ГлавнаяВся прозаКрупные формыПовести → КОРАБЕЛЬНАЯ СТОРОНА. САМАЯ ПЕЧАЛЬНАЯ ПОВЕСТЬ О ЛЮБВИ

 

КОРАБЕЛЬНАЯ СТОРОНА. САМАЯ ПЕЧАЛЬНАЯ ПОВЕСТЬ О ЛЮБВИ

27 июня 2012 - Виолетта Баша
article58649.jpg

 
КОРАБЕЛЬНАЯ СТОРОНА 






© Виолетта Баша, "Литературная Россия" 
(в газетной версии - "Две вдовы")



Анна родилась в Североморске, но это огромное светлое северное небо, это строгое холодное море цвета ртути и засекреченный городок военных моряков она почти не помнила, как не помнила и отца. Феликс был старше матери. Капитан первого ранга, в свои сорок он был самым молодым командиром атомной подводной лодки Северного флота. Он не вернулся из похода, когда Анне не было и годика. Это случилось в сентябре 1962 года. Историки назовут случившееся Карибским кризисом. Что произошло на подлодке, мать не знала. Стала только еще молчаливей с тех пор. Молчало и начальство. О случившемся удалось узнать лишь тридцать лет спустя. 




Нештатная ситуация 


Атомная лодка отца находилась в нейтральных водах вблизи Кубы, когда обнаружила рядом с собой две американских. Они взяли нашу в тиски и не расходились. Феликс знал - наши ракеты на Кубе нацелены на Америку. В готовности США к ответному удару сомнений не было. По инструкции командир должен был разойтись с лодками США. Но…впереди были рифы, а с двух сторон американские лодки его просто зажали. Спустя минуты две прямо над ним зависла третья атомная подводная лодка МВФ США. Феликс отправил сообщение о случившемся в Штаб Северного флота, но ответной телеграммы не пришло, как не последовало ответа и из Генштаба ВМФ. Прошло минут пять. Размышление направить ли шифрограмму Верховному Главнокомандующему стоило Феликсу большого напряжения. Нет, о них знают и раз пока нет ответа, надо брать ответственность на себя. Откуда было знать командиру, что в эти секунды мир стоял на грани атомной войны, и Хрущеву было не до одной - пусть и находившейся в эпицентре событий - атомной подводной лодки. Между тем, две американские подлодки зажали его в тиски и эти тиски сужались. Можно попробовать резкий подъем - пойти на таран третьей лодки. А вдруг этого повода только и ждут в Пентагоне? Он даже не вспомнил о предупреждении медкомиссии, что если не подлечит сердце, следующая медкомиссия спишет его на берег! 
- Подъем! - скомандовал командир.
С началом подъема, третья лодка, сделав резкий вираж, стала уходить. У Феликса застряла спица где-то слева в груди. Стало больно дышать. Он скончался прямо на борту, не дойдя до Североморска пару сотен миль… 
После похорон мать с Анной вернулись домой в Севастополь. 



Горький миндаль 


…Город плыл в белом мареве. На Историческом бульваре пенилась, кипела акация. Закрывала небо от еще не слишком знойного солнца. Рассыпала солнечные блики по тротуарам. И подкрашенные синькой лоскуты неба в просветах белой кипени дрожали, переполненные перезвоном часов с площади Ушакова. И летела над городом мелодия Легендарный Севастополь, город русских моряков… 
Эти перезвоны, доносившиеся через овраг в комнатку на первом этаже углового дома на улице Льва Толстого, за которым шел сквер, стали памятью ее детства. Как и иссохшие, неухоженные, грустно свешивающиеся с высоких двухметровых перекладин лозы дикого винограда во дворе, между которым билось на ветру выстиранное белье. Потом, когда Анна, став взрослой и помаявшись по городам, наконец осела, но так и не прижилась в Петербурге, ей долго снились эти перезвоны и сквер на углу, где к осени созревал и опадал горький миндаль…

Отчим появился в их семье, когда Анне исполнилось пять лет. Он был черноволосым, с лукавыми искорками в светло-серых глазах. С ним в дом снова вошло море, и в его байках о жизни флотской, казалось, совсем утонула материнская грусть и еще долго не появлялась в их доме. Анна звала его дядей Колей и полюбила сразу, хотя никогда не называла папой. 



Самый счастливый день 


В одно из увольнений, нарушив все правила, дядя Коля привел Анну на свой корабль. Впрочем, на корабле были только дежурные и котенок Жора. Однажды кто-то принес бедолагу на корабль и вся команда единодушно усыновила сиротинушку. Жорик тогда съел больше, чем весил, и весь корабль переживал, не сдохнет ли он от обжорства. Похворав желудком, Жорик выжил, получил имя Обжорик, и за полгода плавания заметно вырос.

Этого кошару они взяли с собой на прогулку и кормили мороженным, купленным за шестнадцать копеек на Приморском бульваре. Жорик, очень боявшийся потеряться и не отступавший от них не на шаг, увидев павлинов за решеткой, изогнулся дугой и испуганно шипел. Тогда, в шестьдесят шестом году, на Приморском бульваре еще были павлины. Анна долго хранила перо этой сказочной жар-птицы, пока оно как-то не запропало при переездах.

Фонтан в окружении плакучих ив играл струями, выстреливал то одним рядом водных трассеров, то другим, как леденец на языке перекатывая по воде радугу. Анна сидела с дядей Колей на скамейке у фонтана, Жорик спал рядом. Отчим рассказывал Анне то ли сказки, то ли фантастические видения, а Анна все спрашивала его о том, что будет лет через тридцать. Особенно ей нравились его рассказы о других планетах и звездолетах, и, конечно, о море. Он вдруг сказал ей: «Через тридцать лет вы сделаете то, что не успеем мы. Ты, малышка, должна быть счастлива». 

Потом они шли по улице Ленина, и от нее - вверх, а там, на горе, в тихом и безлюдном центре, они играли в разведчиков, которым надо было уйти от слежки, и он водил ее переулками и проходными подъездами, и она очень испугалась, когда он сказал, что они заблудились. Но он уже выводил ее к лестнице, сбегавшей на Большую Морскую. 

А потом, когда Анна устала от ходьбы, Коля подхватил ее сильными руками морского работяги и донес до Приморского бульвара, где у входа постовыми стояли две шелковицы - художницы, расписывающие по осени тротуар чернильными пятнами сочных раздавленных ягод. А потом он купил ей еще мороженого, и они пошли к морю. И волны, разбиваясь о полукруг стены за их спиной, обдавали их с головой, и смешанное с морской пеной мороженное казалось соленым, а они - все трое - мокрыми и счастливыми…

Обедали они в кафе над морем, и Николай рассказывал Анне историю затонувших кораблей. С кораблей же, стоявших на рейде у Константиновского равелина, сказочным звоном гриновских сюжетов доносились склянки, и бригантины бороздили моря, и юные подруги ждали мореходов на берегу, а те сражались с пиратами, и реял черный Роджер по ветру… 

Он был очень длинным, этот день. На Графской пристани Николай показывал Анне судна и рассказывал, как они называются. А потом они сели на морской трамвай, бороздивший казавшуюся Анне огромной Северную бухту - рейсовый катерок, на котором за четыре копейки можно было накататься вволю: сорок минут до Инкермана и обратно. И пока плыл катер, а Жорик дремал на коленях у Анны, в бухту падало солнце, а они смотрели, как медленно, очень медленно меняются краски закатного неба, отраженного в воде. Это был самый счастливый день в ее жизни…

Этот день, когда мать занималась хозяйством, а Николай взял приемную дочку на прогулку, потратив на ребенка часть своего короткого увольнения на берег, этот день так запомнился Анне, что она могла восстановить его поминутно, просматривая как кинофильм кадр за кадром даже теперь, тридцать лет спустя… 



Как умирают алые маки 


Окончив школу, Анна уехала учиться к тете в Ленинград. Сырая и дождливая хмурая красота северной столицы чем-то напоминала севастопольскую, такую непохожую, такую светлую. Море здесь было другое. Холодная Балтика, органные трубы сосен и песок побережья. Первый курс принес первую любовь, неудачную и безответную. Зато первую сессию Анна сдала хорошо, и на каникулы вернулась домой. 

Зимний Крым встретил ее дождем, срывавшемся в снег, который, не долетая до земли, таял. Николай был в плаванье. Мать болела. Во второй же день по приезду Анна час просидела у моря на заветной скамейке на Приморском. После вчерашнего шторма море успокоилось, оставив на скамейках рваными зелеными промокашками пахнущие йодом водоросли. Было холодно и грустно. Анна и представить себе не могла, что видит мать последний раз… 

Весной мать Анны умерла от рака. Все произошло так быстро, что Анна едва успела на похороны. Анна винила себя, что не попрощалась с матерью, не наговорилась с ней раньше, не расспросила ее о жизни, не успела понять, какая тоска скрывалось за долгим ее молчанием. И, может не рак вовсе, а тоска эта и сожгла ее? Темные круги, появившиеся с этого дня у Анны под глазами, так и остались памятью тех похорон на ее лице. Николай не плакал. Поседевший в одну неделю, он стоял у могилы молча… 

Ленинградский поезд не спеша отходил от перрона. Из окна купе сквозь пелену дождя Анна видела, как на той стороне, за Южной бухтой, троллейбус карабкается в гору. На вокзале и в поезде звучала музыка - Легендарный Севастополь, город русских моряков. В те годы так провожали поезда. Прощай, любимый город! Поезд, захлебываясь перестуком, то и дело нырял в туннели, а во все окна весенним шквалом бился степной Крым в сиреневых полях лаванды до горизонта, в пятнах алых маков… 



На краю света 


Девять лет Анне не хватало сил приехать домой повидаться с отчимом. Ее закрутили дела - диплом, распределение на Урал, замужество. Но дело было даже не в этом. Возвращаться было слишком больно. Поначалу она часто звонила отчиму, потом - реже. Володя, муж Анны, был военным летчиком, и они переезжали из части в часть - с Урала на Дальний Восток, потом на Север. Там, на Севере, у нее должен был родиться сын. Когда срок подошел, ждали вертолет - до областного роддома было около пятидесяти километров, дорогу занесло, так что добраться можно было только по воздуху. Пурга была такой, что вертолет взлететь не смог. Когда единственный врач на весь военный округ наконец прибыл, было поздно - ребенок задохнулся при затяжных родах. После случившегося Анна осунулась, постарела, месяца три она не могла разговаривать. Володя уже отчаялся было, но однажды она особенно внимательно посмотрела ему в лицо, бросилась на грудь:
- Тебе тяжело со мной! Я не должна была...
Володя как мог успокаивал жену, чувствуя, как огромный ледяной айсберг тает, уходит, отпускает...
С этого дня они сплотились в борьбе за жизнь, срослись намертво, каждый знал, чем он стал для другого...


Цветы на могиле 


В 87-м году, когда она наконец вырвалась в Севастополь, у отчима была уже другая семья, а в их квартире на Льва Толстого жили другие люди. Мачеха приняла приемную дочку мужа холодно и Анна сократила побывку до недели.
Дядя Коля к этому времени ушел в отставку и плавал на торговом
судне. Словно заключив безмолвный договор, о матери они не сказали ни слова. Она была в те дни с ними. На ее могилу Анна сходила одна. Свежие цветы, принесенные Николаем, сказали ей о многом. Отчим все еще любил мать, смерть которой подломила сильного морского волка. Он был все еще красив, хотя сильно постарел и стал выпивать. Анне казалось, что постарел и город. Он уже не был таким ярким, звенящим сквозной высокой струной, каким грезился ей в детстве. Впрочем, он был по-прежнему единственным, но, видно, изменилась она сама…

После службы в Германии, Володю перевели в Тверь. Теперь они жили в маленьком военном городке, куда не доносились морские ветры и перезвон часов с площади Ушакова. Легендарный Севастополь… она почти и не вспоминала о нем, погруженная в вечные северные метели и круговорот забот. Володя дослужился до подподковника. 


Самоубийство 


Новые времена оглушили их безденежьем . Год за годом ему пришлось расформировывать одно соединение за другим. Пришлось оставлять созданное годами, резать по живому. Увольнять друзей, людей лишать жилья и работы. Все это было родное, созданное ребятами. Всему этому его друзья отдавали душу. Теперь не хватало запчастей и топлива, не хватало призывников и боеготовность они держали чудом, бессонными ночами и полковой дружеской взаимопомощью. Уезжая, он оставляя пустые казармы и опустевшие аэродромы. Так Володя оказался под Москвой. Воинская часть, приютившая Володю, лишнего жилья не имела и спать приходилось в спортзале. Анна жила все еще под Тверью, в заброшенном городке, где кроме нее, бедовали еще с десяток таких разделенных семей. Виделась с мужем изредка, когда ему удавалось выбраться к ней. Работы у нее не было, и она - программист по образованию, копалась в земле, и эти шесть соток стали ниточкой, спасавшей ее от голодной смерти. Володя помогал как мог, но зарплату военным задерживали месяцами. Когда подмосковную воинскую часть Володи расформировали, обоим было под сорок. Найти работу они не могли. Первым не выдержал Володя. Однажды Анне позвонили из Подмосковья. Ей трудно было поверить в случившееся. Володя - такой сильный, такой любящий свою работу …

Звонили товарищи мужа.
- Володи нет…
Придя в свой бывший кабинет, он застрелился. 
Ей не хотелось жить. Она была одна. Одна-одинешенька на свете. Почему, почему все, кто был ей дорог, умирают? Умирают так рано? Она пыталась дозвониться в Севастополь, но телефон упорно молчал…Дядя Коля, что с тобой, жив ли ты? Она безжизненно сидела за столом, закрыв лицо руками, стараясь вспомнить минута за минутой тот самый день тридцатилетней давности. Соленое от пены морской мороженное. Но видела поседевшего отчима на похоронах матери…


Подранок 


Спустя полгода Анна переехала к тете в Ленинград и устроилась в богатую коммерческую газету наборщицей…Приходя домой, она падала от усталости и тут же засыпала. Ее стали одолевать непонятные боли. Врачи никак не могли поставить диагноз. От отчима уже год не было никаких вестей. Целый год она собирала деньги, чтобы поехать в Крым. Выправила паспорт, получила странную вклейку «гражданин России», словно в ее старом советском паспорте не ясно было, кто она и где ее Родина. А где она, ее Родина? Их стало две - Украина и Россия. Что-то путалось у нее в голове, ведь Крым для нее и был Россией. Теперь, чтобы попасть в родной город, ей надо было пересечь границу. В аэропорту ей стало совсем плохо. Рейс задерживали уже на шесть часов, а она, от боли не в силах сидеть, лежала на креслах. Потом, когда наконец объявили посадку, ей дали бумажку на английском языке - русские почему-то кончились. В этой бумажке в графе «цель визита» она вывела «возвращение на Родину». И добавила «с Родины». Это было наивно. Таможенник в эту графу и не заглянул. Его интересовали только доллары. А их у Анны не было… 

Когда самолет выпустил шасси, у нее заныло сердце. Потом откуда-то взялись силы и она, в лежку лежавшая в пулковском аэропорту, подхватила тяжелую сумку и быстро поймала машину на Севастополь. Они ехали по извилистым крымским дорогам при свете Луны. У нее был жар, ее знобило. Но боль стало легче переносить. Сорокоградусная дневная жара, раскалившая этим летом полуостров, сменилась к ночи прохладой. В слишком лихо для крымского серпантина мчащуюся машину врывался свежий, пропахший хвоей и солью ветер. Эта смесь счастья и боли была сродни полету. Полету подранка, возвращавшегося на домой…


Легендарный Севастополь… 

В Севастополь они приехали глубокой ночью. В этом городе у нее больше не было дома. Ее ждал гостиничный номер с балконом, выходившим на площадь Ушакова и впервые спустя много лет она снова засыпала под знакомый перезвон часов. У нее была высокая температура, она бредила, а когда заснула, ей приснился тревожный сон, будто дядя Коля жив, но умирает… 

Утром Севастополь нахлынул на нее, навалился потоком звуков, сорокоградусным беспощадным солнцем, бьющим в окно, этим вылинявшим стареньким троллейбусом внизу на площади, видно ее ровесником. Она знала каждую щербинку на асфальте круто бегущего в гору Исторического бульвара. Город из окна казался немного меньше и словно бы обветшавшим…Ей уже не казалось, что город постарел. Постарела она. Голова кружилась от жары на улице и жара внутри, но она все же сходила в справочную и разузнала новый телефон дяди Коли. Долго путалась в незнакомых гривнах, расплачиваясь в троллейбусе. Мачеха, открывшая ей дверь, сильно изменилась: располнела, подобрела, стала совсем седой. От нее Анна узнала, что Николай лежит в больнице, у него цирроз печени и жить ему осталось немного. Проработавшая сорок лет медсестрой, мачеха расспросила Анну о болезни, пощупала, постукала и заявила: «Эх, доченька, да у тебя ж воспаление. Еще б недельку - и было б поздно». Таблетки, которые дала мачеха, были нехитрые, наши, но уже на второй день Анне полегчало и она поехала навестить дядю Колю…

Николай пожелтел, похудел и осунулся. Он уже не вставал. Обед -
пустые щи да черный хлеб - не тронутым стоял на его тумбочке. Николай не удивился, увидев Анну, будто ждал ее. «Анна, я вот…», - сказал и замолк. И что тут скажешь. Она села у его кровати, взяла его за руку. «Папа, папа…- так она назвала его впервые. - Я буду счастлива, папа. Обязательно…».Она еще несколько раз навещала его в больнице до отъезда. Через месяц после ее возвращения в Петербург из Севастополя пришло письмо. Николай умер и она поняла, как любила его…


Выжить… 

После визита в больницу что-то проснулось в Анне новое, упорство какое-то. Дело было не в мачехиных таблетках, она просто возвращалась к жизни. Наплевав на запреты, она по полдня валялась на диком херсонесском пляже, бродила по древним греческим развалинам, жарилась под неистовым солнцем, уплывала на километр от берега и там лежала на волнах, вспоминая тот день тридцатилетней давности, наполненный любовью и заботой надежного, сильного и умного защитника, наполненный ощущением счастья от предчувствия предстоящей такой загадочной, такой огромной и интересной жизни. Этот самый счастливый день, один очень долгий день из детства - он и спас ее. Она выискивала в знакомых магазинчиках редкие марочные крымские вина - «Пиногри», «Белый мускат красного камня» и каждый вечер в гостинице под перезвон часов пила их понемногу из красивой рюмки темного стекла. Она словно плыла по этому пьянящему августу в нежной ласковой колыбели святого севастопольского воздуха. Нехотя и понемногу болезнь отпускала ее. 
Похудевшая, загоревшая и помолодевшая, она вернулась в Петербург с твердым намерением выжить. Пережив все наши кризисы и беды, назло судьбе ли, эпохе ли, времени такому, забравшему всех, кто был с ней рядом, кого она любила, она должна была выжить. И быть счастливой. Ведь она была последней …


1998-1999 гг., Москва - Севастополь 

© Copyright: Виолетта Баша, 2012

Регистрационный номер №0058649

от 27 июня 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0058649 выдан для произведения:

 
КОРАБЕЛЬНАЯ СТОРОНА 






© Виолетта Баша, "Литературная Россия" 
(в газетной версии - "Две вдовы")



Анна родилась в Североморске, но это огромное светлое северное небо, это строгое холодное море цвета ртути и засекреченный городок военных моряков она почти не помнила, как не помнила и отца. Феликс был старше матери. Капитан первого ранга, в свои сорок он был самым молодым командиром атомной подводной лодки Северного флота. Он не вернулся из похода, когда Анне не было и годика. Это случилось в сентябре 1962 года. Историки назовут случившееся Карибским кризисом. Что произошло на подлодке, мать не знала. Стала только еще молчаливей с тех пор. Молчало и начальство. О случившемся удалось узнать лишь тридцать лет спустя. 




Нештатная ситуация 


Атомная лодка отца находилась в нейтральных водах вблизи Кубы, когда обнаружила рядом с собой две американских. Они взяли нашу в тиски и не расходились. Феликс знал - наши ракеты на Кубе нацелены на Америку. В готовности США к ответному удару сомнений не было. По инструкции командир должен был разойтись с лодками США. Но…впереди были рифы, а с двух сторон американские лодки его просто зажали. Спустя минуты две прямо над ним зависла третья атомная подводная лодка МВФ США. Феликс отправил сообщение о случившемся в Штаб Северного флота, но ответной телеграммы не пришло, как не последовало ответа и из Генштаба ВМФ. Прошло минут пять. Размышление направить ли шифрограмму Верховному Главнокомандующему стоило Феликсу большого напряжения. Нет, о них знают и раз пока нет ответа, надо брать ответственность на себя. Откуда было знать командиру, что в эти секунды мир стоял на грани атомной войны, и Хрущеву было не до одной - пусть и находившейся в эпицентре событий - атомной подводной лодки. Между тем, две американские подлодки зажали его в тиски и эти тиски сужались. Можно попробовать резкий подъем - пойти на таран третьей лодки. А вдруг этого повода только и ждут в Пентагоне? Он даже не вспомнил о предупреждении медкомиссии, что если не подлечит сердце, следующая медкомиссия спишет его на берег! 
- Подъем! - скомандовал командир.
С началом подъема, третья лодка, сделав резкий вираж, стала уходить. У Феликса застряла спица где-то слева в груди. Стало больно дышать. Он скончался прямо на борту, не дойдя до Североморска пару сотен миль… 
После похорон мать с Анной вернулись домой в Севастополь. 



Горький миндаль 


…Город плыл в белом мареве. На Историческом бульваре пенилась, кипела акация. Закрывала небо от еще не слишком знойного солнца. Рассыпала солнечные блики по тротуарам. И подкрашенные синькой лоскуты неба в просветах белой кипени дрожали, переполненные перезвоном часов с площади Ушакова. И летела над городом мелодия Легендарный Севастополь, город русских моряков… 
Эти перезвоны, доносившиеся через овраг в комнатку на первом этаже углового дома на улице Льва Толстого, за которым шел сквер, стали памятью ее детства. Как и иссохшие, неухоженные, грустно свешивающиеся с высоких двухметровых перекладин лозы дикого винограда во дворе, между которым билось на ветру выстиранное белье. Потом, когда Анна, став взрослой и помаявшись по городам, наконец осела, но так и не прижилась в Петербурге, ей долго снились эти перезвоны и сквер на углу, где к осени созревал и опадал горький миндаль…

Отчим появился в их семье, когда Анне исполнилось пять лет. Он был черноволосым, с лукавыми искорками в светло-серых глазах. С ним в дом снова вошло море, и в его байках о жизни флотской, казалось, совсем утонула материнская грусть и еще долго не появлялась в их доме. Анна звала его дядей Колей и полюбила сразу, хотя никогда не называла папой. 



Самый счастливый день 


В одно из увольнений, нарушив все правила, дядя Коля привел Анну на свой корабль. Впрочем, на корабле были только дежурные и котенок Жора. Однажды кто-то принес бедолагу на корабль и вся команда единодушно усыновила сиротинушку. Жорик тогда съел больше, чем весил, и весь корабль переживал, не сдохнет ли он от обжорства. Похворав желудком, Жорик выжил, получил имя Обжорик, и за полгода плавания заметно вырос.

Этого кошару они взяли с собой на прогулку и кормили мороженным, купленным за шестнадцать копеек на Приморском бульваре. Жорик, очень боявшийся потеряться и не отступавший от них не на шаг, увидев павлинов за решеткой, изогнулся дугой и испуганно шипел. Тогда, в шестьдесят шестом году, на Приморском бульваре еще были павлины. Анна долго хранила перо этой сказочной жар-птицы, пока оно как-то не запропало при переездах.

Фонтан в окружении плакучих ив играл струями, выстреливал то одним рядом водных трассеров, то другим, как леденец на языке перекатывая по воде радугу. Анна сидела с дядей Колей на скамейке у фонтана, Жорик спал рядом. Отчим рассказывал Анне то ли сказки, то ли фантастические видения, а Анна все спрашивала его о том, что будет лет через тридцать. Особенно ей нравились его рассказы о других планетах и звездолетах, и, конечно, о море. Он вдруг сказал ей: «Через тридцать лет вы сделаете то, что не успеем мы. Ты, малышка, должна быть счастлива». 

Потом они шли по улице Ленина, и от нее - вверх, а там, на горе, в тихом и безлюдном центре, они играли в разведчиков, которым надо было уйти от слежки, и он водил ее переулками и проходными подъездами, и она очень испугалась, когда он сказал, что они заблудились. Но он уже выводил ее к лестнице, сбегавшей на Большую Морскую. 

А потом, когда Анна устала от ходьбы, Коля подхватил ее сильными руками морского работяги и донес до Приморского бульвара, где у входа постовыми стояли две шелковицы - художницы, расписывающие по осени тротуар чернильными пятнами сочных раздавленных ягод. А потом он купил ей еще мороженого, и они пошли к морю. И волны, разбиваясь о полукруг стены за их спиной, обдавали их с головой, и смешанное с морской пеной мороженное казалось соленым, а они - все трое - мокрыми и счастливыми…

Обедали они в кафе над морем, и Николай рассказывал Анне историю затонувших кораблей. С кораблей же, стоявших на рейде у Константиновского равелина, сказочным звоном гриновских сюжетов доносились склянки, и бригантины бороздили моря, и юные подруги ждали мореходов на берегу, а те сражались с пиратами, и реял черный Роджер по ветру… 

Он был очень длинным, этот день. На Графской пристани Николай показывал Анне судна и рассказывал, как они называются. А потом они сели на морской трамвай, бороздивший казавшуюся Анне огромной Северную бухту - рейсовый катерок, на котором за четыре копейки можно было накататься вволю: сорок минут до Инкермана и обратно. И пока плыл катер, а Жорик дремал на коленях у Анны, в бухту падало солнце, а они смотрели, как медленно, очень медленно меняются краски закатного неба, отраженного в воде. Это был самый счастливый день в ее жизни…

Этот день, когда мать занималась хозяйством, а Николай взял приемную дочку на прогулку, потратив на ребенка часть своего короткого увольнения на берег, этот день так запомнился Анне, что она могла восстановить его поминутно, просматривая как кинофильм кадр за кадром даже теперь, тридцать лет спустя… 



Как умирают алые маки 


Окончив школу, Анна уехала учиться к тете в Ленинград. Сырая и дождливая хмурая красота северной столицы чем-то напоминала севастопольскую, такую непохожую, такую светлую. Море здесь было другое. Холодная Балтика, органные трубы сосен и песок побережья. Первый курс принес первую любовь, неудачную и безответную. Зато первую сессию Анна сдала хорошо, и на каникулы вернулась домой. 

Зимний Крым встретил ее дождем, срывавшемся в снег, который, не долетая до земли, таял. Николай был в плаванье. Мать болела. Во второй же день по приезду Анна час просидела у моря на заветной скамейке на Приморском. После вчерашнего шторма море успокоилось, оставив на скамейках рваными зелеными промокашками пахнущие йодом водоросли. Было холодно и грустно. Анна и представить себе не могла, что видит мать последний раз… 

Весной мать Анны умерла от рака. Все произошло так быстро, что Анна едва успела на похороны. Анна винила себя, что не попрощалась с матерью, не наговорилась с ней раньше, не расспросила ее о жизни, не успела понять, какая тоска скрывалось за долгим ее молчанием. И, может не рак вовсе, а тоска эта и сожгла ее? Темные круги, появившиеся с этого дня у Анны под глазами, так и остались памятью тех похорон на ее лице. Николай не плакал. Поседевший в одну неделю, он стоял у могилы молча… 

Ленинградский поезд не спеша отходил от перрона. Из окна купе сквозь пелену дождя Анна видела, как на той стороне, за Южной бухтой, троллейбус карабкается в гору. На вокзале и в поезде звучала музыка - Легендарный Севастополь, город русских моряков. В те годы так провожали поезда. Прощай, любимый город! Поезд, захлебываясь перестуком, то и дело нырял в туннели, а во все окна весенним шквалом бился степной Крым в сиреневых полях лаванды до горизонта, в пятнах алых маков… 



На краю света 


Девять лет Анне не хватало сил приехать домой повидаться с отчимом. Ее закрутили дела - диплом, распределение на Урал, замужество. Но дело было даже не в этом. Возвращаться было слишком больно. Поначалу она часто звонила отчиму, потом - реже. Володя, муж Анны, был военным летчиком, и они переезжали из части в часть - с Урала на Дальний Восток, потом на Север. Там, на Севере, у нее должен был родиться сын. Когда срок подошел, ждали вертолет - до областного роддома было около пятидесяти километров, дорогу занесло, так что добраться можно было только по воздуху. Пурга была такой, что вертолет взлететь не смог. Когда единственный врач на весь военный округ наконец прибыл, было поздно - ребенок задохнулся при затяжных родах. После случившегося Анна осунулась, постарела, месяца три она не могла разговаривать. Володя уже отчаялся было, но однажды она особенно внимательно посмотрела ему в лицо, бросилась на грудь:
- Тебе тяжело со мной! Я не должна была...
Володя как мог успокаивал жену, чувствуя, как огромный ледяной айсберг тает, уходит, отпускает...
С этого дня они сплотились в борьбе за жизнь, срослись намертво, каждый знал, чем он стал для другого...


Цветы на могиле 


В 87-м году, когда она наконец вырвалась в Севастополь, у отчима была уже другая семья, а в их квартире на Льва Толстого жили другие люди. Мачеха приняла приемную дочку мужа холодно и Анна сократила побывку до недели.
Дядя Коля к этому времени ушел в отставку и плавал на торговом
судне. Словно заключив безмолвный договор, о матери они не сказали ни слова. Она была в те дни с ними. На ее могилу Анна сходила одна. Свежие цветы, принесенные Николаем, сказали ей о многом. Отчим все еще любил мать, смерть которой подломила сильного морского волка. Он был все еще красив, хотя сильно постарел и стал выпивать. Анне казалось, что постарел и город. Он уже не был таким ярким, звенящим сквозной высокой струной, каким грезился ей в детстве. Впрочем, он был по-прежнему единственным, но, видно, изменилась она сама…

После службы в Германии, Володю перевели в Тверь. Теперь они жили в маленьком военном городке, куда не доносились морские ветры и перезвон часов с площади Ушакова. Легендарный Севастополь… она почти и не вспоминала о нем, погруженная в вечные северные метели и круговорот забот. Володя дослужился до подподковника. 


Самоубийство 


Новые времена оглушили их безденежьем . Год за годом ему пришлось расформировывать одно соединение за другим. Пришлось оставлять созданное годами, резать по живому. Увольнять друзей, людей лишать жилья и работы. Все это было родное, созданное ребятами. Всему этому его друзья отдавали душу. Теперь не хватало запчастей и топлива, не хватало призывников и боеготовность они держали чудом, бессонными ночами и полковой дружеской взаимопомощью. Уезжая, он оставляя пустые казармы и опустевшие аэродромы. Так Володя оказался под Москвой. Воинская часть, приютившая Володю, лишнего жилья не имела и спать приходилось в спортзале. Анна жила все еще под Тверью, в заброшенном городке, где кроме нее, бедовали еще с десяток таких разделенных семей. Виделась с мужем изредка, когда ему удавалось выбраться к ней. Работы у нее не было, и она - программист по образованию, копалась в земле, и эти шесть соток стали ниточкой, спасавшей ее от голодной смерти. Володя помогал как мог, но зарплату военным задерживали месяцами. Когда подмосковную воинскую часть Володи расформировали, обоим было под сорок. Найти работу они не могли. Первым не выдержал Володя. Однажды Анне позвонили из Подмосковья. Ей трудно было поверить в случившееся. Володя - такой сильный, такой любящий свою работу …

Звонили товарищи мужа.
- Володи нет…
Придя в свой бывший кабинет, он застрелился. 
Ей не хотелось жить. Она была одна. Одна-одинешенька на свете. Почему, почему все, кто был ей дорог, умирают? Умирают так рано? Она пыталась дозвониться в Севастополь, но телефон упорно молчал…Дядя Коля, что с тобой, жив ли ты? Она безжизненно сидела за столом, закрыв лицо руками, стараясь вспомнить минута за минутой тот самый день тридцатилетней давности. Соленое от пены морской мороженное. Но видела поседевшего отчима на похоронах матери…


Подранок 


Спустя полгода Анна переехала к тете в Ленинград и устроилась в богатую коммерческую газету наборщицей…Приходя домой, она падала от усталости и тут же засыпала. Ее стали одолевать непонятные боли. Врачи никак не могли поставить диагноз. От отчима уже год не было никаких вестей. Целый год она собирала деньги, чтобы поехать в Крым. Выправила паспорт, получила странную вклейку «гражданин России», словно в ее старом советском паспорте не ясно было, кто она и где ее Родина. А где она, ее Родина? Их стало две - Украина и Россия. Что-то путалось у нее в голове, ведь Крым для нее и был Россией. Теперь, чтобы попасть в родной город, ей надо было пересечь границу. В аэропорту ей стало совсем плохо. Рейс задерживали уже на шесть часов, а она, от боли не в силах сидеть, лежала на креслах. Потом, когда наконец объявили посадку, ей дали бумажку на английском языке - русские почему-то кончились. В этой бумажке в графе «цель визита» она вывела «возвращение на Родину». И добавила «с Родины». Это было наивно. Таможенник в эту графу и не заглянул. Его интересовали только доллары. А их у Анны не было… 

Когда самолет выпустил шасси, у нее заныло сердце. Потом откуда-то взялись силы и она, в лежку лежавшая в пулковском аэропорту, подхватила тяжелую сумку и быстро поймала машину на Севастополь. Они ехали по извилистым крымским дорогам при свете Луны. У нее был жар, ее знобило. Но боль стало легче переносить. Сорокоградусная дневная жара, раскалившая этим летом полуостров, сменилась к ночи прохладой. В слишком лихо для крымского серпантина мчащуюся машину врывался свежий, пропахший хвоей и солью ветер. Эта смесь счастья и боли была сродни полету. Полету подранка, возвращавшегося на домой…


Легендарный Севастополь… 

В Севастополь они приехали глубокой ночью. В этом городе у нее больше не было дома. Ее ждал гостиничный номер с балконом, выходившим на площадь Ушакова и впервые спустя много лет она снова засыпала под знакомый перезвон часов. У нее была высокая температура, она бредила, а когда заснула, ей приснился тревожный сон, будто дядя Коля жив, но умирает… 

Утром Севастополь нахлынул на нее, навалился потоком звуков, сорокоградусным беспощадным солнцем, бьющим в окно, этим вылинявшим стареньким троллейбусом внизу на площади, видно ее ровесником. Она знала каждую щербинку на асфальте круто бегущего в гору Исторического бульвара. Город из окна казался немного меньше и словно бы обветшавшим…Ей уже не казалось, что город постарел. Постарела она. Голова кружилась от жары на улице и жара внутри, но она все же сходила в справочную и разузнала новый телефон дяди Коли. Долго путалась в незнакомых гривнах, расплачиваясь в троллейбусе. Мачеха, открывшая ей дверь, сильно изменилась: располнела, подобрела, стала совсем седой. От нее Анна узнала, что Николай лежит в больнице, у него цирроз печени и жить ему осталось немного. Проработавшая сорок лет медсестрой, мачеха расспросила Анну о болезни, пощупала, постукала и заявила: «Эх, доченька, да у тебя ж воспаление. Еще б недельку - и было б поздно». Таблетки, которые дала мачеха, были нехитрые, наши, но уже на второй день Анне полегчало и она поехала навестить дядю Колю…

Николай пожелтел, похудел и осунулся. Он уже не вставал. Обед -
пустые щи да черный хлеб - не тронутым стоял на его тумбочке. Николай не удивился, увидев Анну, будто ждал ее. «Анна, я вот…», - сказал и замолк. И что тут скажешь. Она села у его кровати, взяла его за руку. «Папа, папа…- так она назвала его впервые. - Я буду счастлива, папа. Обязательно…».Она еще несколько раз навещала его в больнице до отъезда. Через месяц после ее возвращения в Петербург из Севастополя пришло письмо. Николай умер и она поняла, как любила его…


Выжить… 

После визита в больницу что-то проснулось в Анне новое, упорство какое-то. Дело было не в мачехиных таблетках, она просто возвращалась к жизни. Наплевав на запреты, она по полдня валялась на диком херсонесском пляже, бродила по древним греческим развалинам, жарилась под неистовым солнцем, уплывала на километр от берега и там лежала на волнах, вспоминая тот день тридцатилетней давности, наполненный любовью и заботой надежного, сильного и умного защитника, наполненный ощущением счастья от предчувствия предстоящей такой загадочной, такой огромной и интересной жизни. Этот самый счастливый день, один очень долгий день из детства - он и спас ее. Она выискивала в знакомых магазинчиках редкие марочные крымские вина - «Пиногри», «Белый мускат красного камня» и каждый вечер в гостинице под перезвон часов пила их понемногу из красивой рюмки темного стекла. Она словно плыла по этому пьянящему августу в нежной ласковой колыбели святого севастопольского воздуха. Нехотя и понемногу болезнь отпускала ее. 
Похудевшая, загоревшая и помолодевшая, она вернулась в Петербург с твердым намерением выжить. Пережив все наши кризисы и беды, назло судьбе ли, эпохе ли, времени такому, забравшему всех, кто был с ней рядом, кого она любила, она должна была выжить. И быть счастливой. Ведь она была последней …


1998-1999 гг., Москва - Севастополь 

Рейтинг: +3 1069 просмотров
Комментарии (6)
Анна Магасумова # 11 июля 2012 в 15:14 +1
Мне очень понравилось! Такие трогательные взаимоотношеня с отчимом. Целая жизнь прошла перед моими глазами.
Виолетта Баша # 26 июля 2012 в 03:18 0
Благодарю за отклик и резонанс.

С признательностью,
Виола
Андрей Писной # 2 августа 2012 в 11:39 +1
А потом, когда Анна устала от ходьбы, Коля подхватил ее сильными руками морского работяги и донес до Приморского бульвара, где у входа постовыми стояли две шелковицы - художницы, расписывающие по осени тротуар чернильными пятнами сочных раздавленных ягод. А потом он купил ей еще мороженого, и они пошли к морю. И волны, разбиваясь о полукруг стены за их спиной, обдавали их с головой, и смешанное с морской пеной мороженное казалось соленым, а они - все трое - мокрыми и счастливыми…
----------
ЧУДЕСНАЯ, ГЛУБОКАЯ И ПРОНЗИТЕЛЬНАЯ ВЕЩЬ ВИОЛЕТТА. ОЧЕНЬ ЖАЛЬ ЧТО НА ЭТОМ САЙТЕ... ВПРОЧЕМ КАК И НА БОЛЬШИНСТВЕ ДРУГИХ ОКОЛОЛИТЕРАТУРНЫХ, НАРОД УВЛЕЧЕН РАССЫЛКОЙ ДРУГ ДРУГУ СМАЙЛИКОВ И БОРЬБОЙ В МУЛЬТЯШНЫХ КОНКУРСАХ.

Крупные формы написанные таким шикарным ярким языком как у тебя, проходят практически без внимания. Это же надо ВРЕМЯ потратить чтобы прочесть, а то ещё, боже упаси, задуматься. куда легче пробежаться глазами по стишку про любоффф, в котором окромя пережженного сахара и вусмерть избитого намека на сюжет ничего нет, тиснуть ГЕНИАЛЬНО и с восторгом ждать ответного визита.

Я всегда вспоминаю в таких случаях следующий факт. Как-то по моей просьбе один из самых ярких Поэтов современности( мнение не только моё уж поверь )Жанна Астер http://www.stihi.ru/avtor/asterjeanne опубликовала свои работы(естественно малую толику) на стихи ру и ... А собственно будет интересно зайди как нибудь. Уверен не пожалеешь.

----
Врачи никак не могли поставить диагноз. От отчима уже год не было никаких вестей. Целый год она собирала деньги, чтобы поехать в Крым. Выправила паспорт, получила странную вклейку «гражданин России», словно в ее старом советском паспорте не ясно было, кто она и где ее Родина. А где она, ее Родина?

----
Насколько близка мне каждая твоя строка, строка бьющая... прямо в сердце. Спасибо Виолетта.


***********
p.s. Я редко обращаюсь к прозе, но осмелюсь пригласить на "САНТАБАРБАРИЙСКУЮ ТРАГЕДЪ". Не оценки ради, настроения для!

Виолетта Баша # 4 августа 2012 в 09:59 0
очень благодарна Вам, Андрей, что нашли время и прочитали, и подумали. и вдумчиво написали отклик. Такое и правда редкость и ценится мной высоко.
Уезжаю в санаторий, вернусь и почитаю поэтессу ( точнее, Поэта) по вашей ссылке.
0 # 13 августа 2012 в 16:06 0
Фантазии - фантазиями, а на самом деле было вот что:
Первой 23 октября 1962 года южнее Бермудских островов с американцами столкнулась «Б-130» (бортовой номер 945), первое время за ней гонялись лишь несколько самолетов ПЛО «Нептун», но после того как американцы ошибочно посчитали что она сопровождает суда «Гагарин» и «Комилес», против нее был выслан авианосец «Эссекс» с кораблями сопровождения. А на лодке возникли серьезные проблемы со старыми аккумуляторными батареями. Бывший командир «Б-130» капитан 1 ранга в отставке Николай Александрович Шумков вспоминает: «Было очень тяжело. К тому же морально мы были очень напряжены. Буквально за сутки до нашей схватки с "Эссексом" внезапно затих эфир. Мы почувствовали, что "дело пахнет керосином". От ГК ВМФ получили радиограмму: "Усилить бдительность. Оружие иметь в готовности к использованию". Перешли на непрерывный сеанс радиосвязи. И вот тогда на нас обрушились американцы…» В ночь на 25 октября во время нахождения лодки в надводном положении на зарядке аккумуляторных батарей все проблемы какие только могли обрушилось на экипаж. Снова слово Шумкову: «Когда капитан-лейтенант Паршин доложил мне, что вышли из строя все три дизеля, я поначалу не поверил. Но это оказалось правдой. Треснули зубья шестерен приводов передних фронтов левого и правого дизелей, а на среднем поломалась арматура. Докладывает акустик: «Слышу шум винтов!» Причем сразу с четырех направлений. Дал команду на срочное погружение. Едва погрузились на 20 метров - над нашими головами шум винтов, который безо всяких акустических средств услышал каждый член экипажа. Потом раздались взрывы трех глубинных гранат. По международному своду, это сигнал к немедленному всплытию. Одна из гранат взорвалась прямо на палубе Б-130. Стальной корпус зазвенел. Впечатление такое, что нас начали атаковать настоящими глубинными бомбами. А это война!

Уходим на глубину. Как назло, заклинило носовые горизонтальные рули. Теплая забортная вода видно «растопила» смазку и их заклинило. Резко стал расти дифферент на нос. Боцман поставил кормовые рули «на всплытие». И если бы я мог дать приличную подводную скорость, то быстро бы выровнялись. Но севшие аккумуляторы позволяли выжать максимум 2 узла. На глубине 150 метров наконец отвалились носовые рули. И снова ЧП! Мы на глубине 160 метров, а из шестого отсека доклад: «Поступает вода!» Там в трубопроводе охлаждения электромоторов образовалась микротрещина. Вода в систему охлаждения поступает из-за борта. На глубине 160 метров через микротрещину вода врывалась в отсек под большим давлением, образуя клубы густого пара. Еще 2-3 минуты - и вода попала бы на электромоторы. А там - замыкание, пожар и нам крышка. Слава Богу, матрос, который нес вахту в отсеке, оказался находчивым и расторопным. К сожалению, фамилии его не помню. Он перекрыл клапан подачи забортной воды. Пока мы бултыхались на глубине и боролись за свою жизнь, американцы взяли Б-130 в клещи. Эсминцы выстроились над лодкой прямоугольником: по носу - один, два - по бортам, а четвертый - за кормой. Этот последний работает по нам гидроакустической станцией в активном режиме. Все четыре корабля отлично знали наше место. Тогда, в дни Карибского кризиса, американцы стали применять новинку: погружаемые гидроакустические станции. Эти ГАС противолодочные корабли могут опускать на большую глубину, за слой температурного скачка, и таким образом обнаруживать подводные лодки с большей эффективностью, чем обычные. Особливо, если противник находится в таком жалком состоянии, как наша Б-130». И все-таки «Б-130» удалось оторваться, лодка на полутораузловой скорости стала совершать циркуляцию, то есть побежала по кругу. Во время этого маневра кильватерная струя «Б-130» как бы «смазала» эхосигналы ГАС американских кораблей. И они потеряли след субмарины, взявшей курс прямо к берегам США. Шумков: «От преследования мы оторвались, но забот у нас не убавилось. Механики починили средний дизель, но заряжать аккумуляторы им в режиме движения под РДП нельзя. Такую зарядку можно сделать только бортовыми дизелями, которые из-за поломки передних фронтов ремонту в походных условиях не подлежали. Хочешь - не хочешь, а нужно всплывать. А это означает, что Б-130 сразу же обнаружат. Памятуя о маневре американского эсминца, который в прошлый раз пронесся над самой рубкой лодки и явно пытался нас «случайно» таранить, я решил дотянуть до рассвета. И не потому, что на людях и смерть красна. Резон был совсем противоположным - хотелось жить: если война не началась, то на глазах своих моряков командиры американских кораблей не решатся нас таранить». Восемь часов лодка ползла в глубине на электромоторах, и только на рассвете всплыла. Ее сразу взяли в коробочку четыре американских эсминца, во главе с эсминцем «Кеплер». В Москве было около девятнадцати часов 26 октября когда всплыла «Б-130», командир сразу дал радиограмму о бедственном положении лодки, дизеля неисправны, батареи разряжены. Радиограмму передавали 17 раз в течение шести часов. Наконец пришел ответ. Главный штаб ВМФ давал указания по организации борьбы за живучесть, передали что к «Б-130» идет спасательное судно «СС-20» - «Памир», с которым лодка встретилась в районе Азорских островов. По мере продвижения лодки на северо-восток американцы покидали лодку, сначала ушел один корабль, потом другой и так далее. Спасателя встретили в одиночестве и с его помощью пошли домой.

25 октября к востоку от Бермудских островов была обнаружена «Б-59», для ее преследования 26 октября к блокадным силам присоединился авианосец «Рэндольф» с 8 эсминцами. Американские самолеты и корабли в их числе «Murray», «Bache», «Barry», «Cony», «Beale», «Lowry» буквально обложили лодку и дождавшись когда аккумуляторные батареи разрядятся вынудили сплыть 27 октября в 20.50 по местному времени лодку. Бывший тогда на «Б-59» командиром группы ОСНАЗ капитан 2 ранга в отставке Вадим Павлович Орлов вспоминает: «Против Б-59 действовала авианосно поисково-ударная группа во главе с авианосцем «Рэндолф». По данным гидроакустиков, 14 надводных целей преследовали лодку. Со штурманом мы стали вести двойную прокладку: он, как ему и положено, Б-59, а я, вспомнив свою первую флотскую специальность, - американских кораблей. Поначалу довольно успешно уклонялись. Однако и американцы - ребята не промах: во всем канонам военно-морского искусства сжимали нас в кольцо и выходили в атаки, бросали подводные гранаты. Разрывались они рядом с бортом. Казалось, будто сидишь в железной бочке, по которой колотят кувалдой. Ситуация для экипажа - необычная, если не сказать, шокирующая.

Аккумуляторы на Б-59 разрядились до «воды», работало только аварийное освещение. Температура в отсеках - 45-50 градусов, а в электромоторном - и вовсе больше 60. Невыносимая духота. Содержание углекислого газа достигло критического, практически смертельного для людей уровня. Кто-то из вахтенных потерял сознание, упал. За ним второй, третий... Посыпались как костяшки домино. Но мы еще держались, пытались уйти. Мучались так часа четыре. Американцы долбанули по нам чем-то посильнее гранат - очевидно, практической глубинной бомбой. Думали, все - финиш! После этой атаки вконец измотанный Савицкий, который к тому же не имел возможности выйти на связь с Главным штабом, рассвирепел. Вызвал он к себе офицера, приставленного к атомной торпеде, и приказал привести ее в боевое состояние. «Может, наверху уже война началась, а мы тут кувыркаемся, - возбужденно кричал Валентин Григорьевич, мотивируя свой приказ. - Мы сейчас по ним шарахнем! Сами погибнем, их потопим всех, но флот не опозорим. Но стрелять ядерной торпедой мы не стали — Савицкий сумел обуздать свой гнев. Посовещавшись с начальником штаба бригады капитаном 2 ранга Василием Александровичем Архиповым и замполитом Иваном Семеновичем Масленниковым, он принял решение всплывать. Дали сигнал эхолотом, что по международным правилам означает «всплывает подводная лодка». Наши преследователи сбросили ход.

Около 4 часов утра выскочили на поверхность. Сразу же стали бить зарядку и вентилироваться. На мостик вышли Савицкий, Архипов, Масленников, вахтенный офицер, сигнальщик и я. Не успели вдохнуть полной грудью, как ослепли. Со всех сторон американцы навели на нас прожекторы, которые светили сильными голубоватыми лучами. Словно люстра, над Б-59 завис вертолет с прожектором. А вокруг, насколько хватало глаз, мигали сигнальные огни сотен авиационных гидроакустических буев, покачивавшихся на волнах. Ими обложили нас, как волка красными флажками. Красивая и одновременно жуткая картина.

Савицкий приказал поднять флаг, но не военно-морской, а государственный - красный, с серпом и молотом. Сразу же на ближайший эсминец, находившийся метрах в 40-50, дали семафор: «Корабль принадлежит Союзу Советских Социалистических Республик. Прекратите ваши провокационные действия. Командир». Дали также в Главный штаб радио с сообщением о всплытии и наших координатах, о том, что преследуемся противолодочными кораблями американского флота.

Я спустился в лодку к своим ребятам-слухачам. От работающих одновременно радиостанций в эфире творилось что-то невообразимое. Перехватили мы депешу командира американской АППУГ. Тот докладывал, что поднял русскую подлодку.

Начало светать. С палубы «Рэндолфа» стали взлетать противолодочные самолеты «Треккер». Они делали круг, а затем на бреющем полете на высоте 20-30 метров проносились над Б-59, стреляя по курсу лодки из пулемета. Так повторилось несколько раз. Потом лодку взяли в тиски эсминцы. Они навели на нас орудия. А наши дизеля колотили зарядку, экипаж дышал и приходил в себя.

Из Главного штаба пришла радиограмма с сообщением, что Б-59 - вторая лодка, которую американцам удалось поднять. Нам предписывалось оторваться от противолодочных сил и следовать на ,запасную позицию в районе Бермудских островов. Принялись думать, как это сделать. Вскоре перехватили сообщение с «Рэндолфа» о том, что на авианосце прогорели трубки в одном из котлов. Ему приказали идти на ремонт в Норфолк. Самолетов поубавилось. Но эскорт из 11 эсминцев остался. После утренней «боевой подготовки» американцы решили передохнуть. На надстройке одного из эсминцев появился небольшой джаз-оркестр. Сыграл «Янки дудл», потом принялся наяривать буги-вуги. Американские моряки, выскочившие на палубу в касках, принялись лихо отплясывать. У нас атмосфера - совсем иная. Всем, кто нес вахту на мостике, Савицкий приказал побриться и вести себя достойно. Когда американцы устроили концерт джаз-оркестра, вахтенный офицер Б-59 стал ногой отбивать ритм. Савицкий тут же отправил его вниз.

Ближе к вечеру около нас остались четыре эсминца. Потом ушли еще два. Вероятно, американцы думали, что мы возвращаемся домой. На Б-59 тем временем искали вариант отрыва. Внимательно проанализировали обстановку и прикинули свои возможности. Бдительность американцев несколько притупилась. Когда опустилась ночь, они примерно раз в час поднимали с одного из эсминцев вертолет, который производил облет лодки, а затем садился. Через определенные промежутки времени эсминцы «щупали» Б-59 ГАС в активном режиме и прожекторами. Поняв алгоритмы действий противника, придумали план отрыва. Лодка почти полностью заполнила балластные цистерны. Достаточно еще чуть-чуть хлебнуть водички, и она была готова камнем уйти под волны. Савицкий с Архиповым еще придумали такую штуку: матросы затащили в ограждение рубки деревянный привальный брус и прибили к нему пустые жестяные банки из-под продуктов. Получилось что-то вроде ложной цели с уголковыми отражателями, которая после погружения должна остаться наверху. Не знаю, сработала ли военная хитрость, но когда лодка в короткий «антракт» между контрольными прощупываниями прожекторами и ГАС скрылась под волнами, американцы явно этот момент прозевали. Минут шесть они вообще ничего не предпринимали.

Лодка буквально провалилась на глубину. Для пущей верности отстрелили имитационные патроны с целью ввести в заблуждение вражьих акустиков относительно нашего курса. А сами повернули назад, развив полный подводный ход. Савицкий, конечно, рисковал, поскольку при таком режиме подводного хода зарядки аккумуляторов хватило бы на четыре часа. Но иного способа уйти не было. И расчет делался на то, что в случае успешного уклонения от противолодочных сил, мы еще успеем в темное время подзарядиться. Американские эсминцы метались из стороны в сторону, но нас не «видели». Через полтора часа я попросил Савицкого подвсплыть и дать мне антенну, то есть получить возможность прослушать эфир. Высунули антенну. По данным переговоров американцев составил схему их поискового полигона. Оказалось, что Б-59 уже находилась вне его зоны. Потом американские корабли расширили район поиска. Но опять же мы были вне пределов их досягаемости. Б-59 встала под РДП, зарядила аккумуляторы и ушла в назначенную позицию.» «Б-59» оставалась на своей позиции еще почти месяц, пока не поступил приказ из Москвы возвращаться на базу. В Полярный вернулись в ночь на 5 декабря.

26 октября к востоку от Бермудских островов американцам удалось обнаружить «Б-36» (бортовой номер 911), но благодаря мастерской работе командира лодке тогда удалось уйти от погони и прибыть на позицию у пролива Кайкос. Но долго оставаться необнаруженными на небольшой позиции в гуще противолодочных сил американцев лодке не удалось. 30 октября эсминец «Charles P. Cecil» DDR-835 в точке 23-25N 65-48W установил с лодкой плотный контакт и не терял его почти 36 часов заставив «Б-36» всплыть на поверхность утром 31 октября после того как на субмарине разрядились аккумуляторные батареи. Эсминец сопровождал лодку до 2 ноября когда она обманув конвоиров сумела ускользнуть от них в точке 23-49N 59-56W. Вот как об этом вспоминал командир «Б-36» Алексей Федосеевич Дубивко: «Мы подошли к Багамским островам. Получили приказание Главного штаба «форсировать пролив Кайкос скрытно под РДП». Не знаю, кто придумал такую мудрую рекомендацию, но мои офицеры долго смеялись над этой фразой. Дело в том, что прозрачность воды в Саргассовом море в ясную погоду достигает десятков метров. Это полностью исключало использование РДП в светлое время суток. И ночью скрытное форсирование пролива под РДП было затруднительно. На островах, которые омываются водами Кайкоса, американцы установили радиолокационные и шумопеленгаторные станции. Я принял иное решение: пройти Кайкос в подводном положении на электро-моторах, предварительно пристроившись под днищем какого-нибудь транспортного судна, следующего в нужном нам направлении. Но прежде нам необходимо как следует зарядить аккумуляторные батареи. К тому моменту американцы уже искали нас интенсивно. Даже ночью заряжаться под РДП давали не более 30-45 минут. Появлялся самолет, и лодке приходилось погружаться, чтобы не выдать себя. Уточнив свое место и маневрируя в 12-15 милях от пролива, мы ждали удобного момента для его форсирования. И тут во время очередного сеанса связи получили приказ отойти миль на 100 от Кайкоса и занять позицию, ограниченную небольшим радиусом. Так началось почти месячное, изнурительное противостояние американскому флоту у Багамских островов. Чуть ранее, в 200-300 милях от Бермуд, мы натолкнулись на группу американских эсминцев, которые вели поиск гидроакустическими станциями в активном режиме. Сигналы их ГАС мы обнаружили значительно раньше, чем увидели корабли в перископ и услышали шумы винтов. Вообще, Саргассово море, как мы вскоре поняли, - район с такой гидрологией, которая позволяет устанавливать гидроакустический контакт с объектами на больших дистанциях. Лодочная ГАС «Арктика-М» в северных широтах уверенно обнаруживала шум винтов надводных кораблей с расстояния в несколько кабельтовых, а здесь брала их с десятков и даже сотен кабельтовых. Такая «прозрачность» была на руку не только американцам, но и нам. Обнаружив противника на значительной дистанции, легче совершить маневр уклонения.

Перемещаясь в Саргассовом море с одной позиции в другую и пользуясь преимуществами в дальности обнаружения надводных кораблей, Б-36 успешно выполняла поставленные перед ней задачи. Однако свое тактическое мастерство совершенствовали не только мы, но и американцы. Зная, что зарядку аккумуляторов мы производим ночью в режиме РДП, они стали устраивать против нас засады. В темное время суток в районе нашей позиции они расставляли без хода и ходовых огней несколько противолодочных кораблей, которые вели поиск гидроакустическими станциями в пассивном режиме шумопеленгования. Однажды около двух часов ночи мы и напоролись на одну такую засаду.

Всплыли в позиционное положение, то есть одна наша рубка торчит из-под воды. Ночь, штиль, ясная видимость... Вдруг акустик обнаружил шум винтов противолодочного корабля. Срочно начали погружаться. Шум винтов и работающих машин эсминца оглушил экипаж. По корпусу застучал «горох» - охотившийся на нас корабль включил ГАС в активном режиме. Казалось, будто американский корабль провел граблями по нашим головам. .Когда мы всплыли, выяснилось, что это случилось не фигурально, а на самом деле. Рамочная антенна пеленгатора на Б-36 была намертво приварена к крыше ограждения рубки. Так вот: атаковавший лодку эсминец сбил ее и оторвал. Иначе говоря, от гибели нас отделяли каких-то метра полтора.

Но это мы осознали потом, а тогда настало время отрываться. Но не удалось. Во-первых, потому что на помощь эсминцу, обнаружившему нас, прибыли еще два корабля. А во-вторых, и это самая главная причина неудачи, из-за уже упоминавшейся поломки верхней крышки выбрасывающего устройства имитационных патронов лодка не могла погружаться более чем на 70 метров. Это обстоятельство сыграло роковую роль. Но прежде чем заставить Б-36 подняться на поверхность, американцам пришлось 36 часов ее непрерывно преследовать. Обстановка в отсеках - чудовищная. Люди задыхались и падали от усталости. После того как лодка стала предметом «президентской охоты», я, впрочем, как и другие командиры подлодок нашей бригады, не спал несколько суток и больше всего боялся потерять сознание и свалиться. Выручал нашатырный спирт, флакон которого предусмотрительно дал мне военврач Буйневич. И только после того, как аккумуляторная батарея полностью разрядилась, я дал команду всплыть.

Как только лодка закачалась на океанской зыби, мы подняли на штыревой антенне парадный крейсерский флаг ВМФ СССР. Надо отдать должное командирам кораблей, окруживших нас. Они вели себя достаточно корректно. Два эсминца вскоре ушли, а с нами остался «Чарльз П. Сесил». С него передали семафор русской азбукой Морзе: «Нужна ли помощь?» Ответил: «В помощи не нуждаюсь. Прошу не мешать моим действиям». И они не мешали. Правда, шел эсминец параллельным курсом на дистанции 50-60 метров. И пушки его были развернуты в нашу сторону. Донимали вертолеты, которые периодически барражировали над Б-36. С них велась кино и фотосъемка. Вертолеты сбрасывали взрывные патроны впереди по курсу лодки, опускали буксируемые ГАС.

Наша служба радиоразведки перехватила открытое радио от президента Кеннеди командиру «Чарльза П. Сесила»: «Благодарю за работу... Всплывшую русскую субмарину держать всеми силами и средствами». Мы же никак не могли передать донесение. Американцы глушили нас своими средствами радиоподавления. Только на 48 раз мы получили квитанцию Главного штаба, то есть подтверждение о приеме сообщения с борта Б-36.

Более суток потребовалось Б-36 для полноценной зарядки батарей. Заодно, наконец, отремонтировали и укрепили верхнюю крышку выстреливающего устройства. Теперь мы получили возможность нырять на 250 метров. Продумали мы и план отрыва от «Чарльза П. Сесила». Здесь хорошую идею подсказали старший лейтенант Жуков и мичман Панков - тот самый, которому была сделана операция аппендицита на переходе в Бермудский треугольник. По их предложению блоки нашей ГАС подводной связи «Свияга» перестроили на частоту работы гидроакустической станции американского эсминца, с целью забить ее импульсы в первые минуты отрыва, когда сами будем уходить на предельную глубину погружения.

Днем отобедали. Выбрали момент, когда самолетов и вертолетов не было видно, и погрузились. «Чарльз П. Сэсил» включил свою ГАС в активном ре-жиме. Он - сигнал, мы в ответ «Свиягой» - такой же. В общем, дезориентировали. Двигаясь зигзагом на глубине 180-200 метров, изменили генеральный курс на 180 градусов. Вопреки ожиданиям, довольно легко оторвались и тем самым сорвали исполнение указания президента США противолодочникам: «русскую субмарину держать всеми силами и средствами».

Больше нас американцы обнаружить не смогли. Познав на горьком опыте новую тактику противолодочных сил в ночное время (нахождение в засаде без хода и огней, поиск только пассивными средствами обнаружения и т.д.), мы также изменили свою. С наступлением темноты всплывали в позиционное положение и заряжали батареи, вентилировались и определялись по звездам на «стопе», то есть без хода. Единственное неудобство доставляла авиация. Но ночью самолеты летали реже, чем днем, и для поиска при-

меняли радиолокацию, работу которой мы обнаруживали на расстояниях, позволяющих успешно уклоняться погружением. Такая тактика применялась нами в течение двух недель - до тех пор, пока не настало время покинуть Бермудский треугольник и уходить домой - и ни разу не дала сбоя. 7 ноября находились в последней из нарезанных позиций в 300 милях юго-восточнее от Багамских островов на лодке вышли из строя сразу два из трех главных дизелей, и «Б-36» до самого получения приказа о возвращении несла службу под одним оставшимся дизелем. 10 ноября в нарезанную для ПЛ позицию пришел вертолетоносец «Тетис Бей», в его присутствии лодка не могла всплывать ни днем, ни ночью. По этому командир перешел на 100 миль южнее не будучи обнаруженным, но так как он это сделал без разрешения Главного штаба, то по возвращении это ему поставили в вину. При возвращении в Норвежском море на лодке закончилось топливо, и оставшийся путь шли на масле. В районе Лофотенских островов к ПЛ подошел заправщик но шланги завести не удалось, они рвались и путь продолжили как могли. На подходах к Кольскому заливу закончилось и масло, и в базу входили на электромоторах.

«Б-4» в отличие от других лодок американцам вообще не удалось поднять на поверхность. Правда, ее тоже периодически обнаруживали, благо, сверхнасыщенность "полигона" противолодочными силами иногда позволяла американцам это делать. Но каждый раз, применяя маневр по курсу и глубине, малошумный режим движения и уходя под слой температурного скачка, командиру «Б-4» удавалось отрываться от преследования. Ночами лодка всплывала под РДП и заряжала аккумуляторную батарею. После отмены, в связи с изменившейся политической ситуацией, прорыва лодок на Кубу, «Б-4» еще месяц, как и две другие лодки бригады, оставалась на назначенной ей боевой позиции, после чего получила приказ возвращаться в Кольский залив.
Виолетта Баша # 28 августа 2012 в 04:51 0
Большущее спасибо за подробную информацию о реальных событиях.
Я только приехала из отпуска и просмотрела, завтра еще раз перечитаю.

С уважением.