - хуже нет! Насколько я слышал, последнее время дела украинцев, сдавшихся без убедительной легенды о преследовании, стараются по-скорому рассмотреть, отказать и отправить домой. Формально считается, что в Украине никому ничего не угрожает. Я бы на вашем месте назвался белорусом, так многие украинцы и русские делают, потому как, Белоруссия у них числится, как страна неблагополучная и просителям дают хоть какое-то время пересидеть здесь.

А вообще-то, в этом хозяйстве полный бардак, всё зависит от того, на какую полку дело ляжет. Это - лотерея! Я знаю здесь массу албанцев и прочих черножопых, которые с интервалом во времени успешно сдавались под разными именами в различных центрах. И теперь они имеют по несколько бесплатных социальных комнат, которые сдают в рент, и получают в разных местах еженедельные пособия. И так живут на британской социальной кормушке годами! А другой - сегодня сдался, и через неделю его уже вызывают на рассмотрение дела. Выслушали его избитую историю без каких-либо документальных подтверждений, единогласно отказали в предоставлении убежища, и депортировали. Это уж кому как повезёт. Но обычно, от шести до восемнадцати месяцев народ имеет социал и никто их не беспокоит.

   - Хорошо. Но если отказаться от применения украинского паспорта и назваться гонимым белорусом, тогда, как же быть с документом, устанавливающим личность?

   - А никак. В таких случаях говорят, что сбежал из страны, как смог. Привезли в грузовом автомобиле, никаких документов при себе не имел…

   - И этого бреда достаточно?

   - Для чиновников, принимающих и оформляющих заявки, ваши истории - до задницы. Их дело – принимать и оформлять заявления. А слушать ваши легенды и принимать решение - правда это, или чушь, будут уже другие чиновники. Ваш адвокат ответит вам на все эти вопросы более точно.

   - А что ты можешь подсказать относительно адвокатов?

   - Да вы можете прямо сейчас зайти в любую адвокатскую контору с этим вопросом, и они возьмутся за ваше безнадёжное дело. Вы говорите на их языке?

   - Немного говорю.

   - Так давайте сейчас и попробуем, - очень охотно пригласил нас Саша, к чему я был вовсе не готов.

Он повёл нас на соседнюю улицу, на которой были сплошь какие-то офисы. В субботний день большинство из них оказались закрыты, однако, одна контора работала. Саша уверенно заявил, что это именно то, что нам нужно, хотя вывеска обозначала Solicitors.* *адвокаты, ходатаи.

Я не совсем понял кто это, так как знал слово Lawyers. Но мы уже вошли в офис, и секретарь приветливо поинтересовалась, чем может нам помочь.

   - Мы хотели бы побеседовать с кем-нибудь по миграционному вопросу, - ответил я.

   - Вам назначали встречу?

   - Нет.

   - Сегодня нет никого, кто мог бы уделить вам внимание по такому вопросу. Если хотите, оставьте свой телефон, и мы организуем вам встречу среди недели.

   - Спасибо, возможно, мы обратимся к вам в другой день.

Мы вышли на улицу.

   - Сегодня нет нужного кадра, предлагают записаться и зайти среди недели, - ответил я на вопросительные взгляды.

   - Так ты нормально базаришь с ними! - оценил Саша, - чё мне вас учить, я вам всё рассказал, а дальше вы и сами всё легко проделаете. Хотите, я дам вам мобильный телефон секретарши адвокатской конторы в Лондоне? Она сама из Украины, я в этой конторе оформлялся, ей можете всё рассказать. Она должна знать, как сейчас лучше сдаться.

Мы согласились с ним и расстались, озадаченные и переполненные вопросами и сомнением, с телефоном некой Людмилы.

   Домой возвращались пешком, нам было о чём поговорить. Сергей теперь, каждые пять минут, призывал меня звонить этой Людмиле. Я отмалчивался. Вся эта затея выглядела нереально. А сложившиеся отношения с Крисом и фабрикой были понятны и предсказуемы, хотя и примитивны. Бытовые условия можно наладить. Призывы и аргументы Саши звучали убедительно и заманчиво, но не совсем по душе. Это напоминало мне бесплатный сыр, который бывает только в капканах. Я не мог ответить ничего конкретного Сергею, ибо нуждался во времени, чтобы переварить всё это.

   Выйдя из центральной части города, мы шагали через торговые кварталы пакистанского Лютона, эта часть города мне нравилась всё меньше.

   Дома я оказался свидетелем активных переговоров, которые вёл по телефону Аркадий. Из всего продемонстрированного им, было очевидно его намерение выехать куда-то в северном направлении в целях трудоустройства в каких-то цветочных хозяйствах, где, якобы, зарабатывают баснословные деньги. Переговоры-приготовления велись в паре с моим земляком, остальные лишь пассивно интересовались. У меня это не вызывало никакого интереса, и я искренне желал Аркадию и его возможным компаньонам скорейшего и благополучного трудоустройства на новом, более перспективном месте. Я же, имел о чём своём подумать.

   В один из дней в конце рабочей недели, я с утра договорился с бригадиром цеха об уходе после обеда, для посещения агентства. Криса, как партнёра фабрики, здесь хорошо знали, да и формально мы являлись работниками агентства, которое командировало нас на фабрику, поэтому вопрос о моём уходе решился быстро и положительно.

Мои коллеги-соотечественники, вероятно, договорившись о новой работе, стали теперь вовсю хохмить и напрочь игнорировать замечания бригадира. Их бравада, на мой взгляд, выглядела излишне показной и не по возрасту глуповатой. Уж больно им хотелось показать, что эта работёнка - не для них. В перерывах, Татьяна по-матерински делала им замечания и призывала их не хамить. Она наивно обращалась и ко мне, с просьбой одёргивать своих товарищей, так как я работал рядом с ними. Я устало отмалчивался.

   Доработав до обеда, я ушёл в агентство на встречу с Крисом.

   Насколько я мог понять, сравнивая платёжные листы двух агентств, с наших польских коллег, в отличие от нас, не удерживался подоходный налог, ограничивались лишь взносами социального страхования. Поэтому к выплате им начислялось больше, чем нам.

   Крис восседал за своим столом. В конторе было несколько посетителей, занятых заполнением анкет. Крис, и все его коллеги, уже знали, по какому вопросу я пришёл. Обменявшись приветствиями, я вручил Крису платёжный лист от соседнего агентства и передал ему пожелание польского работника, решать этот вопрос так, чтобы не навредить парню. Крис ответил, что это, само собой, разумеется, просил не беспокоиться. Взглянув в эту платёжку, он тоже удивился тому, что там из зарплаты не удержан подоходный налог, но не мог ответить, почему. Все его коллеги с любопытством рассмотрели платёжку своих конкурентов и стали обсуждать этот факт. Я сидел, пассивно наблюдая за происходящим. Наконец, Крис вернулся ко мне.

   - Я сделаю себе копию?

   - Да, пожалуйста, только…

   - Сергей, я тебе обещаю… Спасибо, что ты обратил на это внимание и проинформировал нас, мы постараемся разобраться в этом вопросе, и если это окажется возможным, то применим эту практику в отношении своих работников. Мы понимаем, что вам не нравится получать за одинаковую работу и часы, меньшую зарплату. Поверь мне, нам это так же не нравится. Сергей, мы хорошо сотрудничаем с тобой, и ценим твоё участие в нашей кооперации с твоими друзьями. Кстати, как обстоят у тебя дела с визой?

   - Я делаю всё, что могу. Ищу возможные пути решения этой проблемы.

   - Если не секрет, есть какие-нибудь реальные варианты?

   - Когда закрыты все двери, следует проверить, не приоткрыто ли окно…

   - Сергей, твоя основная проблема в Англии - это твоё гражданство. Это огромное препятствие для тебя. Все знают, что Украина страна неблагополучная во многих смыслах, и жить там сложно. Однако, формально ваша страна не числится среди тех, где жить опасно. Был бы ты гражданином какого-нибудь Афганистана, Ливии или Ирака, ты бы мог получить здесь полит убежище и начать новую жизнь. Как гражданину Украины, я думаю, тебе здесь ничего не светит. Может быть путём брака, не знаю, всё это очень сложно… Я сочувствую тебе.

   - Спасибо и на этом. Вообще, в мире творится большой беспорядок. У людей масса недоразумений в личных человеческих отношениях, а тут ещё и всякие границы, гражданства, визы, конфликты. Всё это, превращает мир в большое дерьмо, выжить в котором - не всякому под силу.

   - Да, это ты верно отметил. В первый день, когда вы здесь появились и оставили анкеты, я был приятно удивлён, такому сочетанию, как украинские паспорта и ваш Лондонский адрес. Знаешь ли, ты у меня особый клиент!

   - А что особенного? – удивился я. - Палмерстоун стрит в восточном Лондоне? Мы там провели всего два первых дня, у своих земляков, они арендуют пол дома.

   - Неважно, это ведь рядом со старой церквушкой, так? Я родился на соседней улице и прожил там большую часть своей жизни! И мы с тобой ровесники.

   - А в Лютоне не нравится? – поинтересовался я.

   - Нет. Я скучаю по Лондону. По возможности бываю там.

   - Понятно. Но всё же, твоя проблема не так сложна, как моя украинская.

   - Пожалуй, да… Сергей, я также понимаю, что эта работа и зарплата не может тебе нравиться. Но мы постараемся решить хотя бы вопрос о подоходном налоге, я думаю это возможно, если таковое удаётся другим агентствам.

   - Тогда я пошёл. Жду хороших новостей.

   - Удачи тебе.

   По времени, мои соседи должны быть ещё на работе и я удивился, застав дома своего земляка в грустном одиночестве. Я не стал задавать ему вопросы, но по его растерянному виду предположил какие-то неблагоприятные для него перемены.

   - Ты в агентстве уже побывал, - спросил он меня, и я понял, что разговор пойдёт о чём-то ином.

   - Да. Прямо оттуда.

   - Выяснил что-нибудь?

Я хотел ответить, что если тебя волнует этот вопрос, мог бы принять какое-то участие. Корчить из себя крутого парня и громко посылать меня умеешь, мог бы и проблемами зарплаты заняться. Но я лишь неохотно ответил на его вопрос.

   - Крис обещал всё выяснить и вскоре сообщить.

   - Крис в конторе?

   - Полчаса назад был там.

   - На фабрике мне сказали, что я должен обратиться в агентство…

   - Обращайся. Там все на месте.

   - У меня на работе возник конфликт… Начальник смены отстранил меня от работы, сказал, обращайся в своё агентство, там тебе всё объяснят…

   - Так фабрика, похоже, попросила тебя?

   - Я не совсем понял, надо бы переговорить об этом с Крисом.

   - Переговори.

   - А ты сегодня в агентство не собираешься?

   - Я только что вернулся оттуда! Специально с работы отпросился, чтобы занести им польскую бумажку и выяснить вопрос о зарплате… Чего мне снова туда собираться?

   - Мне важно выяснить этот вопрос…

   - Выясняй.

   - Так ты сходишь со мной?

Как быстро развиваются события, - подумал я, - ещё сегодня он у меня за спиной отпускал в мой адрес колкие замечания, самоутверждаясь в глазах своего нового приятеля. Всем своим поведением хамили чёрному бригадиру конвейера. А теперь клонит к тому, что не помочь ему в такой ситуации - это просто непорядочно…

   Пауза затянулась. Мне не хотелось возвращаться к этому. Наши отношения, наконец, обрели какую-то ясность. Он при всех, многократно и громко выразил своё неприязненное отношение ко мне, достаточно искренне и конкретно послал меня и дал понять, что сам всё может. Я с досадой, но и с облегчением, проглотил всё это, и зарёкся впредь не лезть в чужие дела со своей помощью, ибо понимается и принимается таковая, кому, как захочется. Продолжать таковое - просто себя не уважать. Теперь же, он призывает меня, как товарища, приобщиться к его дерьму. На редкость мудрая последовательность в построении взаимоотношений.

   - А сам ты, не можешь решить свою задачу? Тебе самому-то лучше знать, что произошло, и на что можно рассчитывать.

   - Та, что… Я отошёл от своего рабочего места, чтобы показать Людмиле, где можно взять тару, а бригадир не поняла, стала кричать вдогонку “куда пошёл!?”. Я не успел объяснить ей, как появился начальник смены и оказался свидетелем этой сцены. Чёрная пожаловалась ему, и тот отправил меня. Говорит, “вали отсюда в своё агентство”…

   - Вы же долго испытывали её терпение, вот она и отреагировала. Теперь у тебя есть возможность всё объяснить в агентстве. И, похоже, тебе представился случай найти более достойную работу. Кстати, мог бы и Аркадия пригласить поучаствовать в этом вопросе, всё же вместе выпендривались…

   - Слушай! Я тебя, как человека, прошу просто сходить со мной в агентство и переговорить с Крисом, чтобы выяснить, а не читать мне мораль.

   Смирив свою гордыню, через полчаса я снова сидел в агентстве. Земляку я дал понять, что буду лишь переводить и не более того.

   Крис выслушал мой перевод о случившемся, и, молча, обратился к телефону. Когда ему ответили, он попросил к телефону начальника смены. Это та женщина, к которой нас направили в первый день. По его приветствию я понял, что она взяла трубку. Крис коротко задал вопросы, относительно сидящего рядом работника. Далее последовало объяснение, слышать которое мы не могли. Крис лишь, молча, слушал, не перебивая. По его выражению лица трудно было ставить диагноз. Но из того, что мне уже рассказал земляк, я мог предсказать, - фабрика не захочет его обратно. Наконец, их телефонный разговор закончился. Крис положил трубку и обратился к нам.

   - К сожалению, они просят больше не присылать тебя на фабрику. Здесь уж я ничего не могу поделать, - заявил нам Крис.

   - А почему? - поинтересовался земляк.

   - Она ничего не сказала о сегодняшнем конфликте, а лишь передала пожелание вашего непосредственного бригадира, которой, полностью доверяет. Бригадир сказала, что пользы от него мало, и ей надоело делать замечания… Сергей, ты это не говори ему.

   - Почему? - он же хотел всё выяснить.

Я передал земляку ответ начальника смены. Он сник. Крис это заметил.

   - Сергей, ты так ему и сказал?

   - Да. Разве не лучше знать, как оно есть?

   - Не всегда.

   - Я обещал ему лишь переводить.

   - Понятно. Ребята, в этой ситуации изменить я ничего не смогу. Обещаю лишь просигналить, как только появится какая-нибудь работёнка, - подсластил он горькую пилюлю.

Возникла пауза сочувствия и растерянности. Я тоже молчал, воздерживаясь от проявления какой-либо инициативы. На этот момент я уже хорошо знал, как оценивали мои потуги в решении чужих проблем. Чем больше моих  услужливых “А не могли бы вы?” “А не поможете ли вы?” “А как нам?” “Мы очень хотеть бы…”, тем чаще и доступней мне дают понять, какой я мудак, растрачивающий себя на всякую чушь.

Пауза затянулась.

   - Какие-нибудь ещё вопросы? - спросил я земляка.

   - У меня нет, - неуверенно ответил он.

   - У меня - тем более.

Я во второй раз за день распрощался с Крисом, и он снова пожелал удачи.

   Вечером, когда все собрались дома, атмосфера нашего общего жилища наполнилась вопросами. Людмила с Оксаной, уставшие от скитаний и безденежья, не скрывали свою озабоченность и боязнь потерять эту банановую работёнку. Они расспрашивали меня лишь о том, что Крис сказал о них, да как насчёт освобождения от подоходного налога? Девушки вцепились в конвейер мёртвой хваткой, и не желали слышать ни о каких увольнениях и переездах. Мой земляк, оказавшись в состоянии растерянности, стал более активно напоминать Аркадию об его замыслах в направлении некой цветочной фермы. Николай по-украински советовал им поехать туда и всё хорошенько разузнать. Выражал готовность присоединиться к ним, если оно того будет стоить. Ну а пока оставаться здесь и работать на фабрике. Сергей отмалчивался, лишь изредка вставлял свои ворчливые замечания о том, что сами виноваты, нехрен было выпендриваться и, что теперь бригадир будет всех нас пасти и придираться. Якобы, он уже почуял таковое отношение к ним во второй половине рабочего дня.

   Как только представилась возможность, он пригласил меня выйти прогуляться. На улице он ругал, на чём свет стоит, моего земляка и Аркадия, которые, якобы, делали всё, чтобы нарваться на увольнение. Призывал меня звонить той Людмиле из адвокатской конторы, хотя, толком не мог сказать, о чём я должен её спрашивать. Я предлагал продолжать работать, пока дают, и не дёргаться. Хотя, на душе стало как-то неспокойно. Пребывая в таком окружении, немудрено не только работу потерять, а и вообще оказаться депортированным. Если банановая работа прикроется, то даже при всех моих добрых отношениях с Крисом и его агентством, трудоустройство на новое место повлечёт вопрос о визе и загонит меня в глухой островной тупик.

   Случайный совет Саши-беженца сдаться миграционным властям, обретал всё более реальные формы и содержание. Мрачная перспектива оказаться без работы с просроченной визой в украинском паспорте, подтолкнула меня к звонку Людмиле.

   Наш первый телефонный разговор с ней, был по-деловому коротким. Мои ссылки на некого Александра из Лютона не вызвали у неё никакой реакции. По её секретарской интонации я понял, что таких “Александров” через неё проходит много и она едва ли помнит всех. Я коротко изложил суть дела, и Людмила предложила встретиться в офисе, где и обсудить всё при встрече. Назначила нам день и время, продиктовала адрес, название станции метро, пожелала удачи и повесила трубку.

   Из этого короткого контакта я мог сделать лишь один вывод, - контора работает и берётся за всё, на чём можно заработать. Мне показалось, что говорить с Людмилой, о нашем безнадёжном деле, можно вполне открыто. Меня несколько обнадёжила обещанная встреча, на которой представится возможность обсудить свою тупиковую ситуацию, с человеком, занимающимся подобными вопросами профессионально. Это была некая спасительная соломинка, за которую можно ухватиться в случае развала отношений с фабрикой. Сергей уверенно предвидел наше скорое увольнение и винил в этом Аркадия и моего земляка. Я рассеянно слушал его мрачные прогнозы и планы скорой сдачи миграционным службам, а сам пытался вспомнить, где эта станция метро «Семи Сестёр» (Seven Sisters) на линии Виктория, мимо которой я проезжал много раз, но никогда не выходил. Заглянув в карту, я нашёл это место в трёх остановках от конечной станции Волтомстоу (Walthamstow), где останавливался в свои первые два дня в Лондоне. Думал: представляться ли миграционным службам под своим именем, или изменить всё?

   Последующие рабочие дни на фабрике проходили действительно в атмосфере повышенного напряжения и внимания к нам. Нетрудно было заметить осторожность, с которой сторонились от нас работники, ранее охотно общавшиеся с нами. По отдельным производственным замечаниям бригадира я сделал вывод, что она уделяет повышенное внимание именно к нам: Аркадию, Сергею и мне. Как мне казалось, она подозревала нас в негативно-пренебрежительном отношении к ней - начальнику конвейера. Её настороженность усугублялась комплексом, от которого, вероятно, не свободен ни один африканец, живущий среди европейцев. Масла, в этот постоянно тлеющий очаг сомнений, подливал и наш, непонятный для неё язык, и порой действительно неуважительное поведение Аркадия. Не знаю, что она думала относительно меня, но свои замечания по поводу допущенных производственных огрехов, высказывала мне с заметно повышенной стервозностью. Я невольно анализировал своё поведение на работе и не мог припомнить каких-либо грубых ошибок или проявлений неуважения по отношению к ней.

   Природа пошутила над ней, наделив её особенно чёрной кожей и внешними формами, наглядно иллюстрирующими причастность человека к обезьяне. Она невольно напоминала нам дрессированную обезьянку, наряженную в человеческую одёжку. Её регулярные, монотонные окрики, призывающие работников ускорить темп или прекратить разговоры, не воспринимались нами всерьёз, а часто даже и веселили. Этого она не могла не заметить. Тем более что до недавнего, Аркадий со своим напарником просто демонстрировали своё неуважение к этой работе и её замечаниям. Я понял, что наша компания ей не по нутру, мы стали источником её неуверенности и сомнений, и она присматривалась, как бы избавиться от нас без ущерба для производственного процесса. По-человечески я понимал её. Если бы она сделала попытку поговорить со мной, я бы успокоил её, почти искренне заявив о желании совершенствовать навыки упаковщика бананов и об уважении к ней, как человеку и бригадиру. Однако никаких шагов навстречу она не предпринимала, но всё более проявляла подозрительность к нам.   Глухонемое старание и послушание Людмилы и Оксаны, похоже, пришлось ей по душе, и девушки благополучно влились в конвейерный поток. Возможно, тому способствовал и тот факт, что они по документам были представлены как польки, и свободно общались с польскими работниками на их птичьем языке. Чем больше я убеждался в том, что мне клеят ярлык совка-изгоя, тем менее хотелось проявлять своё уважение к этому вынужденному не умственному труду и завезенной из Африки, дрессированной регулировщице конвейера.

   Чутьё Сергея, к сожалению, оказалось верным: с нас не спускали насторожившийся африканский глаз. Прав он, пожалуй, был и в том, что такое отношение к себе мы заслужили лишь тем, что нас приобщили к компании Аркадия и уволенного земляка.

   Сергей только начал здесь трудиться, и работа, не требовавшая знаний языка и умственного напряжения, вполне устраивала его. С Аркадием же, его объединяло лишь гражданство, язык и вынужденное общее жилище. Сергей расстался бы с ним при первой же возможности. Но бригадир ничего этого не знала и по своей темноте причислила и его к числу нежелательных, непослушных русских парней, которые осложняли её ответственную, руководящую работу. Но главной причиной бригадирской полу осознанной неприязни к нам, как мне думалось, послужило наше очевидное отличие от основной массы работников. Ей комфортней управлять работниками, глубоко осознающими свою социальную ущербность в чужой стране и искренне благодарными за предоставленную им возможность работать и получать за это аж3.6 фунтаза час и килограмм бананов каждую неделю. Вероятно, она не разглядела в нас этих качеств… И напряглась.

   Пока бригадир управляла конвейером, бдительно следила за нашим поведением и качеством упаковки продукта, я тайно просчитывал и сопоставлял рабочее расписание, день назначенного визита адвокатской конторы, оплаченные дни за жильё, хилые трудовые сбережения и легенду будущего полит беженца. Мысленно я уже смирился с обстоятельствами и был готов избавить смутившегося бригадира от моего трудового участия. Насильно мил не будешь. Особенно, если твой непосредственный начальник - ярко выраженный продукт колониального воспитания с африканскими комплексами, а подчинённый - субъект, приблудившийся к банановому конвейеру из страны, где он в детстве всем обещал стать космонавтом…

Для неё Англия - это империя, которая долго имела её африканскую страну и народ, а теперь позволившая ей самой пожить на острове и управлять фабричным конвейером и послушными работниками-иммигрантами. Для меня же, это страна, о которой я знал по их музыке и литературе, и мне было любопытно побывать здесь и увидеть всё своими глазами. Она изучала живой колониальный английский язык в своих африканских условиях, а я, книжный английский зубрил в своих советских школах, курсах, университетах. Поэтому, встретившись на английской фабрике по сортировке и упаковке бананов, мы смотрели на этот конвейер сквозь различные призмы, и каждый видел всё по-своему. Вероятность того, что мы поймём, друг друга и станем вместе и дружно паковать бананы, оказалась ничтожно малой. Мы оказались её необъяснимой головной болью. Таковая роль мне и самому не нравилась.

   В конце одного из рабочих дней, как обычно, по команде бригадира, мы закончили упаковку, подчистили каждый вокруг своего рабочего места, и направились к выходу из цеха. Однако бригадир окликнула нас и с ноткой возмущённого недоумения спросила:

   - Куда это вы собрались?!

   - Домой… Подобно другим работникам, - указал я на группку удалявшихся пакистанцев.

   - Но я вас пока не отпускала, - поставила нас на место бригадир и ожидала, что мы ей ответим.

   - Разве рабочий день не окончен? - спросил я с заметным раздражением.

   - Здесь я решаю, когда заканчивается рабочий день, - начала та дисциплинарное лечение.

   - Та пошли ты на хер эту черную сучку! - раздражённо посоветовал мне Аркадий, и пошёл себе далее, якобы не понимая происходящего.

   - Мы подчистили у своих рабочих мест… Или для нас есть ещё какая-то работа? - терпеливо и неискренне вежливо спросил я.

   - Для начала вернитесь, - взглянула она в след уходящему Аркадию, - и я скажу, что вам ещё следует сделать, - неуверенно командовала завезённая из Африки.

   Мне стало ясно, что нас провоцируют на конфликт.

По моим расчётам, если учесть назначенную мне встречу в адвокатской конторе и возможное положительное развитие событий в качестве полит беженца, то уже не имело смысла продолжать такие натянутые трудовые отношения.

   Ничего, не ответив ей, я, молча, направился к выходу. Сергей шёл следом за мной. Оказавшиеся рядом польские и пакистанские работники с любопытством наблюдали за актом неповиновения. Бригадир, не ожидавшая такой неуважительной реакции на свою команду, да ещё и в присутствии других подчинённых, сорвалась на привычный ей рабочий крик. Поспешила поправить ситуацию.

   - Вы куда?! Я к вам обращаюсь!..

   - To home…* - коротко ответил я, не оборачиваясь.

*домой…   

Хотелось последовать совету Аркадия и ответить ей, чтобы все слышали: Fuck off, stupid bitch!**   

**Отвяжись, глупая сучка!

Не сделал я этого только из уважения к Крису. Мне не хотелось создавать агентству проблематичные отношения с фабрикой и доставлять ему лично головную боль.

   Я шёл через фабричные цеха к раздевалке и думал о том, как легко и гармонично у меня складывались человеческие отношения с Крисом. В общей сложности мы общались с ним не более двух часов, но я был уверен, что там меня правильно понимают, даже с моим акцентом и ограниченным запасом слов.  Под руководством же этой афро-английской особы я провёл около двухсот конвейерных часов своей жизни, не давал ей повода невзлюбить себя, и вполне смиренно воспринимал её, как своего непосредственного начальника. Откуда и почему эта дистанция и дремучее напряжение? Я слышал об утверждении современных биологов о том, что между генами людей и обезьян огромная дистанция, но я также имел положительный опыт общения с её земляками. Будучи студентом, я бок о бок проживал в общежитии с представителями Ганы и Нигерии. Любой из тех студентов и моих приятелей мог оказаться её родственником. Наконец, сколько народных средств скормили африканским странам наши компартийные мудрецы!

   На видимом мне материальном (конвейерном) уровне я в упор не видел причин для такой животной неприязни к нам, но где-то в иных, высокочастотных вибрациях межу нами возник и усиливался диссонанс, о котором я мог лишь логически догадываться по её внешним проявлениям подозрительности. Она же, инстинктивно ощущала в нас чужое и непонятное. 

   С другими товарищами по цеху тоже как-то неловко сложилось. Молодая симпатичная пакистанка в первый же день совместной работы заявила мне о своих исламских духовных корнях. И в качестве иллюстрации рассказала о братьях, готовых отрезать голову её английскому неверному дружку…

Молчаливая славянская Марта, сбежавшая из польского села, за все дни работы за одним столом, поведала лишь, что “поле дупу коле”… Если я правильно её понял, - работа в поле затрахала! И теперь она здесь зарабатывает лёгкие деньги.

Лишь польская напарница Татьяны, - пани пограничного возраста, выражала мне свою недвусмысленную симпатию женщины, вынужденно засидевшуюся на чужбине. Но я не обнаружил в себе взаимных настроений, и пришлось делать вид, непонимающего. Если душа не лежит, то уже и не встанет. В таких ситуациях начинаешь невольно верить, что твои мысли способны влиять на окружающий тебя материальный мир. Слова никому худого не сказал, чем мог - помогал, старался быть своим парнем, но мне не поверили, и в пролетарии не допустили. Тем легче мне уходилось.

I did the best things for everybody, so why do I feel like shit?*

*Я относился ко всем наилучшим образом, так почему же я чувствую себя дерьмом?

 

 

© Copyright: Сергей Иванов, 2011

Регистрационный номер №0002721

от 10 декабря 2011

[Скрыть] Регистрационный номер 0002721 выдан для произведения:

5

Банан тебе! За чуткость и хлопоты…

 

   Утренний подъём и сборы на работу проходили в мрачной коммунальной обстановке. Собирались под храп спящих, и недовольное ворчание разбуженных соседей по комнате. Из всех проживающих в доме, на работу вышли пока только я и мой земляк.

   Тёмными улицами мы шли к фабрике минут 10-15. Наше предприятие «Pratt’s Banana» было щедро освещено и выглядело довольно оживлённо. К семи утра туда подъезжали автомобили и подходили пешие работники. В помещении для кофе-перерывов уже сидели готовые к труду кадры, убивавшие время чаем, кофе и вялыми разговорами.

   Заметив нас, Таня деловито вышла навстречу и провела в раздевалку. Там нашла свободные ящики, и показала, как пользоваться ключом. Кто-то выдал нам комплекты новых халатов и кепок бейсболок. Через пару минут мы внешне были готовы к работе.

   Замок, запирающий ящик, оказался непростым. Чтобы забрать ключ с собой, надо было опустить в щель замка фунтовую монету, тогда ключ можно было вынуть. Возвратить обратно монету можно было, вставив ключ и открыв ящик, при этом, ключ блокировался.

   Пока мы переодевались и осваивали новое пространство, Таня инструктировала нас о фабричных порядках. Я с благодарностью отметил про себя, как нам повезло с ней. Нас окружали пакистанцы, индусы и поляки, в большинстве - молодёжь. Они чувствовали себя здесь вполне комфортно, и это очень напоминало ПТУ. Насколько я мог определить, русскоязычной здесь была только наша Таня. Кое-как реагировали на наш язык две польские женщины - Танины подруги. В общем, обстановка в трудовом коллективе мне показалась вполне дружелюбной и по-молодёжному бодренькой. Таню здесь все знали, и относились к ней с заметным уважением, как к старшей по возрасту и стажу работы.

   К семи часам все дружно направились в цеха. Таня и две её польские коллежанки не оставляли нас. В цехе с обещанным конвейером, Таня подвела нас к бригадирше, которая, отличалась от рядовых работников цветом халата. Сама же она оказалась маленькой, очень чёрной и страшненькой. Таня бойко поприветствовала её и представила нас. Бригадир уже знала о двоих новых дополнительных кадрах, и теперь рассматривала таковых, думая, как бы получше применить нас. Таня, уверенная, что бригадир ничего не понимает, вслух заверила нас в том, что та лишь на лицо ужасная, но добрая внутри. Бригадир спросила, говорим ли мы по-английски, и, убедившись, что её понимают, повела к конвейеру. По обе стороны вдоль конвейерной ленты стояли столы с интервалом метра два. У каждого рабочего стола по двое работников. Бригадир распределила нас по двум соседним столам. Моего земляка поставили в пару с молодым поляком, а меня с молодой пакистанкой, поручив им показать нам, как и что делается. Сама же заняла место в конце конвейерной линии, выкрикнула какие-то команды, и всё пришло в движение.

   Моя пакистанская партнёрша была лет двадцати, вполне симпатичная девушка, и судя по её добротному английскому и самоуверенности, вероятно, родившаяся уже здесь.

   Автопогрузчик развозил и оставлял у рабочих столов поддоны, гружённые ящиками с бананами и с пустой упаковочной тарой. Мы брали ящики с бананами, ставили их на стол и отбирали те, которые нам заказала бригадир. Бананы сортировались по степени зрелости, которая определялась цветом фрукта и обозначалась условным номером, а также размером плода. Нужное, упаковывали в строго установленном порядке и отправляли конвейером. На конце конвейера готовая продукция снималась и укладывалась на поддоны, которые забирал автопогрузчик и увозил в холодильные камеры. Бананы, которые оставались, не востребованы, мы складывали в коробки и оставляли рядом с собой. Сделав необходимое количество определённого сорта, бригадир давала команду о новом заказе.

Наши сортировочно-упаковочные работы разнообразились по степени спелости, габаритам и формам упаковки. Сортировали и по количеству плодов, и по весу.

   Мы стояли у стола, лицом к лицу. За моими действиями присматривала опытная пакистанская коллега, показывала и подсказывала, как это лучше делать. Когда работа позволяла, мы отвлекались от бананов и говорили о разном. Скоро я узнал, что она таки уроженка Англии и в Пакистане бывала всего-то раз, где ей не особенно понравилось. Она охотно отвечала на мои вопросы и поведала о своих проблематичных отношениях с религиозными родственниками. Сообщила мне по секрету о преступно близких отношениях с английским парнем, который ей нравится. О предполагаемой свирепой реакции её родственников, если те узнают о её связи с неверным. Она вполне допускала, что старшие братья могут просто зарезать её английского дружка, но, несмотря на эти дикие противоречия, она оставалась убеждённой мусульманкой.

   Разговаривали во время работы не только мы. И когда общий гул беседы и смеха становился громче шума конвейера, бригадир автоматически выкрикивала замечание: Stop talking, please!*

*Пожалуйста, прекратите разговоры

Она выборочно проверяла готовую продукцию, и, обнаружив недостатки, требовала устранения таковых. У каждого работника был рулон бумажных ярлычков с номером, который приклеивался на упакованную тобой коробку или пластиковый ящик. Отыскав брак, она выкрикивала номер, и работник, допустивший брак, торопливо посещал приёмный пункт, получал от бригадира замечания и ценные указания. Иногда, возвращался к своему рабочему столу с коробкой, в которой следовало что-то переделать. Как только работники увлекались разговорами, бригадир начинала донимать нас всякими придирками, выкрикивая номер и призывая работника на выговор, или подгоняла общей командой: Speed up!**

**Побыстрей!

   Через строго установленные интервалы времени объявлялся короткий перерыв. В эти 10-15 минут мы могли спокойно о чём-то переговорить. Похоже, их продукция была в спросе, и нас обеспечивали работой в среднем по 10-11 часов на день. Таким образом, заканчивали мы работу в часов 5-6 вечера.

   Таня, знавшая и другие времена, оптимистично комментировала положение дел на фабрике, как заметное деловое оживление и заверяла нас в том, что нам очень повезло. Она была уверена, что со дня на день, фабрике потребуется больше работников и нашим товарищам не следует отчаиваться от безделья. Я, хоть и с трудом, но всё же разделял её искренний пролетарский энтузиазм, и ценил её дружескую поддержку. От неё же мы узнали, что зарплату агентства выдают работникам в виде чеков и расчётных листов, каждую пятницу. Но нам не следует рассчитывать на таковое в первую же пятницу. Агентство, получив от фабрики деньги и данные о рабочем времени на каждого работника за прошедшую неделю, сможет всё начислить и оформить лишь к следующей пятнице. Зарплата выдавалась с запозданием на одну неделю. Отработав две недели, получаешь зарплату за первую, а вторая неделя в твоём активе и в процессе начисления. Всё это вполне объяснимо и справедливо, особенно, если сравнить, что в это время на всей пост советской территории миллионы людей не получали зарплату по полгода. А их месячная зарплата едва ли составляла наши недельные 180-200 фунтов. Изадерживали им не крепкие фунты, а стабильно обесценивающиеся гривны и рубли.

   Волновало меня то, что до получения первой зарплаты, мне предстояло снова внести плату за жильё, и вообще как-то жить. Это означало очередной заем и моральную зависимость, что мне крайне не нравилось.

   Дома я бывал лишь по вечерам, да и засиживаться там не очень-то хотелось. Сергей - владелец чемоданов, за несколько дней совместного проживания с курящим большинством, впал в глубокий бытовой конфликт с ними и искал моей поддержки. После ужина он приглашал меня на вечернюю прогулку-обход, во время которой мне отводилась роль слушателя накипевших обид и зреющих планов. Прогуляться после однообразной конвейерной работы мне было приятно. Мой некурящий сосед по комнате выбирал маршрут по индусским торговым улицам и закоулкам, изобиловавшим продовольственными лавочками. К этому времени торговля сворачивалась, и он исполнял функции санитара, готового подобрать всю фруктово-овощную не кондицию. Бабаи, так он называл индусов и пакистанцев, не особенно удивляясь его жестикулирующим вопросам, равнодушно давали своё согласие на подборку скопившихся за день повреждённых продуктов. Делал он это регулярно, в некоторых лавках его уже знали и не обращали на него внимания. На такие прогулки он стал выходить с большой сумкой, и в случае обильных урожаев, привлекал меня к транспортировке. Иногда трофеи картофеля и лука были слишком велики, и я пытался бунтовать, предлагая ограничиться необременительным весом, но он критиковал моё слабоволие и настаивал на полной загрузке. Нехрен порожняк гонять!

   Мне же, сидящему на мели и в долгах, ничего не оставалось, как соглашаться с его практичностью и приобщаться к уборке вечерних урожаев, на чёрный день, которые становились моим единственным временным источником питания. А в процессе моего соучастия, он обещал мне выделение денежного кредита до получения мною зарплаты.

   Его регулярные продовольственные поставки стали предметом издевательских шуток со стороны соседей-соотечественников. Однако, сами они всё чаще прибегали к потреблению этих запасов.

   В процессе нашей вечерней кооперации, я, как мог, реагировал на его просьбы, посодействовать его занятости. Он наивно советовал мне замолвить о нём слово на фабрике, считая, что если я там здороваюсь по утрам с бригадиром-мартышкой или начальницей смены, с которой разговаривал лишь однажды, во время инструктажа по безопасности, то могу и о нём походатайствовать. Я, как мог, объяснял ему свои ограниченные возможности фабричного пролетария, писал для него записки, адресованные Крису, с просьбой трудоустроить подателя сего письма. А Крис в своих ответных вежливых записках заверял меня и моих товарищей, что в ближайшие дни все они будут у того же бананового конвейера. Надо немного потерпеть.

   Я вспомнил о запущенном состоянии комнат, которые показывала нам хозяйка, и однажды вечером переговорил с её сыном, предложив ему подрядить на хозработы очумевшего от безделья Сергея. Тот обещал подумать, а на следующий день стал привлекать его к работам и оплачивать его время.

Посещая хозяина дома в его мото магазине для уточнения плана сотрудничества, я, для разнообразия отношений проявлял интерес к мотоциклетному делу. Тот охотно рассказал, что, получив от нас рентную плату, слетал в Гонконг и прикупил там некоторые мото детали под заказ. Я про себя искренне позавидовал его естественному человеческому праву перемещаться по миру.

   Моё упоминание об американских Харли Дэвидсон вызвало у него искренний приступ сарказма в адрес американского никелированного дорогого технического барахла.

   Я рассеянно-вежливо слушал его и думал о том, что наши деньги, отданные за койко-места, слетали в Гонконг и вернулись в Англию японскими мото запчастями…,

   А мы курсировали между фабричным конвейером и комнатой на четыре спальных места.I hate to say it, but…* *Мне противно сказать это, но…

   Его восхваления японской техникой были прерваны появлением в магазине молодой бразильской жены. Она хотела его по какому-то хозяйскому делу. Мы, молча, оглядели и захотели её. Нам действительно было приятно познакомиться.

   На работе Татьяна стала нашей ближайшей подругой, которая правильно поняла ситуацию, в которой мы пребывали, и приносила бутерброды с расчётом и на нас. Она заверяла нас, что это не составляет для неё никакой сложности и ей даже приятно поучаствовать в нашей материальной реанимации. Таня любила рассказывать, о своём, куда более тяжёлом, безденежном и бездомном старте в этой чужой стране. По её мнению, наше кратковременное затруднение в ожидании первой зарплаты, едва ли можно назвать проблемой. На её опытный взгляд, мы просто везунчики, которые зашли на полчаса в контору и получили работу. Она советовала нам ценить это фабричное место и держаться за него. Я вежливо соглашался с мнением товарища по классу, познавшего почём британский фунт лиха. Но мысленно не желал себе зарабатывать на жизнь, простаивая у конвейера по десять часов за36 фунтовна день.

   После двух дней работы за одним столом с молодой, но опытной пакистанкой, нас разлучили. Её поставили на другое рабочее место, а мне, как полноценному сортировщику и упаковщику банан, выдали рулон наклеек-номерков, которыми я должен был маркировать свою продукцию, и вместо пакистанской девушки, подогнали молодую польскую барышню Марту.

   Славянская Марта говорила только на своём щебечущем языке, а русский понимала также плохо, как и я польский. Поэтому, оказалось, что с мусульманской коллегой мы могли говорить и понимать друг друга гораздо больше.

Мне удалось выяснить, что Марта приехала из сельской глубинки Жжешувского воеводства и в прошлом имела немалый опыт работы в сельском хозяйстве. На моё замечание, что она ворочает полными ящиками как профессиональный грузчик, Марта ответила, что раньше, до болезни она была сильней, а теперь ослабла, и поэтому оставила польское хозяйство и приехала сюда. Это была симпатичная, молодая, привычная к тяжёлому труду девушка, говорить с которой мне было не о чем. Мы лишь обменивались замечаниями по поводу сортировки-паковки банан. Во время перерывов, она уходила в свою польскую компанию, а я - в нашу, где председательствовала Татьяна. К нам постоянно присоединялись две-три пани и один пан, которые были постарше нас, хорошо понимали русский и даже немного говорили. С ними у нас сложились добрые приятельские отношения. А польские женщины легко уговорили меня принять участие в их банковских и почтовых проблемах в ближайшую субботу.

   Пятница - день зарплаты. Наши сотрудники, работающие от других агентств, послали своих гонцов на автомобиле и те во время обеденного перерыва привезли им чеки. Рабочий день был сокращенный, и, завершая трудовую неделю, работникам позволяли взять с собой по пару фунтов (1 кг) банан, что многие делали втихаря и ежедневно.

   Мои соседи напоминали мне, что я должен что-то предпринять, наконец, по вопросу их занятости. Этим и другим коллективным вопросам предлагалось посвятить мой выходной день. Суббота была нерабочим днём, зато в воскресенье мы уже начинали новую рабочую неделю, подобно предприятиям, принадлежащим евреям-ортодоксам.

   Мы договорились с Таней встретиться в центре у отделения Барклиз банк, который работал по субботам неполный день, что позволяло нам уладить свои банковские дела. Я пришёл не один, Таня тоже была с двумя польскими подругами, у которых назрели какие-то поручения ко мне. Они сходу изложили мне предмет своего горя, суть которого в том, что их последние депозиты на банковские счета в виде чеков, не были начислены. Коллежанки демонстрировали мне свой баланс на банковском автомате и удручённо заверяли меня, что их последнего вклада в200 фунтовтаки нет. Полагая, что они допустили какую-то ошибку при оформлении вклада, им не терпелось обратиться с этим больным вопросом к банковским служащим, о чём меня и просили.

   Как я предполагал, их вклад был зачислен на счёт. Просто банкомат показывал данные с некоторым запозданием. Вчера, или даже позавчера, оприходованные на счёт суммы, банкомат может не показать даже на следующий день. Подобные технические заморочки могут причинить немалое беспокойство иностранному пролетарию, привязанному к фабричному конвейеру и не имеющему ни времени, ни достаточного запаса слов.

Нетрудно понять волнения горемыки, доверившего кому-то из близких земляков, располагающих временем, отнести в банк и положить на счёт недельную, или того более, зарплату в виде чека. А затем, вечером после работы, когда все банки уже закрыты, применить карточку, проверить банковский баланс и не обнаружить там никаких поступлений. Без принятия увесистой порции алкоголя, спокойной ночи не будет. А завтра с раннего утра и до вечера снова у конвейера, и от беспокойных мыслей его будут отвлекать только бездушные окрики бригадира: Speed up, please!*

*Пожалуйста, побыстрей!

    Слушая сбивчивые объяснения-жалобы уже немолодых польских женщин, я представил себе, что означает для них возможность выплеснуть кому-то наболевшее и услышать хоть какое-то обнадёживающее объяснение.

   С этой бедой мы поднялись на второй этаж банка, и стали в очередь к служащей. Когда нас приняли, я не стал пересказывать причину бессонной ночи, лишь просил выдать нам данные о текущем балансе. Получив от нас карточку и подтверждение личности, служащая обратилась к компьютеру и назвала нам сумму, имевшуюся на этом счету, что вызвало вздох облегчения у клиентов. Не поняв, удовлетворены или разочарованы клиенты, та, молча, распечатала подробный баланс и выдала нам. Эта мелочь заметно изменила настроение наших приятелей, и они заговорили о неком украинском пабе, где дешёвое пиво и много добрых знакомых.

   Я попутно сделал заявку об изменении адреса, попросил банковского клерка сменить мой лондонский адрес на нынешний в Лютоне и заказал прислать туда код для пользования карточкой.

   Женщины предлагали скоротать время в походах по магазинам, а позже пойти в украинский клуб. Сергей настаивал посетить магазины, торгующие мобильными телефонами и выяснить, почему не работает его, где-то найденный им, телефон? Земляки уже объясняли ему, что телефон блокирован кодом, который ввёл предыдущий пользователь. Но он квалифицировал их советы, как типичную украинскую зависть, посылал их и хотел, чтобы я расспросил местных специалистов. Не сделать это, означало обиды и обвинения в эгоизме.

    Это был выходной день. Разбежавшись по территории торгового центра, мы так и не собрались для коллективных мероприятий. Сергей предлагал отыскать упомянутый украинский клуб и разбавить текущее положение дел пивом. По ориентирам, выданным Татьяной, мы легко нашли старый особняк. Пройдя в открытые ворота за ограду, нашли вход в здание, отмеченный скромной вывеской, извещающей о гостиничных и пивных услугах, а так же о причастности заведения к местному украинскому товариществу. Пройдя внутрь, мы оказались в пустом пивном баре. В другой соседней комнате слышались голоса. Прислушавшись, мы поняли, что там идёт собрание местных украинских патриотов. Мне было достаточно послушать их речи пару минут, что бы убедиться в их безнадёжно наивном представлении о ситуации в стране, которую они собрались спасать. Было слышно, что это пожилые люди, и мы восприняли услышанное, как заседание местной верховной рады пенсионеров.

   Вернувшись в пивной бар, я обратился к одинокому любителю пива. Этот джентльмен в очках с толстыми линзами и лицом с признаками алкогольной зависимости, ничего общего с украинским национальным движением не имел и реагировал только на английскую речь. Мой вопрос о возможности получить здесь порцию пива, вызвал у него одобрение и готовность помочь нам в этом. Он охотно оторвался от бокала и ушёл куда-то в направлении украинского собрания. Через минуту он вернулся с дежурным по бару. Усатый дядька внимательно взглянул на нас, определил, как новеньких и по-английски спросил, чего мы желаем. Сергей, как угощающий, уверенно по-русски заказал ему две пинты пива. Я понял, что ему хочется поговорить и узнать что-нибудь полезное. Но разговор у них не сложился. Дежурный по пивбару налил нам два бокала, получил за это три фунта и вернулся на заседание, решать судьбу современной Украины. Сергей, удовлетворённый почти украинской ценой на британское пиво, тут же забыл об этом неразговорчивом дядьке, и вернулся за стол. Наш единственный сосед по бару оказался более словоохотливым, и сам стал обращаться к нам с вопросами. Ему было скучно пить одному.

   - Вы украинцы? - обратился он ко мне.

   - Нет, я русский, - ответил я за себя.

   - Шо он хочет? - оторвался от пива Сергей. - Спроси его про работу.

Я проигнорировал предложенную тему, ожидая следующего вопроса с соседнего стола.

   - Из Лондона? - спросил тот снова, призывая нас поболтать с ним.

   - Не совсем. Работаем здесь в Лютоне.

   - Шо он говорит? Ты про работу спросил его? - настаивал мой товарищ, и, не дождавшись от меня должной реакции на его просьбу, сам обратился к очкарику.

   - Sir, job… job,*  - прокричал он, чтобы его наверняка услышали, указывая на себя пальцем в грудь. *Сэр, работа…, работа.

   - Что он хочет? - спросил меня подвыпивший джентльмен.

   - Это он так хочет работать, - коротко пояснил я.

   - Работать? Сегодня суббота, никто не работает, - пожал тот плечами. - Скоро вернутся люди с собрания, некоторые из них имеют свой бизнес, и все они говорят на вашем языке, возможно, они что-то знают, - охотно проконсультировал он нас.

   - Ну, шо он там про бизнес говорит?

   - А ни хрена! Советует тебе расслабиться.

   - Та пошёл ты! Тебя как человека просишь, тебе шо трудно спросить его?

   - Я спрашивал. Он ничего не знает, советует обратиться к местным хохлам.

   - Ну вот, видишь, уже что-то!

Джентльмен внимательно наблюдал за нашим ожившим диалогом. Предполагая, что наш разговор касается его, и мы захотим ещё о чём-то спросить, пригласил нас присоединиться к его столу.

   - Во, масть пошла! Я же говорил, надо спрашивать людей. Стучи, и тебе откроют, - назидательно комментировал Сергей, пересаживаясь за соседний стол.

   - Скажи ему, что я хочу в Австралию, - начал он беседу с незнакомым джентльменом.

   - Ты и женщину хочешь… спросить его и об этом? - пошутил я.

   - Просто сделай, как я тебя прошу, - рассердился Сергей.

Я передал, как меня просили.

   - В Австралию? - снова удивился тот, - Зачем?

   - Скажи ему, потому что там тепло, хлебно, дёшево и много работы.

Я сказал, и снова обратился к своему бокалу, отстранившись от темы. Джентльмен лишь с недоумением пожал плечами. Но Сергей ожидал, что ему ответят.

   - Ты там бывал? - спросил он Сергея.

   - Нет ещё. А ты?

   - Я бывал, но очень давно. Полагаю, там по-прежнему тепло, а в остальном, не знаю. Уверен, что всё изменилось и с работай там, как и везде, - коротко и невнятно рассказал он про Австралию.

   - А я буду там кроликов отлавливать. Я слышал, там нужны люди для этой работы, - продолжал австралийскую тему Сергей.

   - Тебе видней, - пожал плечами джентльмен, - прослушав мой перевод. - Вы были на воскресном собрании? - сменил он тему.

   - Нет. Мы здесь впервые и никого не знаем, просто зашли посмотреть и выпить, ответил я.

   - Вас не приглашают на собрание? – поинтересовался собеседник.

   - Нет, и нам это не надо. По-моему эти люди знают об Украине столько же, сколько этот парень об Австралии, - объяснил я наш статус в украинском клубе.

Джентльмен разразился громким, нетрезвым хохотом.

   - Шо ты ему сказал про меня?! - насторожился Сергей.

   - Про тебя ничего.

   - Та пошёл ты… думаешь, бля, я совсем ничего не понимаю.

Джентльмен, добродушно посмеиваясь над моим замечанием, наблюдал за нами. Это ещё более дразнило моего товарища.

   Пиво мы допили. Претензии ко мне начинали доставать. Я пожелал убраться отсюда. Джентльмен удивился моему намерению, и предложил угостить нас пивом.

   - Вы пробовали когда-нибудь ирландский гинесс, - с энтузиазмом бывалого выпивохи спросил он.

   - Нет, никогда, - соврал я, лишь бы уважить его гостеприимное отношение к нам.

   - Вот и хорошо! Я угощу вас. Сегодня суббота, посидите ещё немного, - примирительно объявил он и снова отправился за нужным человеком.

   - Шо вы там затеваете? - недовольно спросили меня.

   - Сейчас узнаешь.

   Мне уже порядком надоело объяснять каждый шаг и слово. Действительно, хотелось уйти. Две минуты в ожидании нашего случайного приятеля, мы просидели в мрачном молчании. Мне даже захотелось поскорее вернуться к конвейеру, где разговоры не поощрялись, а работа не мешала думать о своём. Наш собутыльник вернулся с дядькой барменом, и заказал ему три пинты гинесса. Пока тот наливал и отстаивал пенистый заказ, он снова уселся на своё место. Заметил наше невесёлое молчание, и как к ребёнку, обратился к Сергею.

   - Так, когда ты отправляешься в Австралию?

   - Шо он хочет? - не дождавшись от меня должного перевода, хмуро обратился ко мне Сергей.

   - Спрашивает, когда ты в Австралию едешь?

   - Я не говорил, что уже еду. Я сказал, что хочу поехать. Это ты от себя уже наплёл ему хер знает что, лишь бы посмеяться надо мной, - вычитывал он меня. - Скажи ему, что сначала мне надо здесь найти работу и заработать деньги на переезд в Австралию.

Я послушно пересказал всё, как меня просили, удивляясь своему терпению. Джентльмен правильно понял возникшую между порциями пива тягостную паузу, и с наигранной серьёзностью закивал в ответ моему товарищу.

   - Хорошо, хорошо. Сейчас к нам присоединится украинский джентльмен, возможно, он что-то знает о работе, - примирительно заверил он, и ушёл за пивом.

Поставив на стол три бокала тёмного пойла с густой шапкой пены, он бодрыми жестами давал понять Сергею, что это класс! Сделав первые глотки горьковатого и густого пива, я поблагодарил его за угощение. Тот был доволен.

   - Не следует тебе ехать в Австралию, это слишком далеко, и если тебе там не понравится, что же тогда? – по-отечески обратился он к помрачневшему Сергею. Тот, выслушав мой перевод, лишь кивнул ему в ответ, вероятно, подозревая, что я перевёл сказанное в искажённой, издевательской, скептической редакции.

   Я подумал, насколько было бы веселей сейчас пить это пиво, если бы с нами пришли Татьяна и её польские подруги. Во всяком случае, беседа не сводилась бы лишь к мечте одного идиота, и на меня не возлагали бы функцию ответственного за связь с местной общественностью.

   Однако ирландское пиво было крепче обычного светлого и приятно притупляло восприятие происходящего рядом. Наш новый приятель тоже заметно угас и говорил о положительных сторонах доброй Англии. Обращаясь исключительно к Сергею, он горячо увещевал его не спешить покидать этот остров. В разгар дебатов пьяного с глухонемым, к нам присоединился с порцией водки пузатый, пожилой мужик. Он, кряхтя, присел рядом, и сразу принял участие в теме. Заговорил он с тяжёлым акцентом, по которому легко узнать славянина. Участник местной организации украинских националистов, послушав, как англичанин расхваливает Сергею британские традиции, опрокинул свои50 грамм, удовлетворённо засопел и тоже начал лечить случайного слушателя. Он применял русско-украинский суржик с вкраплениями английских слов.

   - Какие тут традиции?!  Скупердяйство, тоска и дожди… сдохнуть можно, - подвёл итог украинский динозавр. Англичанин ничего не понял, но вежливо кивнул ему головой и подтвердил:

- Я же говорил вам, что он разговаривает на вашем языке.

   - Вот тут сегодня продукты из Польши распределяли, так я затоварился копчёным салом, - довольно сообщил нам местный украинец, и понюхал свёрток, вынесенный им из зала заседаний.                  

   - Тут даже продуктов вкусных нету, всё безвкусное, трезвым невозможно кушать, - жаловался он.

   - Водка здесь тоже говняная… оборотов 30… не то не сё, - поддержал его Сергей.

   - Давно вы здесь? - спросил я деда.

   - С 46-го года. Нас американцы освободили. А покаразбирались с нами, мы несколько месяцев оставались в том же лагере для военнопленных в Германии. Во время ожидания решения, в лагере управляли британцы, так я тогда уже заметил их традиции, мать их!.. Американцы обеспечивали нас - военнопленных продуктами. Так их мясные консервы были получше, чем пресные полевые пайки-каши, которыми кормили британских военных. Так те, стали отбирать у нас американские консервы, а нас кормить своими паршивыми кашами!

   - И вам так понравилась британская кухня, что из этого лагеря вы поехали жить в Англию, - пошутил я.

   - Та не, в Англию я поехал потому что, домой мне нельзя было, а в другие страны этот вопрос решался не так просто и быстро, торчать же в лагере уже обрыдло, вот я и поехал, куды мне позволяли на тот момент.

   - И с тех пор никак не привыкнете к этой стране?

   - К чему-то привык, что-то забыл, но всё равно в этой стране непросто прижиться.

   - Мне здесь тоже не нравится, - поддержал деда Сергей, - заработаю денег и уеду в Австралию. Вы не знаете, где здесь можно работу найти?

   - Та не, не знаю, я ж пенсионер. Надо поспрашивать здесь у людей. Ничего, сынок, лет десять поживёшь тут, и привыкнешь, - успокоил он Сергея.

   - Дед, но теперь-то вы можете поехать на родину, где вкусное сало и качественный самогон, - сменил я тему.

Ветерану Украинской Повстанческой Армии явно понравилось такое положительное упоминание о родине.

   - Да, теперь-то я могу поехать, но не знаю… всё никак… да, и родственников там уже никого не осталось. Вот продукты вкусные из Польши нам поставляют, и здесь со своими общаемось…, а шо мне ще треба?

   - И правильно, считайте, что старая сука Англия - ваша вторая родина-мать. Во всяком случае, она приняла вас и  подпустила к своему вымени.

   - Да уж, это старая, скупая сука… шо б я сдох! - ворчливо согласился дед. - Дома меня бы замордовали коммуняки и москали…

   - Та то всё не москали, дед. Напрасно ты на русских бочку катишь. Это масоны, мировое правительство.

   - Шо, жиды?

   - А кто же?! Русские, думаешь? Тот, который человечеству подарил своё учение о прибавочной стоимости и подписывался везде как Карл Маркс, изначально, на самом деле был Мардохей Леви, выходец из семьи раввинов и талмудистов. Вождь мирового пролетариата - Ульянов, по кличке Ленин, по матушке был Бланк. И свой кровавый социальный эксперимент-переворот в России он затеял на деньги немецких евреев-спонсоров. А кто с ним в России этот красный террор осуществлял? Правая рука Ленина - Лев Троцкий это Бронштейн* с американской финансовой поддержкой. Зиновьев это Овсей-Хирш Аронович Альфельбаум, Каменев - Розенфельд, Ешуа-Соломон Мовшович, он же - Яков Свердлов, Лазарь Каганович, Аксельрод, Михельсон… - все они профессиональные революционеры, и почти все руководители революции-переворота в России были восточными евреями, среди которых русских-то - случайные заблудшие единицы-недоразумения. Из 384 комиссаров в 1918 году, более 300 - были евреями.

   Прежде всего, они совершили акты цареубийства, искоренения православия и насильной очистки памяти и национального самосознания народа. А один из первых законов, объявленных ими, было запрещение всяких обсуждений роли евреев в этой революции.

 

* ”Мы должны превратить Россию в пустыню, населённую белыми неграми, которым мы дадим такую тиранию, какая не снилась никогда самым страшным деспотам Востока. Разница лишь в том, что тирания эта будет не справа, а слева, не белая, а красная, ибо мы прольём такие потоки крови, перед которыми содрогнутся и побледнеют все человеческие потери капиталистических войн. Крупнейшие банкиры из-за океана будут работать в теснейшем контакте с нами. Если мы выиграем революцию, раздавим Россию, то на погребальных обломках её укрепим власть сионизма и станем такой силой, перед которой весь мир опустится на колени. Мы покажем, что такое настоящая власть. Путём террора, кровавых бань мы доведём русскую интеллигенцию до полного отупения, до идиотизма, до животного состояния… А пока наши юноши в кожаных куртках – сыновья часовых дел мастеров (Швондеры) из Одессы и Орши, Гомеля и Винницы умеют ненавидеть всё русское! С каким наслаждением они физически уничтожают русскую интеллигенцию – офицеров, академиков, писателей…"

 Лев Троцкий (Лев Давидович Бронштейн)

 

Далее, разве не евреи помогли Гитлеру прийти к власти и содействовали войне? А в результате, кто выиграл от этой войны? Кто образовал себе государство Израиль, и кому теперь весь мир должен? Сколько теперь Германия ежегодно платит Израилю, и на каких условиях принимает беженцев еврейской национальности? И как ты думаешь, дед, почему об этих очевидных фактах так редко и тихо упоминают? Да потому, что всем и везде заправляют и контролируют они же. Средствами массовой информации - в первую очередь. Мы можем свободно критиковать качества и традиции любой национальности, сочинять и публично рассказывать анекдоты и шутки о хохлах, москалях, армянах, грузинах, азиатах, чукчах и не беспокоиться о последствиях, но попробуй с подобным выступить в отношении богоизбранной нации, и это сразу же будет квалифицировано, как преступление.

   - А в Украине сейчас кто хозяйнует!? - обеспокоился патриот в изгнании.

   - Да уж не те, кто боролся… Отгадай, кем всю свою жизнь был первый президент Украины…

   - А то ж! - коммуняка-идеолог, мабудь ще та гнида! - проявил осведомлённость бандеровец в изгнании.

   - Помните, как десять лет назад праздновали национальную незалэжнисть? А к чему всё свелось? К примитивному ограблению страны. А кто предоставляет кредиты Украине, зная, что эти деньги не будут использованы для экономического развития страны, а вернутся в те же банки на личные счета, и в результате страна окажется в долговой зависимости?

Англичанин тоже внимательно слушал, проявляя признаки осознания происходящего, лишь при упоминании знакомых ему имён.

   - Вото ж, я и не еду до Украины, бо не разумию шо за хрень-муть там происходит, - подвёл итог борец за национальную незалэжнисть.

   - И правильно делаешь. Там на социальное обеспечение не рассчитывай, за свои заслуги ты от нынешней Украины ни хрена не получишь, уж в этом будь уверен, дед. Такие, как ты, там просто тихо вымирают.

   Английский джентльмен и бывший боец Украинской Повстанческой Армии нетрезво впали в глубокую задумчивость, каждый о чём-то своём. Мой товарищ, допив пиво, подвёл итог нашей беседе.

   - Пошли отсюда, а то ты уже несёшь всякую херню.

Я не возражал, и объявил джентльменам о нашем отбытии. В этот момент в бар вошли ещё несколько недобитых представителей повстанческой Украины, и наш дед-собеседник рекомендовал нам познакомиться и с ними. На встречу, к стойке бара отравился Сергей, я остался за столом. До меня доносились обрывки украинской речи, из которых я улавливал неискренние восторги представителей разных поколений; заискивающие вопросы молодого украинского совка к старому украинскому националисту, доживающему на британской пенсии.

   - У этих бандеровских недобитков хер шо узнаешь, им бы только про незалэжнисть поговорить, - жаловался Сергей по дороге домой. - И ты тоже, вместо того чтобы расспросить их о чём-то полезном, начал там политинформацию читать. Напиши мне записку для Криса, он же говорил, что на следующей неделе, возможно, будет работа на фабрике.

   - У тебя же есть письмо к нему, на которое он отвечал и обещал тебе, зачем снова писать, спрашивать одно и тоже?

   - Шо я буду каждый раз приходить к нему, как идиот, с одной и той же запиской?!

   - Да он, и все в той конторе, уже знают тебя. Достаточно просто появиться, чтобы получить их ответ.

   - Тебе шо, трудно написать новое письмо и объяснить ему насколько это важно для меня?

   - Хорошо, я напишу такое письмо… хоть Тони Блэйру. Только вопрос этот зависит не от моего письма, а от потребности фабрики в рабочих. Это ты понимаешь?

   Дома и другие соседи поддержали мысль о необходимости напомнить, о себе в конторе.

   На следующее утро, в воскресенье, я с удовольствием оставил своих безработных, спящих соседей, и ушёл на фабрику, чтобы паковать бананы в компании молчаливой Марты.

Рабочий день оказался интенсивным и затянулся часов на десять. Было очевидно, что фабрика загружена заказами от нескольких торговых компаний и едва справляется. Места для дополнительных рабочих столов, вдоль конвейера, было достаточно. По мнению ветерана конвейерного труда Татьяны, фабрика явно нуждалась в привлечении дополнительных рабочих.

   Вернувшись, домой вечером, я обнадёжил загрустивших от безделья земляков, своими фабричными наблюдениями. Мне тут же поручили звонить Крису и призвать его к активным действиям. У того действительно был телефон, по которому его можно было достать в нерабочее время.

Аркадий охотно предложил свой телефон, и все настаивали на немедленном звонке.

Крис ответил и легко узнал меня. Он спокойно и вежливо уверял, что я вовсе не побеспокоил его, и он рад меня слышать. Я искренне, положительно отметил про себя их натасканную показную вежливость и вслух поблагодарил его. Коротко доложив ему о своих наблюдениях на работе и об отчаянном положении земляков, я просил его связаться с фабрикой и предложить им пятерых дополнительных рабочих, которые, на мой взгляд, именно сейчас нужны там. Крис поблагодарил меня за столь ценную оперативную информацию и обещал сделать всё, что от него зависит. На этом наш короткий телефонный разговор закончился.

   На вопросы моих озабоченных соотечественников мне трудно было ответить что-то вразумительное, ибо интонация, ответы и обещания Криса прозвучали настолько лаконично и вежливо, что его можно было спутать с автоответчиком. Мой ответ, что он пообещал сделать всё возможное, никого не удовлетворял. Решили, что завтра им следует посетить его в конторе и не позволить ему забыть о них.

   Мои наблюдения и надежды безработных земляков подтвердились, фабрика действительно пожелала принять дополнительных работников, и Крис таки пропихнул их туда. Во вторник мы уже вышли на работу все вместе. При распределении рабочих мест, наша чёрная погонялка старалась поставить новых, не говорящих работников с достаточно опытными упаковщиками, способными найти общий язык с ними. Всех их расставили в паре с поляками, только Аркадий оказался за одним столом с моим земляком, у меня за спиной.

   С этого дня жизнь несколько наладилась. Для большинства моих соседей эта работёнка за 3,60 в час была спасением, и они очень ценили это благо. Аркадий постоянно напоминал всем, что у него бывали времена и получше. И он ходил на эту работу с таким видом, словно делал кому-то огромное одолжение. Татьяна по-прежнему приносила на работу бутерброды, теперь уже с учётом и на Аркадия. Кроме поддержания нас продуктами, она обеспечивала их и сигаретами. А так как курить им хотелось и после работы, то последовали регулярные мелкие денежные займы, о чём я узнал от самой Татьяны.

Сообщила она мне об этом, потому, что её удивили заверение Аркадия, в добросовестном возврате долга со ссылками на скорую зарплату двоих из нас. Я был удивлён тому и ответил Татьяне, что впервые слышу о том, что она даёт им деньги, что я и без этого должен за жильё и вовсе не намерен погашать чьи-то табачные займы.

   Вопрос о курении дома постоянно служил поводом для раздора. С курящими воевал Сергей. Его отношения с соседями по комнате, Аркадием и моим земляком, обрели открыто неприязненные формы. Обмены взаимными претензиями у них возникали по поводу различных бытовых мелочей. Я, насколько это было возможно, сторонился от назревающего конфликта. Наконец, доработав до второй пятницы, я и мой земляк получили зарплату за первую рабочую неделю.

   За 45 часов работы, после всех удержаний, нам начислили к выплате всего по 162 фунта. Из которых я оставил себе лишь на самые необходимые текущие расходы, а большую часть раздал по своим долгам, и всё ещё оставался должным. И сама зарплата, и моя долговая моральная зависимость несколько удручали меня. Однако в активе у меня теперь была почти отработанная неделя, зарплата за которую, вполне покрывала все мои долги.

   В субботу каждый коротал время, как хотел. Аркадий и мой земляк, сблизившиеся на почве постоянных поисков табака и прочих общих интересов, прикупили выпивку, и засели на кухне.

   За месяц нашего совместного обитания, я уже в который раз слышал их хвастливые пересказы о своих украинских достижениях. Если всё это послушать, то их текущее британское существование являло собой некое дико несправедливое недоразумение, так как у себя дома они были очень успешными предпринимателями и уважаемыми людьми. Многократные повторы о своих украинских профессиональных успехах и завидных доходах, хвастливые подробности о потребительских привычках и домашних возможностях… Все эти разговоры провоцировали мой накопившийся в этой жилкоммуне сарказм.

   - Слушая вас, ребята, я задаюсь вопросом: на хрена вы оставили в Украине все эти блага и приехали сюда собирать окурки и сушить их на батарее? - грубовато влез я в тему. - Я не знал Аркадия в Украине, возможно, он у себя в Мариуполе действительно торговал ворованным металлоломом и менял иномарки, как носки. Только чем больше я знаю его здесь, тем меньше я верю всему этому трёпу. Что же касается моего земляка, то все эти легенды о тренерских достижениях и доходах - просто хвастливое враньё-самоутешение, слышать которые так часто уже невмоготу!

   - А тебя никто и не просит слушать, - отреагировал мой земляк. - Твоё мнение никого не интересует, судишь здесь по своим неполноценным меркам, достал уже всех, суёшь свой нос куда не просят. За кого ты себя, вообще, возомнил, что указываешь кому-то?! Шёл бы та не хер, без тебя тошно…

   - Вам нет необходимости посылать меня, можете считать, что я уже отправился туда.

Мне меньше всего хотелось быть кому-либо в тягость. Это был именно тот случай, когда баба с воза - кобыле легче. Сейчас мне особенно не хватало тех, уже заработанных денег, чтобы раздать остатки долгов своим соседям-землякам, и приступить к самостоятельным действиям. Чем более, я уделял внимания чьим-то проблемам, тем более это воспринималось как должное и тем больше претензий мне предъявлялось. Было очевидно, что каждый имеет свой план и реализует его как может. Меня вовсе не грела перспектива стелиться перед всеми, искажать себя, угождать и содействовать чьим-то пожеланиям, а порой и требованиям. Подобные откровенно неприязненные замечания в мой адрес, положительно подталкивали меня к принятию самостоятельных решений. За это, я был даже благодарен им. Это были стимулирующие стрессы, раскрывающие мне глаза и подталкивающие к действию.

   Я продолжал работать в паре с молчаливой Мартой. У меня за спиной, за соседним столом работали Аркадий и мой земляк. Они вполне освоились и успешно совмещали работу с разговорами, на что наша чёрная бригадир всё чаще и более озлобленно реагировала стандартным окриком Stop talking, please! Иногда я мог слышать колкие замечания соседей в мой адрес. Их содержание и интонации лишний раз подсказывали мне, что нам не по пути. Я эгоистично замыкался в своих замыслах и всё меньше реагировал на чьи-либо просьбы. Сергей постоянно читал мне нравоучения. Ссылаясь на Библию, он призывал смирить гордыню и полюбить ближних.

   Кроме христианских назиданий и австралийских планов в его словесном потоке уже не первый раз упоминались некие ребята из России, с которыми он случайно встретился уже здесь в Лютоне. Он настойчиво рекомендовал мне поговорить с ними, считая, что те могут поделиться полезным опытом проживания в Англии на социальном содержании. Я пропускал это мимо своего внимания, но и не отказывался от встречи с ними, тут же забывая об этом.

   На моё имя пришло письмо из Барклиз банка, в котором мне прислали код для пользования карточкой. Мой земляк неловко спросил меня, почему таковое не прислали и ему. Я просто посоветовал ему спросить об этом банк. А в следующую пятницу нам передали чеки и платёжные листы, из которых я узнал, что за 51 час мне к оплате начислили183 фунта. А нашим польским коллегам, за эти же часы, другое агентство начислило к оплате по208 фунтов. Выяснить, чем объясняется такая разница в оплате, я мог, лишь сравнив расчёты удержаний и начислений. Но польские товарищи насторожились и не пожелали показывать свои платёжки. С одним из них всё же удалось договориться, и он обещал мне дать свою платёжку, чтобы я мог с этим разобраться. При этом, он просил меня не говорить никому из поляков о его содействии мне. Я обещал.

   О разнице в оплате я коротко доложил Крису по телефону, он был удивлён и даже не поверил, что таковое вообще возможно. Ему так же хотелось увидеть платёжку соседнего агентства. Мы договорились с ним о встрече среди недели.

В субботу я посетил банк и положил свой чек на счёт. Мой земляк снова обратился ко мне с предложением похлопотать по вопросу его банковского кода.

После всего, что я слышал от него в свой адрес за прошедшую неделю, я был удивлён его непоследовательностью. Я бы так не смог.

Его просьбу я просто не услышал, мысленно оставаясь там, куда он меня недавно посылал.

   Свой фактический выезд из комнаты на четверых я уже рассматривал как вполне реальное и скорое событие. Мне осталось лишь подыскать подходящую комнату и арендовать её.

   Раздав долги всем своим соседям, и самоустранившись от исполнения обязанностей общественного секретаря, я сосредоточился на вопросе о смене жилья. Татьяна знакомила меня на фабрике с некоторыми потенциальными арендодателями, но все эти варианты предполагали проживание в тесном соседстве с пакистанцами. К такому мусульманскому эксперименту я не был готов. Также, она упоминала мне и о местной социалке,  услугами которой можно было воспользоваться, если решиться на прохождение через какие-то бюрократические миграционные процедуры. Я не вникал в суть этого, так как считал это абсолютно невозможным со своим украинским паспортом и просроченной визой.

   Однажды Сергей снова напомнил мне о русских ребятах и настоял на встрече с ними, о чём он уже и договорился. Уж больно ему хотелось, чтобы я поговорил с ними.

   Встречу назначили на выходной день в субботу, в центре города неподалёку от центрального отделения Барклиз банка, которое мы посещали каждую субботу, чтобы обналичить фабричные чеки.

   День выдался солнечным, в конце февраля всё чаще проявлялись весенние признаки. Мы сидели с Сергеем на уличной скамейке, подставившись яркому, но едва греющему, солнцу и пили холодное бутылочное пиво. В общем-то, мы чувствовали себя в этот выходной, солнечный день вполне благополучно. Солидарны мы с ним были в бытовом противостоянии пятерым курящим соседям, которые игнорировали нас двоих – некурящих. А также разделяли озабоченность нашим украинским гражданством и неустойчивым положением на этом острове. Надо признать, что при всей его сумбурности, он настойчиво доставал меня и подталкивал к действиям, которые, по его мнению, я просто был обязан предпринять, используя свой запас слов. До этого я не обращал внимания на его призывы по простой причине отсутствия у меня средств. Теперь же, меня сдерживала хотя и примитивная, низкооплачиваемая, но стабильная фабричная занятость, бросать которую, эксперимента ради, было бы глупо.

   Фактически, суббота - это единственный день, когда мы имели время заняться чем-то иным.

Сергей указал мне на двух рослых парней среднего возраста, которые шагали по направлению к нам. Один из них выглядел интеллигентнее и располагал к контакту. У меня к ним не было никаких вопросов, но я не исключал, что таковые могут возникнуть в процессе беседы.

   Мы обменялись приветствиями и познакомились. Того, что в очках, звали Сашей, другой сразу показался мне случайно присутствующим и не проявляющим к нам никакого интереса. Его имя я тут же забыл. Мне не пришлось сушить голову над вопросом, чего мы от них хотели. Как я понял, Сергей уже достаточно нагрузил их вопросами, и Саша  сразу перешёл к теме нашей встречи.

   - Короче парни, мне сегодня ночью предстоит работать, хотелось бы ещё поспать, поэтому, я быстренько поделюсь с вами тем, что знаю, и разбегаемся.

   - Очень хорошо, - отреагировал я, лишь бы что-то ответить.

   - Насколько я знаю, вы сейчас паритесь на упаковке бананов за мизерную зарплату, и арендуете за свои кровные койко-места… Я в этой стране уже почти два года, и весь этот мазохизм прошёл, поэтому советую вам не тратить время и силы. Сдавайтесь миграционным властям как политбеженцы, обращайтесь за предоставлением социала и берите от них всё, что дают. Это, как минимум, вполне приемлемое бесплатное жильё, пособие на продукты и бесплатное медицинское обслуживание, элементарное образование, если пожелаете.

   - Погоди, что значит «сдавайтесь»? Кто и куда нас примет? Разве им не проще просто депортировать нас, как визитёров, нарушивших визовый режим? – вставил я свой вопрос.

   - Не бойтесь, это уже проверенный путь. Сначала, обращаетесь к адвокату, подобные услуги оплачиваются государством, поэтому адвокатские конторы охотно берутся за подобные дела. С бумагами, оформленными адвокатом, направляетесь в миграционный центр в Лондоне, Восточный Кройдон. Там проходите формальную процедуру регистрации, после чего, вам выдают документ, подтверждающий факт вашего обращения за предоставлением вам политического убежища и то, что ваше дело находится в процессе рассмотрения. Всё время ожидания, пока решается ваш вопрос, вы находитесь в стране совершенно легально и имеете право на социальную поддержку. Конечно, если вам нравится заниматься этим славянским самобичеванием, то продолжайте на здоровье, это уж ваше личное горе.

   - Скажи-ка, а, обращаясь за предоставлением убежища, разве не потребуются документы, свидетельствующие о преследованиях на родине и тому подобные истории? И как объяснить, что, приехав сюда на учёбу, после полуторамесячного пребывания, я, вдруг, вздумал попросить полит убежище?

   - Документы, истории, легенды, всё это понадобится, когда вас пригласят в миграционный суд на рассмотрение вашего дела, а это будет нескоро, таких заявок у них сотни тысяч. А для обращения и регистрации прошения - достаточно твоего заявления, оформленного адвокатом.

   - А гражданство имеет значение?

   - Вообще-то да, этот момент при обращении может повлиять на сроки рассмотрения. А какие у вас паспорта?

   - Украинские.

   - Это хреновенько. Я бы даже сказал - хуже нет! Насколько я слышал, последнее время дела украинцев, сдавшихся без убедительной легенды о преследовании, стараются по-скорому рассмотреть, отказать и отправить домой. Формально считается, что в Украине никому ничего не угрожает. Я бы на вашем месте назвался белорусом, так многие украинцы и русские делают, потому как, Белоруссия у них числится, как страна неблагополучная и просителям дают хоть какое-то время пересидеть здесь.

А вообще-то, в этом хозяйстве полный бардак, всё зависит от того, на какую полку дело ляжет. Это - лотерея! Я знаю здесь массу албанцев и прочих черножопых, которые с интервалом во времени успешно сдавались под разными именами в различных центрах. И теперь они имеют по несколько бесплатных социальных комнат, которые сдают в рент, и получают в разных местах еженедельные пособия. И так живут на британской социальной кормушке годами! А другой - сегодня сдался, и через неделю его уже вызывают на рассмотрение дела. Выслушали его избитую историю без каких-либо документальных подтверждений, единогласно отказали в предоставлении убежища, и депортировали. Это уж кому как повезёт. Но обычно, от шести до восемнадцати месяцев народ имеет социал и никто их не беспокоит.

   - Хорошо. Но если отказаться от применения украинского паспорта и назваться гонимым белорусом, тогда, как же быть с документом, устанавливающим личность?

   - А никак. В таких случаях говорят, что сбежал из страны, как смог. Привезли в грузовом автомобиле, никаких документов при себе не имел…

   - И этого бреда достаточно?

   - Для чиновников, принимающих и оформляющих заявки, ваши истории - до задницы. Их дело – принимать и оформлять заявления. А слушать ваши легенды и принимать решение - правда это, или чушь, будут уже другие чиновники. Ваш адвокат ответит вам на все эти вопросы более точно.

   - А что ты можешь подсказать относительно адвокатов?

   - Да вы можете прямо сейчас зайти в любую адвокатскую контору с этим вопросом, и они возьмутся за ваше безнадёжное дело. Вы говорите на их языке?

   - Немного говорю.

   - Так давайте сейчас и попробуем, - очень охотно пригласил нас Саша, к чему я был вовсе не готов.

Он повёл нас на соседнюю улицу, на которой были сплошь какие-то офисы. В субботний день большинство из них оказались закрыты, однако, одна контора работала. Саша уверенно заявил, что это именно то, что нам нужно, хотя вывеска обозначала Solicitors.* *адвокаты, ходатаи.

Я не совсем понял кто это, так как знал слово Lawyers. Но мы уже вошли в офис, и секретарь приветливо поинтересовалась, чем может нам помочь.

   - Мы хотели бы побеседовать с кем-нибудь по миграционному вопросу, - ответил я.

   - Вам назначали встречу?

   - Нет.

   - Сегодня нет никого, кто мог бы уделить вам внимание по такому вопросу. Если хотите, оставьте свой телефон, и мы организуем вам встречу среди недели.

   - Спасибо, возможно, мы обратимся к вам в другой день.

Мы вышли на улицу.

   - Сегодня нет нужного кадра, предлагают записаться и зайти среди недели, - ответил я на вопросительные взгляды.

   - Так ты нормально базаришь с ними! - оценил Саша, - чё мне вас учить, я вам всё рассказал, а дальше вы и сами всё легко проделаете. Хотите, я дам вам мобильный телефон секретарши адвокатской конторы в Лондоне? Она сама из Украины, я в этой конторе оформлялся, ей можете всё рассказать. Она должна знать, как сейчас лучше сдаться.

Мы согласились с ним и расстались, озадаченные и переполненные вопросами и сомнением, с телефоном некой Людмилы.

   Домой возвращались пешком, нам было о чём поговорить. Сергей теперь, каждые пять минут, призывал меня звонить этой Людмиле. Я отмалчивался. Вся эта затея выглядела нереально. А сложившиеся отношения с Крисом и фабрикой были понятны и предсказуемы, хотя и примитивны. Бытовые условия можно наладить. Призывы и аргументы Саши звучали убедительно и заманчиво, но не совсем по душе. Это напоминало мне бесплатный сыр, который бывает только в капканах. Я не мог ответить ничего конкретного Сергею, ибо нуждался во времени, чтобы переварить всё это.

   Выйдя из центральной части города, мы шагали через торговые кварталы пакистанского Лютона, эта часть города мне нравилась всё меньше.

   Дома я оказался свидетелем активных переговоров, которые вёл по телефону Аркадий. Из всего продемонстрированного им, было очевидно его намерение выехать куда-то в северном направлении в целях трудоустройства в каких-то цветочных хозяйствах, где, якобы, зарабатывают баснословные деньги. Переговоры-приготовления велись в паре с моим земляком, остальные лишь пассивно интересовались. У меня это не вызывало никакого интереса, и я искренне желал Аркадию и его возможным компаньонам скорейшего и благополучного трудоустройства на новом, более перспективном месте. Я же, имел о чём своём подумать.

   В один из дней в конце рабочей недели, я с утра договорился с бригадиром цеха об уходе после обеда, для посещения агентства. Криса, как партнёра фабрики, здесь хорошо знали, да и формально мы являлись работниками агентства, которое командировало нас на фабрику, поэтому вопрос о моём уходе решился быстро и положительно.

Мои коллеги-соотечественники, вероятно, договорившись о новой работе, стали теперь вовсю хохмить и напрочь игнорировать замечания бригадира. Их бравада, на мой взгляд, выглядела излишне показной и не по возрасту глуповатой. Уж больно им хотелось показать, что эта работёнка - не для них. В перерывах, Татьяна по-матерински делала им замечания и призывала их не хамить. Она наивно обращалась и ко мне, с просьбой одёргивать своих товарищей, так как я работал рядом с ними. Я устало отмалчивался.

   Доработав до обеда, я ушёл в агентство на встречу с Крисом.

   Насколько я мог понять, сравнивая платёжные листы двух агентств, с наших польских коллег, в отличие от нас, не удерживался подоходный налог, ограничивались лишь взносами социального страхования. Поэтому к выплате им начислялось больше, чем нам.

   Крис восседал за своим столом. В конторе было несколько посетителей, занятых заполнением анкет. Крис, и все его коллеги, уже знали, по какому вопросу я пришёл. Обменявшись приветствиями, я вручил Крису платёжный лист от соседнего агентства и передал ему пожелание польского работника, решать этот вопрос так, чтобы не навредить парню. Крис ответил, что это, само собой, разумеется, просил не беспокоиться. Взглянув в эту платёжку, он тоже удивился тому, что там из зарплаты не удержан подоходный налог, но не мог ответить, почему. Все его коллеги с любопытством рассмотрели платёжку своих конкурентов и стали обсуждать этот факт. Я сидел, пассивно наблюдая за происходящим. Наконец, Крис вернулся ко мне.

   - Я сделаю себе копию?

   - Да, пожалуйста, только…

   - Сергей, я тебе обещаю… Спасибо, что ты обратил на это внимание и проинформировал нас, мы постараемся разобраться в этом вопросе, и если это окажется возможным, то применим эту практику в отношении своих работников. Мы понимаем, что вам не нравится получать за одинаковую работу и часы, меньшую зарплату. Поверь мне, нам это так же не нравится. Сергей, мы хорошо сотрудничаем с тобой, и ценим твоё участие в нашей кооперации с твоими друзьями. Кстати, как обстоят у тебя дела с визой?

   - Я делаю всё, что могу. Ищу возможные пути решения этой проблемы.

   - Если не секрет, есть какие-нибудь реальные варианты?

   - Когда закрыты все двери, следует проверить, не приоткрыто ли окно…

   - Сергей, твоя основная проблема в Англии - это твоё гражданство. Это огромное препятствие для тебя. Все знают, что Украина страна неблагополучная во многих смыслах, и жить там сложно. Однако, формально ваша страна не числится среди тех, где жить опасно. Был бы ты гражданином какого-нибудь Афганистана, Ливии или Ирака, ты бы мог получить здесь полит убежище и начать новую жизнь. Как гражданину Украины, я думаю, тебе здесь ничего не светит. Может быть путём брака, не знаю, всё это очень сложно… Я сочувствую тебе.

   - Спасибо и на этом. Вообще, в мире творится большой беспорядок. У людей масса недоразумений в личных человеческих отношениях, а тут ещё и всякие границы, гражданства, визы, конфликты. Всё это, превращает мир в большое дерьмо, выжить в котором - не всякому под силу.

   - Да, это ты верно отметил. В первый день, когда вы здесь появились и оставили анкеты, я был приятно удивлён, такому сочетанию, как украинские паспорта и ваш Лондонский адрес. Знаешь ли, ты у меня особый клиент!

   - А что особенного? – удивился я. - Палмерстоун стрит в восточном Лондоне? Мы там провели всего два первых дня, у своих земляков, они арендуют пол дома.

   - Неважно, это ведь рядом со старой церквушкой, так? Я родился на соседней улице и прожил там большую часть своей жизни! И мы с тобой ровесники.

   - А в Лютоне не нравится? – поинтересовался я.

   - Нет. Я скучаю по Лондону. По возможности бываю там.

   - Понятно. Но всё же, твоя проблема не так сложна, как моя украинская.

   - Пожалуй, да… Сергей, я также понимаю, что эта работа и зарплата не может тебе нравиться. Но мы постараемся решить хотя бы вопрос о подоходном налоге, я думаю это возможно, если таковое удаётся другим агентствам.

   - Тогда я пошёл. Жду хороших новостей.

   - Удачи тебе.

   По времени, мои соседи должны быть ещё на работе и я удивился, застав дома своего земляка в грустном одиночестве. Я не стал задавать ему вопросы, но по его растерянному виду предположил какие-то неблагоприятные для него перемены.

   - Ты в агентстве уже побывал, - спросил он меня, и я понял, что разговор пойдёт о чём-то ином.

   - Да. Прямо оттуда.

   - Выяснил что-нибудь?

Я хотел ответить, что если тебя волнует этот вопрос, мог бы принять какое-то участие. Корчить из себя крутого парня и громко посылать меня умеешь, мог бы и проблемами зарплаты заняться. Но я лишь неохотно ответил на его вопрос.

   - Крис обещал всё выяснить и вскоре сообщить.

   - Крис в конторе?

   - Полчаса назад был там.

   - На фабрике мне сказали, что я должен обратиться в агентство…

   - Обращайся. Там все на месте.

   - У меня на работе возник конфликт… Начальник смены отстранил меня от работы, сказал, обращайся в своё агентство, там тебе всё объяснят…

   - Так фабрика, похоже, попросила тебя?

   - Я не совсем понял, надо бы переговорить об этом с Крисом.

   - Переговори.

   - А ты сегодня в агентство не собираешься?

   - Я только что вернулся оттуда! Специально с работы отпросился, чтобы занести им польскую бумажку и выяснить вопрос о зарплате… Чего мне снова туда собираться?

   - Мне важно выяснить этот вопрос…

   - Выясняй.

   - Так ты сходишь со мной?

Как быстро развиваются события, - подумал я, - ещё сегодня он у меня за спиной отпускал в мой адрес колкие замечания, самоутверждаясь в глазах своего нового приятеля. Всем своим поведением хамили чёрному бригадиру конвейера. А теперь клонит к тому, что не помочь ему в такой ситуации - это просто непорядочно…

   Пауза затянулась. Мне не хотелось возвращаться к этому. Наши отношения, наконец, обрели какую-то ясность. Он при всех, многократно и громко выразил своё неприязненное отношение ко мне, достаточно искренне и конкретно послал меня и дал понять, что сам всё может. Я с досадой, но и с облегчением, проглотил всё это, и зарёкся впредь не лезть в чужие дела со своей помощью, ибо понимается и принимается таковая, кому, как захочется. Продолжать таковое - просто себя не уважать. Теперь же, он призывает меня, как товарища, приобщиться к его дерьму. На редкость мудрая последовательность в построении взаимоотношений.

   - А сам ты, не можешь решить свою задачу? Тебе самому-то лучше знать, что произошло, и на что можно рассчитывать.

   - Та, что… Я отошёл от своего рабочего места, чтобы показать Людмиле, где можно взять тару, а бригадир не поняла, стала кричать вдогонку “куда пошёл!?”. Я не успел объяснить ей, как появился начальник смены и оказался свидетелем этой сцены. Чёрная пожаловалась ему, и тот отправил меня. Говорит, “вали отсюда в своё агентство”…

   - Вы же долго испытывали её терпение, вот она и отреагировала. Теперь у тебя есть возможность всё объяснить в агентстве. И, похоже, тебе представился случай найти более достойную работу. Кстати, мог бы и Аркадия пригласить поучаствовать в этом вопросе, всё же вместе выпендривались…

   - Слушай! Я тебя, как человека, прошу просто сходить со мной в агентство и переговорить с Крисом, чтобы выяснить, а не читать мне мораль.

   Смирив свою гордыню, через полчаса я снова сидел в агентстве. Земляку я дал понять, что буду лишь переводить и не более того.

   Крис выслушал мой перевод о случившемся, и, молча, обратился к телефону. Когда ему ответили, он попросил к телефону начальника смены. Это та женщина, к которой нас направили в первый день. По его приветствию я понял, что она взяла трубку. Крис коротко задал вопросы, относительно сидящего рядом работника. Далее последовало объяснение, слышать которое мы не могли. Крис лишь, молча, слушал, не перебивая. По его выражению лица трудно было ставить диагноз. Но из того, что мне уже рассказал земляк, я мог предсказать, - фабрика не захочет его обратно. Наконец, их телефонный разговор закончился. Крис положил трубку и обратился к нам.

   - К сожалению, они просят больше не присылать тебя на фабрику. Здесь уж я ничего не могу поделать, - заявил нам Крис.

   - А почему? - поинтересовался земляк.

   - Она ничего не сказала о сегодняшнем конфликте, а лишь передала пожелание вашего непосредственного бригадира, которой, полностью доверяет. Бригадир сказала, что пользы от него мало, и ей надоело делать замечания… Сергей, ты это не говори ему.

   - Почему? - он же хотел всё выяснить.

Я передал земляку ответ начальника смены. Он сник. Крис это заметил.

   - Сергей, ты так ему и сказал?

   - Да. Разве не лучше знать, как оно есть?

   - Не всегда.

   - Я обещал ему лишь переводить.

   - Понятно. Ребята, в этой ситуации изменить я ничего не смогу. Обещаю лишь просигналить, как только появится какая-нибудь работёнка, - подсластил он горькую пилюлю.

Возникла пауза сочувствия и растерянности. Я тоже молчал, воздерживаясь от проявления какой-либо инициативы. На этот момент я уже хорошо знал, как оценивали мои потуги в решении чужих проблем. Чем больше моих  услужливых “А не могли бы вы?” “А не поможете ли вы?” “А как нам?” “Мы очень хотеть бы…”, тем чаще и доступней мне дают понять, какой я мудак, растрачивающий себя на всякую чушь.

Пауза затянулась.

   - Какие-нибудь ещё вопросы? - спросил я земляка.

   - У меня нет, - неуверенно ответил он.

   - У меня - тем более.

Я во второй раз за день распрощался с Крисом, и он снова пожелал удачи.

   Вечером, когда все собрались дома, атмосфера нашего общего жилища наполнилась вопросами. Людмила с Оксаной, уставшие от скитаний и безденежья, не скрывали свою озабоченность и боязнь потерять эту банановую работёнку. Они расспрашивали меня лишь о том, что Крис сказал о них, да как насчёт освобождения от подоходного налога? Девушки вцепились в конвейер мёртвой хваткой, и не желали слышать ни о каких увольнениях и переездах. Мой земляк, оказавшись в состоянии растерянности, стал более активно напоминать Аркадию об его замыслах в направлении некой цветочной фермы. Николай по-украински советовал им поехать туда и всё хорошенько разузнать. Выражал готовность присоединиться к ним, если оно того будет стоить. Ну а пока оставаться здесь и работать на фабрике. Сергей отмалчивался, лишь изредка вставлял свои ворчливые замечания о том, что сами виноваты, нехрен было выпендриваться и, что теперь бригадир будет всех нас пасти и придираться. Якобы, он уже почуял таковое отношение к ним во второй половине рабочего дня.

   Как только представилась возможность, он пригласил меня выйти прогуляться. На улице он ругал, на чём свет стоит, моего земляка и Аркадия, которые, якобы, делали всё, чтобы нарваться на увольнение. Призывал меня звонить той Людмиле из адвокатской конторы, хотя, толком не мог сказать, о чём я должен её спрашивать. Я предлагал продолжать работать, пока дают, и не дёргаться. Хотя, на душе стало как-то неспокойно. Пребывая в таком окружении, немудрено не только работу потерять, а и вообще оказаться депортированным. Если банановая работа прикроется, то даже при всех моих добрых отношениях с Крисом и его агентством, трудоустройство на новое место повлечёт вопрос о визе и загонит меня в глухой островной тупик.

   Случайный совет Саши-беженца сдаться миграционным властям, обретал всё более реальные формы и содержание. Мрачная перспектива оказаться без работы с просроченной визой в украинском паспорте, подтолкнула меня к звонку Людмиле.

   Наш первый телефонный разговор с ней, был по-деловому коротким. Мои ссылки на некого Александра из Лютона не вызвали у неё никакой реакции. По её секретарской интонации я понял, что таких “Александров” через неё проходит много и она едва ли помнит всех. Я коротко изложил суть дела, и Людмила предложила встретиться в офисе, где и обсудить всё при встрече. Назначила нам день и время, продиктовала адрес, название станции метро, пожелала удачи и повесила трубку.

   Из этого короткого контакта я мог сделать лишь один вывод, - контора работает и берётся за всё, на чём можно заработать. Мне показалось, что говорить с Людмилой, о нашем безнадёжном деле, можно вполне открыто. Меня несколько обнадёжила обещанная встреча, на которой представится возможность обсудить свою тупиковую ситуацию, с человеком, занимающимся подобными вопросами профессионально. Это была некая спасительная соломинка, за которую можно ухватиться в случае развала отношений с фабрикой. Сергей уверенно предвидел наше скорое увольнение и винил в этом Аркадия и моего земляка. Я рассеянно слушал его мрачные прогнозы и планы скорой сдачи миграционным службам, а сам пытался вспомнить, где эта станция метро «Семи Сестёр» (Seven Sisters) на линии Виктория, мимо которой я проезжал много раз, но никогда не выходил. Заглянув в карту, я нашёл это место в трёх остановках от конечной станции Волтомстоу (Walthamstow), где останавливался в свои первые два дня в Лондоне. Думал: представляться ли миграционным службам под своим именем, или изменить всё?

   Последующие рабочие дни на фабрике проходили действительно в атмосфере повышенного напряжения и внимания к нам. Нетрудно было заметить осторожность, с которой сторонились от нас работники, ранее охотно общавшиеся с нами. По отдельным производственным замечаниям бригадира я сделал вывод, что она уделяет повышенное внимание именно к нам: Аркадию, Сергею и мне. Как мне казалось, она подозревала нас в негативно-пренебрежительном отношении к ней - начальнику конвейера. Её настороженность усугублялась комплексом, от которого, вероятно, не свободен ни один африканец, живущий среди европейцев. Масла, в этот постоянно тлеющий очаг сомнений, подливал и наш, непонятный для неё язык, и порой действительно неуважительное поведение Аркадия. Не знаю, что она думала относительно меня, но свои замечания по поводу допущенных производственных огрехов, высказывала мне с заметно повышенной стервозностью. Я невольно анализировал своё поведение на работе и не мог припомнить каких-либо грубых ошибок или проявлений неуважения по отношению к ней.

   Природа пошутила над ней, наделив её особенно чёрной кожей и внешними формами, наглядно иллюстрирующими причастность человека к обезьяне. Она невольно напоминала нам дрессированную обезьянку, наряженную в человеческую одёжку. Её регулярные, монотонные окрики, призывающие работников ускорить темп или прекратить разговоры, не воспринимались нами всерьёз, а часто даже и веселили. Этого она не могла не заметить. Тем более что до недавнего, Аркадий со своим напарником просто демонстрировали своё неуважение к этой работе и её замечаниям. Я понял, что наша компания ей не по нутру, мы стали источником её неуверенности и сомнений, и она присматривалась, как бы избавиться от нас без ущерба для производственного процесса. По-человечески я понимал её. Если бы она сделала попытку поговорить со мной, я бы успокоил её, почти искренне заявив о желании совершенствовать навыки упаковщика бананов и об уважении к ней, как человеку и бригадиру. Однако никаких шагов навстречу она не предпринимала, но всё более проявляла подозрительность к нам.   Глухонемое старание и послушание Людмилы и Оксаны, похоже, пришлось ей по душе, и девушки благополучно влились в конвейерный поток. Возможно, тому способствовал и тот факт, что они по документам были представлены как польки, и свободно общались с польскими работниками на их птичьем языке. Чем больше я убеждался в том, что мне клеят ярлык совка-изгоя, тем менее хотелось проявлять своё уважение к этому вынужденному не умственному труду и завезенной из Африки, дрессированной регулировщице конвейера.

   Чутьё Сергея, к сожалению, оказалось верным: с нас не спускали насторожившийся африканский глаз. Прав он, пожалуй, был и в том, что такое отношение к себе мы заслужили лишь тем, что нас приобщили к компании Аркадия и уволенного земляка.

   Сергей только начал здесь трудиться, и работа, не требовавшая знаний языка и умственного напряжения, вполне устраивала его. С Аркадием же, его объединяло лишь гражданство, язык и вынужденное общее жилище. Сергей расстался бы с ним при первой же возможности. Но бригадир ничего этого не знала и по своей темноте причислила и его к числу нежелательных, непослушных русских парней, которые осложняли её ответственную, руководящую работу. Но главной причиной бригадирской полу осознанной неприязни к нам, как мне думалось, послужило наше очевидное отличие от основной массы работников. Ей комфортней управлять работниками, глубоко осознающими свою социальную ущербность в чужой стране и искренне благодарными за предоставленную им возможность работать и получать за это аж3.6 фунтаза час и килограмм бананов каждую неделю. Вероятно, она не разглядела в нас этих качеств… И напряглась.

   Пока бригадир управляла конвейером, бдительно следила за нашим поведением и качеством упаковки продукта, я тайно просчитывал и сопоставлял рабочее расписание, день назначенного визита адвокатской конторы, оплаченные дни за жильё, хилые трудовые сбережения и легенду будущего полит беженца. Мысленно я уже смирился с обстоятельствами и был готов избавить смутившегося бригадира от моего трудового участия. Насильно мил не будешь. Особенно, если твой непосредственный начальник - ярко выраженный продукт колониального воспитания с африканскими комплексами, а подчинённый - субъект, приблудившийся к банановому конвейеру из страны, где он в детстве всем обещал стать космонавтом…

Для неё Англия - это империя, которая долго имела её африканскую страну и народ, а теперь позволившая ей самой пожить на острове и управлять фабричным конвейером и послушными работниками-иммигрантами. Для меня же, это страна, о которой я знал по их музыке и литературе, и мне было любопытно побывать здесь и увидеть всё своими глазами. Она изучала живой колониальный английский язык в своих африканских условиях, а я, книжный английский зубрил в своих советских школах, курсах, университетах. Поэтому, встретившись на английской фабрике по сортировке и упаковке бананов, мы смотрели на этот конвейер сквозь различные призмы, и каждый видел всё по-своему. Вероятность того, что мы поймём, друг друга и станем вместе и дружно паковать бананы, оказалась ничтожно малой. Мы оказались её необъяснимой головной болью. Таковая роль мне и самому не нравилась.

   В конце одного из рабочих дней, как обычно, по команде бригадира, мы закончили упаковку, подчистили каждый вокруг своего рабочего места, и направились к выходу из цеха. Однако бригадир окликнула нас и с ноткой возмущённого недоумения спросила:

   - Куда это вы собрались?!

   - Домой… Подобно другим работникам, - указал я на группку удалявшихся пакистанцев.

   - Но я вас пока не отпускала, - поставила нас на место бригадир и ожидала, что мы ей ответим.

   - Разве рабочий день не окончен? - спросил я с заметным раздражением.

   - Здесь я решаю, когда заканчивается рабочий день, - начала та дисциплинарное лечение.

   - Та пошли ты на хер эту черную сучку! - раздражённо посоветовал мне Аркадий, и пошёл себе далее, якобы не понимая происходящего.

   - Мы подчистили у своих рабочих мест… Или для нас есть ещё какая-то работа? - терпеливо и неискренне вежливо спросил я.

   - Для начала вернитесь, - взглянула она в след уходящему Аркадию, - и я скажу, что вам ещё следует сделать, - неуверенно командовала завезённая из Африки.

   Мне стало ясно, что нас провоцируют на конфликт.

По моим расчётам, если учесть назначенную мне встречу в адвокатской конторе и возможное положительное развитие событий в качестве полит беженца, то уже не имело смысла продолжать такие натянутые трудовые отношения.

   Ничего, не ответив ей, я, молча, направился к выходу. Сергей шёл следом за мной. Оказавшиеся рядом польские и пакистанские работники с любопытством наблюдали за актом неповиновения. Бригадир, не ожидавшая такой неуважительной реакции на свою команду, да ещё и в присутствии других подчинённых, сорвалась на привычный ей рабочий крик. Поспешила поправить ситуацию.

   - Вы куда?! Я к вам обращаюсь!..

   - To home…* - коротко ответил я, не оборачиваясь.

*домой…   

Хотелось последовать совету Аркадия и ответить ей, чтобы все слышали: Fuck off, stupid bitch!**   

**Отвяжись, глупая сучка!

Не сделал я этого только из уважения к Крису. Мне не хотелось создавать агентству проблематичные отношения с фабрикой и доставлять ему лично головную боль.

   Я шёл через фабричные цеха к раздевалке и думал о том, как легко и гармонично у меня складывались человеческие отношения с Крисом. В общей сложности мы общались с ним не более двух часов, но я был уверен, что там меня правильно понимают, даже с моим акцентом и ограниченным запасом слов.  Под руководством же этой афро-английской особы я провёл около двухсот конвейерных часов своей жизни, не давал ей повода невзлюбить себя, и вполне смиренно воспринимал её, как своего непосредственного начальника. Откуда и почему эта дистанция и дремучее напряжение? Я слышал об утверждении современных биологов о том, что между генами людей и обезьян огромная дистанция, но я также имел положительный опыт общения с её земляками. Будучи студентом, я бок о бок проживал в общежитии с представителями Ганы и Нигерии. Любой из тех студентов и моих приятелей мог оказаться её родственником. Наконец, сколько народных средств скормили африканским странам наши компартийные мудрецы!

   На видимом мне материальном (конвейерном) уровне я в упор не видел причин для такой животной неприязни к нам, но где-то в иных, высокочастотных вибрациях межу нами возник и усиливался диссонанс, о котором я мог лишь логически догадываться по её внешним проявлениям подозрительности. Она же, инстинктивно ощущала в нас чужое и непонятное. 

   С другими товарищами по цеху тоже как-то неловко сложилось. Молодая симпатичная пакистанка в первый же день совместной работы заявила мне о своих исламских духовных корнях. И в качестве иллюстрации рассказала о братьях, готовых отрезать голову её английскому неверному дружку…

Молчаливая славянская Марта, сбежавшая из польского села, за все дни работы за одним столом, поведала лишь, что “поле дупу коле”… Если я правильно её понял, - работа в поле затрахала! И теперь она здесь зарабатывает лёгкие деньги.

Лишь польская напарница Татьяны, - пани пограничного возраста, выражала мне свою недвусмысленную симпатию женщины, вынужденно засидевшуюся на чужбине. Но я не обнаружил в себе взаимных настроений, и пришлось делать вид, непонимающего. Если душа не лежит, то уже и не встанет. В таких ситуациях начинаешь невольно верить, что твои мысли способны влиять на окружающий тебя материальный мир. Слова никому худого не сказал, чем мог - помогал, старался быть своим парнем, но мне не поверили, и в пролетарии не допустили. Тем легче мне уходилось.

I did the best things for everybody, so why do I feel like shit?*

*Я относился ко всем наилучшим образом, так почему же я чувствую себя дерьмом?

 

 

Рейтинг: 0 198 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!