ГлавнаяПрозаКрупные формыПовести → Моя жизнь. Часть 4. Школа и другое.

Моя жизнь. Часть 4. Школа и другое.

2 февраля 2012 - Наталия Маркова

Моя жизнь. Часть 4. Школа и другое.

В своих подступах в этой серьезной теме,  чувствую, что не миновать мне вещей банальных, а потому с них и начну. Мои пути к знаниям с самого начала были моим  долгим мучением. Столь вожделенное здание школы отказало мне в особом почтении и я вошла в него и долго входила мучительно, ибо и здесь не находила ответа на то, что же я такое и для чего я вообще. Мама привела меня на собеседование, которое было столь молниеносно, что смутные страхи вообще никак себя не реализовали и не вылились в сколько-нибудь радостные ощущения. Дежурная молодая учительница попросила посчитать меня до десяти и назад голосом, ласковее которого я, мне кажется, и не слышала никогда,  и записала меня в первый класс «А». Ответила я без труда и была удивлена своему зачислению в лучший класс (поскольку ориентировались на ответы). На этом моя удача, не успев начаться, исчерпала себя. Моей первой учительницей была старая еврейка, опытная и строгая, Сара Давыдовна. Ей было, наверно, за шестьдесят лет. Полное одутловатое лицо было все испещрено морщинами, усталый взгляд и полная отдаленность, во всяком случае, от меня... Как бы не считая меня хорошей или средней ученицей, она и в плохие не торопилась меня записывать, но неприязнь ко мне у нее была. Я не была ласковым ребенком, не вертелась у ее стола, не проявляла какую-либо активность или старательность. Поэтому меня обходили звездочки, флажки и прочие поощрения, меня с большим колебанием ввели в первую десятку тех, кто достоин стать пионером; родители никогда не осаждали школу, не ходили на собрания и общались с нею только через дневник и мое бедное тело. Отец на ее сигналы непременно рапортовал: «Меры приняты». А я понимала, что она понимает, что это за меры, и не щадила меня нисколько. Еще с детского сада я себе отвела самую незаметную и ни на что не претендующую роль, ибо всегда и малейшие мои попытки как-то заявить о себе терпели фиаско. Я не обладала хорошим голосом, чтобы читать стихи, я была крайне неуклюжей, неразвитой,  и в танцах меня всегда с радостью заменяли; на вопросы воспитателей, например, что нарисовано на картине, я страшно терялась и действительно не могла связать и двух слов и из своей детской глубины глазами взрослого видела пренебрежение к себе, как и безразличие, как и неуважение и на самом деле очень сильно страдала. Я всегда думала себе, ну почему меня недолюбливают  все, как сговорившись?. В школу я неизменно ходила с Витей, пока однажды его учительница не запретила,  к великому моему изумлению, ходить со мной. Входя в этот мир отношений, я все чаще уходила в себя, не обласканная родителями, не принятая авторитетными для меня людьми, не умея толком строить отношения со сверстниками, ибо  мнение и обращение со мной взрослых  влияло на отношение ко мне и детей.  Ожидания от школы были у меня более великими… Однако, это был тот мир, где я неизменно познавала себя, как и входила в себе в тоску по  поводу самой себя, не видя в себе ничего, на что можно было бы опереться и за что себя хоть немного зауважать. Детский сад, как и школа, будили во мне сознание, требующее осознание себя, как личности, отдельной от других, имеющей свои качества, свое положение, которое пока было никаким, и свои ставило задачи. Ну, что мог предложить мне мир взамен, на что-то претендующему ребенку? Я была слабо домашним, неокультуренным ребенком, который при всей своей внутренней добродетели, был слишком не по-детски вольным, независимым, слабо воспитанным и черпал свои ресурсы качеств, не умея дать им точной оценки, которые нет-нет, да и подправлялись отцовской в основном рукой и осознанно,  и в то же время автоматически, мимоходом, средствами, которые непонятно,  каким образом должны были дать мне правильные мысли и дать возможность изыскать в себе те скрытые возможности, которые вожделели увидеть все же во мне мои земные создатели. Одесская школа не стала великим и запоминающемся событием в моей жизни, ибо еще и не могла привнести в меня что-либо существенное или сколько-нибудь значимое. Однако, она поставила меня лицом к лицу со своим собственным я и указала на то, что я личность через многие возникшие обязанности, которые были мне почти не по душе. Дорога в школу  проходила мимо небольшой действующей церквушки. Иногда во время служения двери ее открывались, и я, как завороженная,  замедляла шаг и заглядывала внутрь, не в силах оторвать взгляд от строгой церковной утвари, от яркого, ослепительного света, иконостаса,  лиц редких прихожан и загадочной и торжественной, непостижимой детским умом фигуры священника. Удивительные росписи на стенах, окнах, дверях были столь необычны, что всякий раз хотелось зайти в этот мир, проскользнуть в него и насладиться, обозреть эту красоту и таинство святых ликов,  быть завороженной  чистым церковным пением, внутренней трогательной чистотой и убранством и понять, что это за мир, от которого всегда веяло чем-то запретным. Эта церквушка стала обителью моей мысли. Стоило ее увидеть и все во мне не по детски трепетало, и ноги не хотели уходить, а глаза отрываться и взирать на все иное. Но однажды, проходя мимо, я увидела, что уют и радость моей мысли и чувств, эта церквушка, закрыта, а двери и окна заколочены так, что не оставалось и щелки, чтобы заглянуть во внутрь. Помню, что сердце мое сжалось, ноги остановились и печаль слезами застлала мне глаза. Я осмелилась, дернула ручку массивной двери. Она была прочно закрыта.. Я была потрясена и стояла, чувствуя себя теперь совсем одиноко и неуютно. Судьбе не угодно было мне еще ничего объяснять, но держать меня в невежестве и безверии долгие-долгие годы. Но когда бы я не проходила мимо этой церкви, я пыталась пройти так, чтобы хоть коснуться ее рукой, чтобы хоть взглянуть на эту обитель, завоевавшую мое сердце, и я всегда, как бы не торопилась, неизменно замедляла шаги, и вслушивалась, и всматривалась, а вдруг там внутри кто-то есть, а вдруг она работает, а может быть просочится оттуда свет… Однако, материальный мир будил мое сознание своим путем, делая свидетелем и других вещей, как и трагедий. Как-то идя со школы, уже миновав свою церковь, не торопясь, ибо домашние стены действовали удручающе, я, как всегда,  потихоньку заглядывала в окна полуподвальных квартир, которые в вечерний час были, как на ладони, и тихонько завидовала чужому уюту, большим комнатам, цветным телевизорам и нормальной семейной обстановке, как вдруг увидела группу молодых людей, пронесшихся мимо меня. Событие произошло молниеносно. Они сбили с ног хорошо одетого молодого человека и стали его, лежачего и молящего о пощаде, закрывающего лицо и голову руками, избивать ногами, целясь ударами в голову в основном. Так я стала свидетелем жестокого убийства, о котором в последствии говорили в городе и все больше небылицы, но которое потрясло меня невыразимо. Какая сила удержала меня все это стоять и смотреть? Зачем мне нужен был такой опыт? Я была очень сильно взволнована. Я взывала мыслью к людям, которые проходили мимо, я умоляла их помочь. Я впервые увидела страх людей, равнодушие и бессилие. Я дождалась, когда приедет скорая и когда его положили на носилки, укрыв с головой. И очень медленно в тот день я шла домой, увидев воочию смерть, с каждым свои шагом взрослея и не желая более возвращаться к детству. Так, и в семье,  и вне ее я начинала взрослеть, будучи восьми-девяти летним ребенком, все менее и менее привлекаясь играми, сказками, представлениями, театрами, спектаклями, но уходила в мир книг серьезных, читая «Ташкент – город хлебный», «Дети подземелья», «Отверженные», «Человек, который смеется». Некоторые из книг по совету отца я конспектировала и много раз перечитывала, тяготея к тому, что описывает жизнь бедных, отверженных, гонимых людей, сирот. Классика становилась моей настольной литературой, моей радостью, моим утешением.  Однако, книги не могли заменить мне школу. Но как долго я не могла проснуться для знаний точных! Школа не открывала предо мной мир истинной жизни, страданий, чаяний души, ибо она давала знания осторожные, медленно, беспокоясь о детской психике и восприятии. Из всех в друзья я выбирала тех,  кто не был в почете в классе, кто был одинок, кто не пользовался авторитетом. В классе у меня были две такие подруги. Но одна из них, Вера, девочка из многодетной семьи, во втором классе неожиданно умерла и единственной моей подругой оказалась Мира Бедная. Она жила с матерью и отцом в небольшой комнатушке в коммунальной квартире. Отец был инвалидом, худощавый немногословный человек, который всегда, сколько бы я не приходила, сидел в инвалидной коляске, и Мира прислуживала ему. Мать Миры была учительницей начальных классов и порою писала домашнюю работу за дочь, но Сара Давыдовна ее легко разоблачала и стыдила при всем классе, как Миру, так и ее мать.
Дружба с Мирой никак не удовлетворяла меня, поскольку у нее были совсем детские интересы, но дружить с кем-то было надо. Я по ее просьбе рисовала ей куклы, одежки к ним и она их вырезала, и это были ее игрушки, ибо в ее семье достатка не было, а она тяготела к играм своего возраста и понимания.
Постепенно взрослея, я стойко переносила многие свои личные страдания, не делясь ими ни с кем, не жалуясь, не ища, да и не находя  защиты. Было обыденным делом терпеть, сносить неуемный характер отца, бояться его и тихонько в себе молиться, чтобы его гнев миновал меня. Отец неизменно укладывал меня спать в девять часов и частенько вдруг говорил маме: «А что у нее в дневнике?». Далее щелкал портфель… Я замирала под одеялом. Но, увы. Мгновение и отец сдергивал с меня одеяло и начинал бить, указывая на тройку в дневнике или запись, или на количество листов в тетрадях или еще на что-нибудь. Мать он всегда отшвыривал в сторону до конца воспитательной процедуры, угрожающим голосом требуя, чтоб она не влазила, не смела и близко подходить, когда он говорит. Далее он давал мне горько рыдающей и кивающей, что он прав, стакан воды и отправлял в постель. Почти каждое утро я просыпалась с болью от побоев и неимоверным внутренним страданием. Все это делало меня  неразговорчивой, не идущей на детские игры, не желающей лепетать со своими сверстниками, не мечтающей ни о чем нереальном, маленькой старушкой, которой и было хорошо только с людьми пожилыми, за исключением моей первой учительницы. Однако, и характер мой был не из простых и не из лучших. Наверно, меня и надо было как-то воспитывать. Помню, как-то Сара Давыдовна повезла весь класс в Ботанический Одесский сад. Как все было пристойно. Нас водила гид, все показывала, объясняла… Показала на растения, которые к радости многих зацвели, рассказала, что это дивные цветы, редкие, требующие особых условий, что они откуда-то завезены и пр. пр.  Нас подвели на метра полтора, чтобы мы могли рассмотреть, соприкоснуться с прекрасным…  Ну, разве я могла ожидать от себя подвоха. Но в какое-то мгновение как-будто кто-то во мне сказал: «А посмеешь ли ты сорвать цветок?»  Ну, никогда не вела себя по-хулигански. Но… как это… не посмею? В одно мгновение я вырвалась из послушно стоящего ряда детей, рванула вперед. И вот у меня уже в руках – свой Аленький цветочек. Стоит ли описывать последствия? Но зато я чуть-чуть познала себя. Да недалеко я ушла от отца своего! Сколько раз я в жизни смела там, где и подумать было страшно. Сколько раз за это били другие! Бедная моя Тарадановская порода. Намучилась же я с ней, т.е. сама с собой. После этого случая учительница вконец невзлюбила меня, как и я саму себя. Не могу сказать, что я была дурой, но и умной – никак, с великой натяжкой на что-то среднее и все-равно непохожее на других. Но, если бы только в этом заключались мои проблемы. Мысли о себе самой, как о личности,  довольно часто посещали меня. Однажды, когда я была дома одна и рассуждала о себе, о своем несовершенстве, внутренний голос во мне, подобный тому, который предложил мне сорвать цветок, сказал: «Закрой глаза и смотри». Повинуясь этому голосу, я села на диван и закрыла глаза. Удивлению не было пределов. Я увидела, как на черном фоне постепенно вырисовывается на веках глаз цветок неземной красоты, великолепие которого неописуемо. Его лепестки пульсировали каждый так, что сияние исходило и от каждого лепестка и от всего цветка  такой мягкости и такими волнами, что глаза мои , казалось, излучают из себя то, что теперь бы я назвала Божественной энергией. Цветок был во все глаза и обладал удивительным свойством – менять цвета. Я могла попросить белый, розовый, зеленый оттенки и сплошные цвета... Цветок подчинялся моей мысли, как просьбе, и являл Божественную красоту. Но и это было не все. В центре цветка появлялось маленькое, едва заметное пятнышко. Оно начинало расти, раздвигая свои границы и, как на экране, в центре цветка появлялись сказочные видения, настоящие мультики, подвижные фигурки, очень живые, узнаваемые…Иногда это были дивные картины природы с живыми неигрушечными персонажами. Этот подарок стал моей тайной. Наплакавшись от отца, я закрывала глаза и тихонько рассматривала цветок, наслаждаясь его в себе сиянием или чудесными картинками. Я никогда не интересовалась, есть ли такой цветок у других, но он всегда был моим утешением, моей радостью, моей тайной.. В ночи и глаза не надо было закрывать. Он расцветал во весь потолок и его сияние было столь большим, что мне казалось, что в комнате светло и видны предметы. Один раз, глядя в темноту, я увидела, как из-под стула ко мне идет тигр. Видение было столь явным и таким отчетливым, что ужас овладел мной. Я закрыла лицо руками и видение исчезло навсегда. Однако, этот образ, как символ силы и защиты,  всегда преследовал и напоминался мне, когда  я была в тяжелых положениях и жизнь моя, казалось, была на волоске. Даже, когда я покупала себе кофты или платки в дальнейшем, будучи уже взрослым человеком, то обнаруживала на них изображения тигра, что во время покупки я в упор не видела.  Более того, мне было дано удивительное чувство.  В один из дней, будучи дома, я друг в какое-то мгновение явно почувствовала, услышала в себе предупреждение без слов такой силы,  по сравнению с которым все, что говорил отец мой в гневе и ярости, было бы слабым неуловимым шепотом, и это сказанное вошло в мое сердце и память навсегда. Мне было сказано, что где бы я ни была, чтобы я не делала, меня видит, слышит всегда и везде - Один. Я – видима Им, слышима, Он – всегда рядом, где бы я ни была и чтобы я не делала. Но кто это? У меня и мысли не было о Боге.. Я оторопела. Я никак не могла взять в толк, что есть Тот, кто видит и знает каждый мой шаг. Было странно после этого вообще нормально, как прежде,  жить. От этого чувства я никогда не отошла. Мне это неизменно напоминалось всегда, хотя и не спасало меня от многих и многих ошибок, которые Волею Бога я должна была совершать, ибо без них невозможно стать разумным и в малом.  Несомненно, я ничего не связывала с Богом, хотя и знала, что есть религия, что говорят о Боге, и что Его церковью я привлеклась. Но никто не развивал, не поддерживал мою веру, все было неявно, на уровне чувств и неосознанного понимания. Однако, особое значение я этим дарам не придавала, хотя и неизменно их имела ввиду и ими пользовалась. Школа во многом была моей радостью, и печалью. Я к ней была расположена всем своим сердцем на уровне ума, пока я не заходила в свой класс. Несравнимым наслаждением была подготовка  к школе к первому сентября. Мне мама оставляла деньги,  и я выискивала по всем известным мне магазинам школьные учебники и принадлежности. О, как я оберегала все свои тетради, ручки, пеналы, резинки, линейки, альбомы и цветные карандаши. Я неизменно всегда составляла список и шаг за шагом все складывала в новенький портфель с надеждой, что в этом новом году… Но к середине года или раньше у меня не оставалось ни одной тетрадки, нормального карандаша, альбома… Начинался период моих страданий. Никто и ничего не собирался мне покупать, никто не спрашивал, есть ли у меня еще тетради, карандаши и что я делаю на уроках труда. А на уроках труда, куда надо было приносить лоскутики или  цветную бумагу и клей или пластилин, я отсиживалась, в который раз обещала, просила у других… Много раз битая, я не смела просить у родителей, не смела и рта открыть, боясь гнева, побоев и ненавидя их жадность, потому, что только жадностью родителей я все себе объясняла. Также, приходя в школу, уже после второго урока  страшно хотелось есть. Кормили в первом классе всех, а вот, начиная со второго бесплатный завтрак  или обед (если учились во вторую смену) полагался только детям малообеспеченных семей.  Вожделение, сколько я себя помню, желание хоть булочки, неотступно преследовало меня в школе. Родители как-будто вообще не имели понятие, что в школе тоже можно есть, что там есть буфеты. Они не имели понятие и о том, что в школе бывают праздники и надо нарядно одеться или что надо сдавать деньги на какое-либо мероприятие. Вопрос денег, одежды, еды в отношении меня никогда не решался в родительском доме хотя бы на среднем уровне. Поэтому уже в начальных классах  не было в чем пойти, не было, на что купить. А потому я удерживалась дома, так с детства проходя свою аскезу,  отучивающую меня от праздников души, от вожделенной свободы и склонности уходить из дома в поисках приключений. Бог вел меня хорошим материальным путем, решая через родителей лучший вопрос в моей жизни – не притязание и умение терпеть. Однако, учительница, как и я, об этом не ведала и однажды послала меня домой за родителями, чтобы сообщить, что у меня ничего нет и что я такая-сякая.  В этот день я получила ко всему и двойку.  К тому же, мама была дома,  и все обещало закончиться для меня трагично. И вот тогда  я поступила так, как придумала, поскольку, когда тебя то и дело бьют, поневоле будешь и что-то предпринимать. А потому тетрадь с двойкой я порвала и выбросила, поскольку вырывать листы уже было невозможно. Но, придя домой, с порога радостно объявила маме, что получила пять. Бросилась открывать портфель, а тетрадки-то там и нет. Я,  не смущаясь,  заявила, что тетрадь забыла в школе и надо за ней пойти, а маму вызывает учительница, чтобы объяснить ей, о чем говорили на собрании (поскольку в дневнике была запись, приглашающая маму в школу). Дело было зимой. Я одела ботинки с калошами,  и мы с мамой пошли. Учительница от силы могла ожидать меня с мамой еще полчаса. Надо было потянуть время. На полпути я «потеряла» один калош и вернулась его искать, а мама осталась меня ждать. Пока я его «нашла» и пока мы пришли, учительница только-только ушла. Учительнице было сказано, что мы приходили, а Вы ушли, а у мамы больше не было охоты идти в школу, тетрадь посчиталась без вести пропавшей, но в этот день я не плакала. Если исходить из того, что мой внучок каждый день что-либо наплетет, хотя и бояться-то ему нечего, то и это событие не должно рассматриваться, я думаю, как преступление, но как средство самозащиты. Хоть один раз (не считая конечно бесчисленных троек, которые уходили из моей жизни с вырванными листами). Они действительно уходили из моей жизни, потому что уже в четвертом классе во мне стал проявляться интерес к математике. Маленькие озарения все чаще и чаще и без особых усилий стали посещать меня,  особенно на сложных задачах. А началось все с того, что Сара Давыдовна предложила классу решить задачу еще другим способом. Этот другой способ мне был сразу виден и я, сидя, недоумевала, почему пошли в обход, когда решить можно было куда быстрее. Так я была похвалена на весь класс и принесла домой самую настоящую пятерку. Отношения с Сарой Давыдовной стали немного налаживаться и потому, что, когда она читала детские книги, я ее слушала с огромным интересом и однажды по окончании урока бросилась к ней со всех ног, чтобы никто не опередил меня, и попросила книгу взять домой, чтобы дочитать, ибо чувствовала, что не доживу до завтрашнего дня, не узнав судьбу героев. Так я впервые прочитала «Дети подземелья», Короленко и впервые почувствовала себя уважаемой учительницей. Для меня это было важно, ибо мнение о себе я имела самое незавидное. Отец контролировал меня мучительно, неотступно, всеми сподручными средствами, однако,  не вникая в суть моих занятий, переживаний, времяпрепровождения, но имея тайное желание хоть меня, из всей его породы,  вывести как-то в люди, увидеть меня не глупой, ибо и себя дураком не считал, был внутренним гордецом и не мог представить себе, чтоб у него, да глупые дети… Ожидания, как я себе теперь понимаю, на тот период я никак не оправдывала, но за себя, неразумную, все же печалилась, ибо никак не могла взять в толк, отчего я такая несообразительная, и мелькающие успехи отнюдь не находила стабильными и никак не помогающими приобретению хоть какого-нибудь авторитета среди одноклассников. Не имея лучшего о себе понимания, я пеняла на свое лицо. Мама всегда говорила, что она, будучи беременной, была однажды поражена взглядом ребенка, мальчика, у которого были большие и очень красивые голубые глаза. Оттого и я родилась с голубыми глазами, которые мама всегда находила красивыми. До операции я действительно была упитанным и симпатичным ребенком, так, что  даже на улице евреи останавливали маму и спрашивали: «Скажите, а чем вы кормите своего ребенка?». Но после операции я похудела и всегда была худой, с бледным лицом, усыпанным щедро веснушками, унаследованными от отца и матери одновременно. У них веснушки хотя бы были на спине, а у меня, увы, по всему лицу, включая руки и спину. Руки же были волосатые и на сгибе в локте абсолютно копировали руки отца,  и белесые ресницы, и  густые брови. Уже в семь-восемь-девять лет мне хотелось нравиться мальчикам, или хотя бы  иметь друзей, или хотя бы доброе отношение ко мне учителей или воспитателей. Но взгляды скользили мимо меня,  и я сникала. Я много раз изучала себя в зеркало. Я была хуже обезьянки в плане того, что подходила к зеркалу и справа, и слева, как бы мимо, бросая на себя взгляд со стороны, пытаясь уловить хоть где-то затерявшуюся симпатию, хоть крупицу.
Мысль о моей некрасивости была постоянной, хотя никто и никогда мне об этом не говорил и даже не намекал. Кроме отца, который так и говорил, что я пошла в их некрасивую тарадановскую породу. С меня этого было достаточно. Однако при всем этом я была характерная, имела многие свои суждения, которые многие находили разумными и имела свои  пути на тот период к  самосовершенству.  Устремленность как-то развивать себя была заложена во мне конкретно.  Пока это было в обход школьных наук,  но я записывалась в разные кружки, тяготея к спорту также, ездила в гимнастическую школу при цирке, занималась волейболом, ходила в библиотеку и запоем читала книги, иногда отец посылал меня в библиотеку, чтобы я и ему выбирала книги, ориентируя на военную прозу, фантастику или что-то научно-популярное. Я выбирала, расписывалась в формуляре и чувствовала себя неплохо, когда меня нахваливали библиотекарши. Родители едва вникали в мои дела, однако и не препятствовали. В школьном гимнастическом кружке учительница меня частенько приводила в пример  и просила при всех показать или мостик, или шпагат, или лазание по канату.  Однако, интересы к спорту  и угасали, и я бросала один кружок, устремлялась в другой, не находя удовлетворения и не видя здесь для себя пути. Что-то тормозило меня, отводило от физического развития тела и неизменно уводило во внутрь. Процесс мышления и все, что этому способствует,  был для меня немалой радостью, от которой отказаться было невероятно. Чтение, мышление  и проблески в математике постепенно отвоевывали меня  от других  увлечений, но в основе всего, моей тайной любовью, которой я была как-то обделена, были человеческие отношения, само общение, где мне, по сути,  и сказать-то было еще нечего, и не каждое общение могло удовлетворить, ибо я жаждала разумного и доброго участия, как и диалога. Очень не плохим таким  человеком мог бы стать отец, если бы по доброму относился ко мне, т.е. лишний раз не бил. Однако, время, Сам Бог отвел нам великие идеи и размышления, как и обсуждения и споры на будущее, но опять же в промежутках между отцовскими вспышками, которые были почти ежедневными и по давлению и деспотизму не ослабевали, я бы сказала до последних его дней. Но многое из того, что говорил отец, становилось моей догмой, незыблемым отцовским мнением, которое входило в меня неосознанно,  и я никак не могла ему возразить, нарушить, сопротивляться или посчитать неразумным. В моем мышлении работало постоянное сито, отсеивающее плохое и неизменно удерживающее крупицы истины: простая еда, простая одежда, не притязание на большее, чистота в доме, физическая культура, книги, шахматы, простая мебель, как ни странно, но юмор, как путь к  примирению, любовь к русским народным песням, чистая без мата речь, трезвый образ жизни в основном, умение говорить в глаза, не празднование дней рождений, скромность, не почитание себя в плане не претендование на льготы или скидки, умение все делить поровну, не есть с кулака, не возвышаться над другим, не высмеивать нищих, убогих, религиозных людей, не гордиться своими успехами ( хотя сам во многом этому следовал с трудом, но на уровне ума это знал, считал за лучшее качество,  и на это ориентировал меня, говоря, что я женщина и должна учиться мыслить иначе, чем иногда позволяет он себе…)   Это лишь крохи того, что еще и по своему преломлялось во мне в те времена и что должно было еще пополняться всей его сутью, его мудростью и глупостью, его гордыней и самоуничижением, его свободой и вечной зависимостью от семейных уз, его пунктуальностью и расхлябанностью, его нравственностью и аморальностью… Всю жизнь, даже будучи уже взрослым и семейным человеком, я всегда мысленно спрашивала себя, а что бы на это сказал отец? Только его мнение не позволило мне в трудные минуты расслабиться. Только с ним я сравнивала своего мужа и терпела его характер, который на фоне отца казался ангельским, хотя и один сюжет о качествах мужа, уверена, шокировал бы многих.  Я всегда понимала, что отец  иногда не дотягивает до того образа, которому я следую, но некоторые великолепные качества отца заслоняли мне его высочайшие недостатки, на которые я закрывала глаза, а некоторые не прощались никак. Но о великолепных качествах отца я расскажу попозже, когда он начал писать свой труд, ставя перед собой великую утопическую цель о переустройстве мира, о чем я еще поведаю. Этот путь отца был также моей предтечей, данной Богом. Характер и мысли отца, а главное – благая цель, по своему подготовили меня Волей Бога к диалогу со Всевышним, Который, будучи Истинным Отцом,  через Святые Писания, которые я пишу, вооруженная необходимыми качествами и пониманиями, так сказать, базовыми, действительно нацелен Дать этому миру реальное духовное возрождение. Так что образ моего земного отца в этой жизни глубоко символичен по той роли, которую Создатель ему отвел, ибо в миниатюре, как слуга Бога,  отец принялся своим греховными качествами подчищать меня, подготавливая, сам того не зная, но все же что-то во мне предчувствуя постоянно, к великой встрече и диалогу с Самим Создателем. Однако, все это мне видно и сказано теперь, тогда же наука была не из легких, а потому Бог  на летнее время увозил меня в пионерские лагеря, где была своя и опять же неотступная школа жизни. Но об этом, как и больших переменах в нашей семье,  я расскажу в следующий раз.

 

© Copyright: Наталия Маркова, 2012

Регистрационный номер №0021813

от 2 февраля 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0021813 выдан для произведения:

Моя жизнь. Часть 4. Школа и другое.

В своих подступах в этой серьезной теме,  чувствую, что не миновать мне вещей банальных, а потому с них и начну. Мои пути к знаниям с самого начала были моим  долгим мучением. Столь вожделенное здание школы отказало мне в особом почтении и я вошла в него и долго входила мучительно, ибо и здесь не находила ответа на то, что же я такое и для чего я вообще. Мама привела меня на собеседование, которое было столь молниеносно, что смутные страхи вообще никак себя не реализовали и не вылились в сколько-нибудь радостные ощущения. Дежурная молодая учительница попросила посчитать меня до десяти и назад голосом, ласковее которого я, мне кажется, и не слышала никогда,  и записала меня в первый класс «А». Ответила я без труда и была удивлена своему зачислению в лучший класс (поскольку ориентировались на ответы). На этом моя удача, не успев начаться, исчерпала себя. Моей первой учительницей была старая еврейка, опытная и строгая, Сара Давыдовна. Ей было, наверно, за шестьдесят лет. Полное одутловатое лицо было все испещрено морщинами, усталый взгляд и полная отдаленность, во всяком случае, от меня... Как бы не считая меня хорошей или средней ученицей, она и в плохие не торопилась меня записывать, но неприязнь ко мне у нее была. Я не была ласковым ребенком, не вертелась у ее стола, не проявляла какую-либо активность или старательность. Поэтому меня обходили звездочки, флажки и прочие поощрения, меня с большим колебанием ввели в первую десятку тех, кто достоин стать пионером; родители никогда не осаждали школу, не ходили на собрания и общались с нею только через дневник и мое бедное тело. Отец на ее сигналы непременно рапортовал: «Меры приняты». А я понимала, что она понимает, что это за меры, и не щадила меня нисколько. Еще с детского сада я себе отвела самую незаметную и ни на что не претендующую роль, ибо всегда и малейшие мои попытки как-то заявить о себе терпели фиаско. Я не обладала хорошим голосом, чтобы читать стихи, я была крайне неуклюжей, неразвитой,  и в танцах меня всегда с радостью заменяли; на вопросы воспитателей, например, что нарисовано на картине, я страшно терялась и действительно не могла связать и двух слов и из своей детской глубины глазами взрослого видела пренебрежение к себе, как и безразличие, как и неуважение и на самом деле очень сильно страдала. Я всегда думала себе, ну почему меня недолюбливают  все, как сговорившись?. В школу я неизменно ходила с Витей, пока однажды его учительница не запретила,  к великому моему изумлению, ходить со мной. Входя в этот мир отношений, я все чаще уходила в себя, не обласканная родителями, не принятая авторитетными для меня людьми, не умея толком строить отношения со сверстниками, ибо  мнение и обращение со мной взрослых  влияло на отношение ко мне и детей.  Ожидания от школы были у меня более великими… Однако, это был тот мир, где я неизменно познавала себя, как и входила в себе в тоску по  поводу самой себя, не видя в себе ничего, на что можно было бы опереться и за что себя хоть немного зауважать. Детский сад, как и школа, будили во мне сознание, требующее осознание себя, как личности, отдельной от других, имеющей свои качества, свое положение, которое пока было никаким, и свои ставило задачи. Ну, что мог предложить мне мир взамен, на что-то претендующему ребенку? Я была слабо домашним, неокультуренным ребенком, который при всей своей внутренней добродетели, был слишком не по-детски вольным, независимым, слабо воспитанным и черпал свои ресурсы качеств, не умея дать им точной оценки, которые нет-нет, да и подправлялись отцовской в основном рукой и осознанно,  и в то же время автоматически, мимоходом, средствами, которые непонятно,  каким образом должны были дать мне правильные мысли и дать возможность изыскать в себе те скрытые возможности, которые вожделели увидеть все же во мне мои земные создатели. Одесская школа не стала великим и запоминающемся событием в моей жизни, ибо еще и не могла привнести в меня что-либо существенное или сколько-нибудь значимое. Однако, она поставила меня лицом к лицу со своим собственным я и указала на то, что я личность через многие возникшие обязанности, которые были мне почти не по душе. Дорога в школу  проходила мимо небольшой действующей церквушки. Иногда во время служения двери ее открывались, и я, как завороженная,  замедляла шаг и заглядывала внутрь, не в силах оторвать взгляд от строгой церковной утвари, от яркого, ослепительного света, иконостаса,  лиц редких прихожан и загадочной и торжественной, непостижимой детским умом фигуры священника. Удивительные росписи на стенах, окнах, дверях были столь необычны, что всякий раз хотелось зайти в этот мир, проскользнуть в него и насладиться, обозреть эту красоту и таинство святых ликов,  быть завороженной  чистым церковным пением, внутренней трогательной чистотой и убранством и понять, что это за мир, от которого всегда веяло чем-то запретным. Эта церквушка стала обителью моей мысли. Стоило ее увидеть и все во мне не по детски трепетало, и ноги не хотели уходить, а глаза отрываться и взирать на все иное. Но однажды, проходя мимо, я увидела, что уют и радость моей мысли и чувств, эта церквушка, закрыта, а двери и окна заколочены так, что не оставалось и щелки, чтобы заглянуть во внутрь. Помню, что сердце мое сжалось, ноги остановились и печаль слезами застлала мне глаза. Я осмелилась, дернула ручку массивной двери. Она была прочно закрыта.. Я была потрясена и стояла, чувствуя себя теперь совсем одиноко и неуютно. Судьбе не угодно было мне еще ничего объяснять, но держать меня в невежестве и безверии долгие-долгие годы. Но когда бы я не проходила мимо этой церкви, я пыталась пройти так, чтобы хоть коснуться ее рукой, чтобы хоть взглянуть на эту обитель, завоевавшую мое сердце, и я всегда, как бы не торопилась, неизменно замедляла шаги, и вслушивалась, и всматривалась, а вдруг там внутри кто-то есть, а вдруг она работает, а может быть просочится оттуда свет… Однако, материальный мир будил мое сознание своим путем, делая свидетелем и других вещей, как и трагедий. Как-то идя со школы, уже миновав свою церковь, не торопясь, ибо домашние стены действовали удручающе, я, как всегда,  потихоньку заглядывала в окна полуподвальных квартир, которые в вечерний час были, как на ладони, и тихонько завидовала чужому уюту, большим комнатам, цветным телевизорам и нормальной семейной обстановке, как вдруг увидела группу молодых людей, пронесшихся мимо меня. Событие произошло молниеносно. Они сбили с ног хорошо одетого молодого человека и стали его, лежачего и молящего о пощаде, закрывающего лицо и голову руками, избивать ногами, целясь ударами в голову в основном. Так я стала свидетелем жестокого убийства, о котором в последствии говорили в городе и все больше небылицы, но которое потрясло меня невыразимо. Какая сила удержала меня все это стоять и смотреть? Зачем мне нужен был такой опыт? Я была очень сильно взволнована. Я взывала мыслью к людям, которые проходили мимо, я умоляла их помочь. Я впервые увидела страх людей, равнодушие и бессилие. Я дождалась, когда приедет скорая и когда его положили на носилки, укрыв с головой. И очень медленно в тот день я шла домой, увидев воочию смерть, с каждым свои шагом взрослея и не желая более возвращаться к детству. Так, и в семье,  и вне ее я начинала взрослеть, будучи восьми-девяти летним ребенком, все менее и менее привлекаясь играми, сказками, представлениями, театрами, спектаклями, но уходила в мир книг серьезных, читая «Ташкент – город хлебный», «Дети подземелья», «Отверженные», «Человек, который смеется». Некоторые из книг по совету отца я конспектировала и много раз перечитывала, тяготея к тому, что описывает жизнь бедных, отверженных, гонимых людей, сирот. Классика становилась моей настольной литературой, моей радостью, моим утешением.  Однако, книги не могли заменить мне школу. Но как долго я не могла проснуться для знаний точных! Школа не открывала предо мной мир истинной жизни, страданий, чаяний души, ибо она давала знания осторожные, медленно, беспокоясь о детской психике и восприятии. Из всех в друзья я выбирала тех,  кто не был в почете в классе, кто был одинок, кто не пользовался авторитетом. В классе у меня были две такие подруги. Но одна из них, Вера, девочка из многодетной семьи, во втором классе неожиданно умерла и единственной моей подругой оказалась Мира Бедная. Она жила с матерью и отцом в небольшой комнатушке в коммунальной квартире. Отец был инвалидом, худощавый немногословный человек, который всегда, сколько бы я не приходила, сидел в инвалидной коляске, и Мира прислуживала ему. Мать Миры была учительницей начальных классов и порою писала домашнюю работу за дочь, но Сара Давыдовна ее легко разоблачала и стыдила при всем классе, как Миру, так и ее мать.
Дружба с Мирой никак не удовлетворяла меня, поскольку у нее были совсем детские интересы, но дружить с кем-то было надо. Я по ее просьбе рисовала ей куклы, одежки к ним и она их вырезала, и это были ее игрушки, ибо в ее семье достатка не было, а она тяготела к играм своего возраста и понимания.
Постепенно взрослея, я стойко переносила многие свои личные страдания, не делясь ими ни с кем, не жалуясь, не ища, да и не находя  защиты. Было обыденным делом терпеть, сносить неуемный характер отца, бояться его и тихонько в себе молиться, чтобы его гнев миновал меня. Отец неизменно укладывал меня спать в девять часов и частенько вдруг говорил маме: «А что у нее в дневнике?». Далее щелкал портфель… Я замирала под одеялом. Но, увы. Мгновение и отец сдергивал с меня одеяло и начинал бить, указывая на тройку в дневнике или запись, или на количество листов в тетрадях или еще на что-нибудь. Мать он всегда отшвыривал в сторону до конца воспитательной процедуры, угрожающим голосом требуя, чтоб она не влазила, не смела и близко подходить, когда он говорит. Далее он давал мне горько рыдающей и кивающей, что он прав, стакан воды и отправлял в постель. Почти каждое утро я просыпалась с болью от побоев и неимоверным внутренним страданием. Все это делало меня  неразговорчивой, не идущей на детские игры, не желающей лепетать со своими сверстниками, не мечтающей ни о чем нереальном, маленькой старушкой, которой и было хорошо только с людьми пожилыми, за исключением моей первой учительницы. Однако, и характер мой был не из простых и не из лучших. Наверно, меня и надо было как-то воспитывать. Помню, как-то Сара Давыдовна повезла весь класс в Ботанический Одесский сад. Как все было пристойно. Нас водила гид, все показывала, объясняла… Показала на растения, которые к радости многих зацвели, рассказала, что это дивные цветы, редкие, требующие особых условий, что они откуда-то завезены и пр. пр.  Нас подвели на метра полтора, чтобы мы могли рассмотреть, соприкоснуться с прекрасным…  Ну, разве я могла ожидать от себя подвоха. Но в какое-то мгновение как-будто кто-то во мне сказал: «А посмеешь ли ты сорвать цветок?»  Ну, никогда не вела себя по-хулигански. Но… как это… не посмею? В одно мгновение я вырвалась из послушно стоящего ряда детей, рванула вперед. И вот у меня уже в руках – свой Аленький цветочек. Стоит ли описывать последствия? Но зато я чуть-чуть познала себя. Да недалеко я ушла от отца своего! Сколько раз я в жизни смела там, где и подумать было страшно. Сколько раз за это били другие! Бедная моя Тарадановская порода. Намучилась же я с ней, т.е. сама с собой. После этого случая учительница вконец невзлюбила меня, как и я саму себя. Не могу сказать, что я была дурой, но и умной – никак, с великой натяжкой на что-то среднее и все-равно непохожее на других. Но, если бы только в этом заключались мои проблемы. Мысли о себе самой, как о личности,  довольно часто посещали меня. Однажды, когда я была дома одна и рассуждала о себе, о своем несовершенстве, внутренний голос во мне, подобный тому, который предложил мне сорвать цветок, сказал: «Закрой глаза и смотри». Повинуясь этому голосу, я села на диван и закрыла глаза. Удивлению не было пределов. Я увидела, как на черном фоне постепенно вырисовывается на веках глаз цветок неземной красоты, великолепие которого неописуемо. Его лепестки пульсировали каждый так, что сияние исходило и от каждого лепестка и от всего цветка  такой мягкости и такими волнами, что глаза мои , казалось, излучают из себя то, что теперь бы я назвала Божественной энергией. Цветок был во все глаза и обладал удивительным свойством – менять цвета. Я могла попросить белый, розовый, зеленый оттенки и сплошные цвета... Цветок подчинялся моей мысли, как просьбе, и являл Божественную красоту. Но и это было не все. В центре цветка появлялось маленькое, едва заметное пятнышко. Оно начинало расти, раздвигая свои границы и, как на экране, в центре цветка появлялись сказочные видения, настоящие мультики, подвижные фигурки, очень живые, узнаваемые…Иногда это были дивные картины природы с живыми неигрушечными персонажами. Этот подарок стал моей тайной. Наплакавшись от отца, я закрывала глаза и тихонько рассматривала цветок, наслаждаясь его в себе сиянием или чудесными картинками. Я никогда не интересовалась, есть ли такой цветок у других, но он всегда был моим утешением, моей радостью, моей тайной.. В ночи и глаза не надо было закрывать. Он расцветал во весь потолок и его сияние было столь большим, что мне казалось, что в комнате светло и видны предметы. Один раз, глядя в темноту, я увидела, как из-под стула ко мне идет тигр. Видение было столь явным и таким отчетливым, что ужас овладел мной. Я закрыла лицо руками и видение исчезло навсегда. Однако, этот образ, как символ силы и защиты,  всегда преследовал и напоминался мне, когда  я была в тяжелых положениях и жизнь моя, казалось, была на волоске. Даже, когда я покупала себе кофты или платки в дальнейшем, будучи уже взрослым человеком, то обнаруживала на них изображения тигра, что во время покупки я в упор не видела.  Более того, мне было дано удивительное чувство.  В один из дней, будучи дома, я друг в какое-то мгновение явно почувствовала, услышала в себе предупреждение без слов такой силы,  по сравнению с которым все, что говорил отец мой в гневе и ярости, было бы слабым неуловимым шепотом, и это сказанное вошло в мое сердце и память навсегда. Мне было сказано, что где бы я ни была, чтобы я не делала, меня видит, слышит всегда и везде - Один. Я – видима Им, слышима, Он – всегда рядом, где бы я ни была и чтобы я не делала. Но кто это? У меня и мысли не было о Боге.. Я оторопела. Я никак не могла взять в толк, что есть Тот, кто видит и знает каждый мой шаг. Было странно после этого вообще нормально, как прежде,  жить. От этого чувства я никогда не отошла. Мне это неизменно напоминалось всегда, хотя и не спасало меня от многих и многих ошибок, которые Волею Бога я должна была совершать, ибо без них невозможно стать разумным и в малом.  Несомненно, я ничего не связывала с Богом, хотя и знала, что есть религия, что говорят о Боге, и что Его церковью я привлеклась. Но никто не развивал, не поддерживал мою веру, все было неявно, на уровне чувств и неосознанного понимания. Однако, особое значение я этим дарам не придавала, хотя и неизменно их имела ввиду и ими пользовалась. Школа во многом была моей радостью, и печалью. Я к ней была расположена всем своим сердцем на уровне ума, пока я не заходила в свой класс. Несравнимым наслаждением была подготовка  к школе к первому сентября. Мне мама оставляла деньги,  и я выискивала по всем известным мне магазинам школьные учебники и принадлежности. О, как я оберегала все свои тетради, ручки, пеналы, резинки, линейки, альбомы и цветные карандаши. Я неизменно всегда составляла список и шаг за шагом все складывала в новенький портфель с надеждой, что в этом новом году… Но к середине года или раньше у меня не оставалось ни одной тетрадки, нормального карандаша, альбома… Начинался период моих страданий. Никто и ничего не собирался мне покупать, никто не спрашивал, есть ли у меня еще тетради, карандаши и что я делаю на уроках труда. А на уроках труда, куда надо было приносить лоскутики или  цветную бумагу и клей или пластилин, я отсиживалась, в который раз обещала, просила у других… Много раз битая, я не смела просить у родителей, не смела и рта открыть, боясь гнева, побоев и ненавидя их жадность, потому, что только жадностью родителей я все себе объясняла. Также, приходя в школу, уже после второго урока  страшно хотелось есть. Кормили в первом классе всех, а вот, начиная со второго бесплатный завтрак  или обед (если учились во вторую смену) полагался только детям малообеспеченных семей.  Вожделение, сколько я себя помню, желание хоть булочки, неотступно преследовало меня в школе. Родители как-будто вообще не имели понятие, что в школе тоже можно есть, что там есть буфеты. Они не имели понятие и о том, что в школе бывают праздники и надо нарядно одеться или что надо сдавать деньги на какое-либо мероприятие. Вопрос денег, одежды, еды в отношении меня никогда не решался в родительском доме хотя бы на среднем уровне. Поэтому уже в начальных классах  не было в чем пойти, не было, на что купить. А потому я удерживалась дома, так с детства проходя свою аскезу,  отучивающую меня от праздников души, от вожделенной свободы и склонности уходить из дома в поисках приключений. Бог вел меня хорошим материальным путем, решая через родителей лучший вопрос в моей жизни – не притязание и умение терпеть. Однако, учительница, как и я, об этом не ведала и однажды послала меня домой за родителями, чтобы сообщить, что у меня ничего нет и что я такая-сякая.  В этот день я получила ко всему и двойку.  К тому же, мама была дома,  и все обещало закончиться для меня трагично. И вот тогда  я поступила так, как придумала, поскольку, когда тебя то и дело бьют, поневоле будешь и что-то предпринимать. А потому тетрадь с двойкой я порвала и выбросила, поскольку вырывать листы уже было невозможно. Но, придя домой, с порога радостно объявила маме, что получила пять. Бросилась открывать портфель, а тетрадки-то там и нет. Я,  не смущаясь,  заявила, что тетрадь забыла в школе и надо за ней пойти, а маму вызывает учительница, чтобы объяснить ей, о чем говорили на собрании (поскольку в дневнике была запись, приглашающая маму в школу). Дело было зимой. Я одела ботинки с калошами,  и мы с мамой пошли. Учительница от силы могла ожидать меня с мамой еще полчаса. Надо было потянуть время. На полпути я «потеряла» один калош и вернулась его искать, а мама осталась меня ждать. Пока я его «нашла» и пока мы пришли, учительница только-только ушла. Учительнице было сказано, что мы приходили, а Вы ушли, а у мамы больше не было охоты идти в школу, тетрадь посчиталась без вести пропавшей, но в этот день я не плакала. Если исходить из того, что мой внучок каждый день что-либо наплетет, хотя и бояться-то ему нечего, то и это событие не должно рассматриваться, я думаю, как преступление, но как средство самозащиты. Хоть один раз (не считая конечно бесчисленных троек, которые уходили из моей жизни с вырванными листами). Они действительно уходили из моей жизни, потому что уже в четвертом классе во мне стал проявляться интерес к математике. Маленькие озарения все чаще и чаще и без особых усилий стали посещать меня,  особенно на сложных задачах. А началось все с того, что Сара Давыдовна предложила классу решить задачу еще другим способом. Этот другой способ мне был сразу виден и я, сидя, недоумевала, почему пошли в обход, когда решить можно было куда быстрее. Так я была похвалена на весь класс и принесла домой самую настоящую пятерку. Отношения с Сарой Давыдовной стали немного налаживаться и потому, что, когда она читала детские книги, я ее слушала с огромным интересом и однажды по окончании урока бросилась к ней со всех ног, чтобы никто не опередил меня, и попросила книгу взять домой, чтобы дочитать, ибо чувствовала, что не доживу до завтрашнего дня, не узнав судьбу героев. Так я впервые прочитала «Дети подземелья», Короленко и впервые почувствовала себя уважаемой учительницей. Для меня это было важно, ибо мнение о себе я имела самое незавидное. Отец контролировал меня мучительно, неотступно, всеми сподручными средствами, однако,  не вникая в суть моих занятий, переживаний, времяпрепровождения, но имея тайное желание хоть меня, из всей его породы,  вывести как-то в люди, увидеть меня не глупой, ибо и себя дураком не считал, был внутренним гордецом и не мог представить себе, чтоб у него, да глупые дети… Ожидания, как я себе теперь понимаю, на тот период я никак не оправдывала, но за себя, неразумную, все же печалилась, ибо никак не могла взять в толк, отчего я такая несообразительная, и мелькающие успехи отнюдь не находила стабильными и никак не помогающими приобретению хоть какого-нибудь авторитета среди одноклассников. Не имея лучшего о себе понимания, я пеняла на свое лицо. Мама всегда говорила, что она, будучи беременной, была однажды поражена взглядом ребенка, мальчика, у которого были большие и очень красивые голубые глаза. Оттого и я родилась с голубыми глазами, которые мама всегда находила красивыми. До операции я действительно была упитанным и симпатичным ребенком, так, что  даже на улице евреи останавливали маму и спрашивали: «Скажите, а чем вы кормите своего ребенка?». Но после операции я похудела и всегда была худой, с бледным лицом, усыпанным щедро веснушками, унаследованными от отца и матери одновременно. У них веснушки хотя бы были на спине, а у меня, увы, по всему лицу, включая руки и спину. Руки же были волосатые и на сгибе в локте абсолютно копировали руки отца,  и белесые ресницы, и  густые брови. Уже в семь-восемь-девять лет мне хотелось нравиться мальчикам, или хотя бы  иметь друзей, или хотя бы доброе отношение ко мне учителей или воспитателей. Но взгляды скользили мимо меня,  и я сникала. Я много раз изучала себя в зеркало. Я была хуже обезьянки в плане того, что подходила к зеркалу и справа, и слева, как бы мимо, бросая на себя взгляд со стороны, пытаясь уловить хоть где-то затерявшуюся симпатию, хоть крупицу.
Мысль о моей некрасивости была постоянной, хотя никто и никогда мне об этом не говорил и даже не намекал. Кроме отца, который так и говорил, что я пошла в их некрасивую тарадановскую породу. С меня этого было достаточно. Однако при всем этом я была характерная, имела многие свои суждения, которые многие находили разумными и имела свои  пути на тот период к  самосовершенству.  Устремленность как-то развивать себя была заложена во мне конкретно.  Пока это было в обход школьных наук,  но я записывалась в разные кружки, тяготея к спорту также, ездила в гимнастическую школу при цирке, занималась волейболом, ходила в библиотеку и запоем читала книги, иногда отец посылал меня в библиотеку, чтобы я и ему выбирала книги, ориентируя на военную прозу, фантастику или что-то научно-популярное. Я выбирала, расписывалась в формуляре и чувствовала себя неплохо, когда меня нахваливали библиотекарши. Родители едва вникали в мои дела, однако и не препятствовали. В школьном гимнастическом кружке учительница меня частенько приводила в пример  и просила при всех показать или мостик, или шпагат, или лазание по канату.  Однако, интересы к спорту  и угасали, и я бросала один кружок, устремлялась в другой, не находя удовлетворения и не видя здесь для себя пути. Что-то тормозило меня, отводило от физического развития тела и неизменно уводило во внутрь. Процесс мышления и все, что этому способствует,  был для меня немалой радостью, от которой отказаться было невероятно. Чтение, мышление  и проблески в математике постепенно отвоевывали меня  от других  увлечений, но в основе всего, моей тайной любовью, которой я была как-то обделена, были человеческие отношения, само общение, где мне, по сути,  и сказать-то было еще нечего, и не каждое общение могло удовлетворить, ибо я жаждала разумного и доброго участия, как и диалога. Очень не плохим таким  человеком мог бы стать отец, если бы по доброму относился ко мне, т.е. лишний раз не бил. Однако, время, Сам Бог отвел нам великие идеи и размышления, как и обсуждения и споры на будущее, но опять же в промежутках между отцовскими вспышками, которые были почти ежедневными и по давлению и деспотизму не ослабевали, я бы сказала до последних его дней. Но многое из того, что говорил отец, становилось моей догмой, незыблемым отцовским мнением, которое входило в меня неосознанно,  и я никак не могла ему возразить, нарушить, сопротивляться или посчитать неразумным. В моем мышлении работало постоянное сито, отсеивающее плохое и неизменно удерживающее крупицы истины: простая еда, простая одежда, не притязание на большее, чистота в доме, физическая культура, книги, шахматы, простая мебель, как ни странно, но юмор, как путь к  примирению, любовь к русским народным песням, чистая без мата речь, трезвый образ жизни в основном, умение говорить в глаза, не празднование дней рождений, скромность, не почитание себя в плане не претендование на льготы или скидки, умение все делить поровну, не есть с кулака, не возвышаться над другим, не высмеивать нищих, убогих, религиозных людей, не гордиться своими успехами ( хотя сам во многом этому следовал с трудом, но на уровне ума это знал, считал за лучшее качество,  и на это ориентировал меня, говоря, что я женщина и должна учиться мыслить иначе, чем иногда позволяет он себе…)   Это лишь крохи того, что еще и по своему преломлялось во мне в те времена и что должно было еще пополняться всей его сутью, его мудростью и глупостью, его гордыней и самоуничижением, его свободой и вечной зависимостью от семейных уз, его пунктуальностью и расхлябанностью, его нравственностью и аморальностью… Всю жизнь, даже будучи уже взрослым и семейным человеком, я всегда мысленно спрашивала себя, а что бы на это сказал отец? Только его мнение не позволило мне в трудные минуты расслабиться. Только с ним я сравнивала своего мужа и терпела его характер, который на фоне отца казался ангельским, хотя и один сюжет о качествах мужа, уверена, шокировал бы многих.  Я всегда понимала, что отец  иногда не дотягивает до того образа, которому я следую, но некоторые великолепные качества отца заслоняли мне его высочайшие недостатки, на которые я закрывала глаза, а некоторые не прощались никак. Но о великолепных качествах отца я расскажу попозже, когда он начал писать свой труд, ставя перед собой великую утопическую цель о переустройстве мира, о чем я еще поведаю. Этот путь отца был также моей предтечей, данной Богом. Характер и мысли отца, а главное – благая цель, по своему подготовили меня Волей Бога к диалогу со Всевышним, Который, будучи Истинным Отцом,  через Святые Писания, которые я пишу, вооруженная необходимыми качествами и пониманиями, так сказать, базовыми, действительно нацелен Дать этому миру реальное духовное возрождение. Так что образ моего земного отца в этой жизни глубоко символичен по той роли, которую Создатель ему отвел, ибо в миниатюре, как слуга Бога,  отец принялся своим греховными качествами подчищать меня, подготавливая, сам того не зная, но все же что-то во мне предчувствуя постоянно, к великой встрече и диалогу с Самим Создателем. Однако, все это мне видно и сказано теперь, тогда же наука была не из легких, а потому Бог  на летнее время увозил меня в пионерские лагеря, где была своя и опять же неотступная школа жизни. Но об этом, как и больших переменах в нашей семье,  я расскажу в следующий раз.

 

Рейтинг: 0 254 просмотра
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

 
Проза, которую Вы не читали

 

Популярная проза за месяц
129
120
111
106
98
95
Подруги 11 ноября 2017 (Татьяна Петухова)
94
93
92
88
75
72
70
69
Тёщин сон 3 ноября 2017 (Тая Кузмина)
64
64
63
61
59
Предзимье 31 октября 2017 (Виктор Лидин)
57
Перчатка 19 ноября 2017 (Виктор Лидин)
57
57
56
51
51
45
45
43
41
38