ГлавнаяВся прозаМалые формыМиниатюры → Америка глазами заблудшего Гл.4

 

Америка глазами заблудшего Гл.4

6 декабря 2011 - Сергей Иванов

4

Бруклин; братья муни, негры, евреи…

 

   Я остался со своей сумкой на обочине, а он пошёл обратно в лагерь. Ему предстояло объяснить боссу, что меня не следует ждать. А оставшийся у него залог, можно потратить на хирургические обряды обращения в иудейскую веру работников-иноверцев.

Мне же, следовало заканчивать праздничное представление на обочине, символизирующее романтическую Америку 60 - 70-х годов, и начинать новую серию своего кино о туризме.

Суббота. 3-го июля 1993 года. Городишко Liberty, штат NY, Солнечный полдень. Я свободен.

С удовольствием убедившись, что я снова абсолютно один, и никому до меня нет дела, я перешёл через трассу и присел на скамейке возле придорожного магазинчика. Здесь также останавливались автомобили, движущиеся в оба направления. Мне следовало настроиться на свою волну и сосредоточиться на текущих задачах. Теперь я был один, меня не доставали вопросами и просьбами, восстанавливалось моё расшатанное внутреннее равновесие.

Солнышко начинало припекать. Я снял чёрную пиратскую футболку с эмблемой "Rock Cafe" и переоделся в белую, надеясь не только на спасение от солнца, но и на более положительную реакцию потенциальных попутчиков.

Передо мной в автомобиль с нью-йоркскими номерами усаживалась азиатская семья. На моё переодевание они дружелюбно улыбнулись. Я, уже в белой и свежей футболке, сделал шаг к ним навстречу и поинтересовался: не в Нью-Йорк ли они направляются?

Они ответили мне с улыбками, но уже несколько натянутыми, что действительно едут в Нью-Йорк. А на мою просьбу прихватить и меня, мужская половина с настороженностью ответила, что посоветуется с женой.

Азиатская пара поспешно нырнула в автомобиль и защебетала на своем языке. Я же вернулся на скамью ожидания.

По испуганно-извиняющейся улыбке-гримасе водителя, с которой он вынырнул из машины, было ясно: моё предложение не принято. Он объяснял это неудобствами, связанными с тем, что с ними маленький ребенок, да и жена… Ну, ты понимаешь… Я понимал. Они уехали.

“…проклятие, произнесённое учёным раввином неотвратимо, даже если оно незаслуженно…” - так говорится в Еврейской Энциклопедии!

Я выбросил эту чушь из головы. Зашёл в придорожный магазинчик. Вместо покупки, спросил у дежурившего там человека об автобусах в направлении Нью-Йорка. Тот привычно и дружелюбно выдал мне информацию о местонахождении автобусной остановки. Это оказалось поблизости.

Прихватив сумку, я обратно пересёк трассу и прошёл мимо места на обочине, где осталась моя картонка с объявлением "To NYC".

Автобусная остановка, как мне объяснили, была буквально за углом. Впереди меня торопливо шагали две женщины с дорожными сумками, а по соседней, пустой улице одиноко прополз блестящий на солнце автобус компании "Greyhound".

Впереди идущие женщины замахали руками, сигналя о своём желании быть пассажирами, и прибавили ходу, насколько им позволяли сумки. Я тоже побежал. Обгоняя их, мимоходом выразил желание помочь с ношей. Те оценивающе взглянули на меня и мою сумку на плече и решили, что мне можно доверить одну свою сумку. Положительный диагноз моей внешности!

Метров 20 мы шли спокойно. Автобус остановился, некоторые пассажиры вышли покурить. Лишь бы что-то сказать, я спросил женщин, не в Нью-Йорк ли они?

   - Почти, - коротко ответили они.

Добравшись до автобуса, я вернул им сумку, а они отблагодарили меня дежурными «thank you» и пластмассовыми улыбками.

Женщины потащили багаж в автобус, а я подошёл к чёрному пузатому водителю в униформе. На всякий случай, спросил: довезёт ли этот автобус меня до Нью-Йорка?

   - Конечно, сэр! За 26 долларов, - бодро ответил водитель.

Молча вручил ему деньги, и меня пригласили в автобус. Выдали билетик и сдачу.

В салоне усыпляюще дышал кондиционер, тонированные стекла защищали от яркого солнца. Автобус был полупустым.

Ехалось свежо и спокойно. Я устроил себе предпраздничный выходной день: самоустранился от неизбежных круглосуточных работ, но в тоже время, я вернулся к неопределённому туристическому бытию. Тратил деньги и время, не ведая, чем буду заниматься, когда приеду в Нью-Йорк. Включился непрерывный мысленный монолог.

До Нью-Йорка наш автобус делал остановки в нескольких городках. Пассажиров прибавилось. По мере приближения к Нью-Йорку появлялось всё больше признаков завтрашнего общенационального праздника. Основные и повсеместные праздничные атрибуты - звёзды и полосы красно-сине-белых цветов.

Конечная остановка - центральный автобусный терминал на 8-й авеню в центре Нью-Йорка.

Несмотря на предстоящие бытовые хлопоты, настроение у меня было хорошее.

Выйдя из вокзала на 8-ю авеню, я решил зайти в отель New Yorker, с надеждой застать там на своём посту брата Оноду.

Мне повезло. Онода был на месте и со скучающим видом охранял вход в отель. Мы не виделись с ним около месяца, и он не знал, где я пропадал. Моё появление вызвало на его лунообразном лице искренний восторг и удивление. Покинув свой пост, он по-братски обнял меня, а затем засыпал вопросами о моем исчезновении. Онода рассказал мне, как часто и качественно молился о моём возвращении. Наша встреча вскоре переросла в лекцию о силе молитвы. А времени у него до конца смены было много.

Наконец, он поинтересовался о моих планах, а я выразил надежду временно пристроить у него на хранение свою сумку, чтобы смотаться в Бруклин. Я обещал рассказать о том, где и как я пробыл этот месяц. Онода, возбужденный и заинтригованный возвращением блудного брата, охотно согласился принять мою сумку на хранение. Но взамен, я обещал вернуться сюда до семи вечера, когда у него заканчивается смена. Он уже строил планы, как мы поедем к нему домой, и завтра будем праздновать Independece Day.

Я обещал вернуться.

В запасе было пяти часов времени, в течение которых я должен был поехать в Бруклин, там отыскать некоторых соотечественников, чтобы договориться о совместном проживании хотя бы на какое-то первое время.

В общем-то, задача несложная, если есть деньги. Я был уверен, что этот вопрос решится сегодня же.

Но уже в поезде заметил, что день выходной и предпраздничный. Вагоны были, необычно для этого времени, пусты.

Зашёл к Юрию на East 2-ю. Никто не отозвался, все где-то гуляли. Нырнул в нашу берлогу на West 9-ю, с намерением узнать у соседа Эрика о возможной почте для меня, и о сдающихся в аренду комнатах в доме. Но и там никого не повидал и ничего не узнал. Позвонил Славке. Его хозяйка - бабушка доложила, что он уехал в Провиденс по каким-то своим делам, когда вернётся - не знает.

Бабуля поинтересовалась: где я пропадал, и мне пришлось коротко ответить ей. Она была готова поговорить о еврейском вопросе, и склонна разделить со мной некоторые горькие выводы, вынесенные из трехнедельной командировки. Но мне было не до того. Я лишь отметил её огромный жизненный опыт и понимание. На том и распрощались.

Оставалось - вернуться к Оноде, с которым у меня была хоть какая-то договоренность.

   Онода, засидевшийся на дежурстве, с бурным энтузиазмом выплеснул на мою притомленную головушку план мероприятий на ближайшие два праздничных дня.

Договорились, что пока он будет сдавать свой пост, я сойду на нижний подэтаж и подожду его в кафе, в котором не был целый месяц.

Мне нравилось пространство под первым этажом в этой гостинице. Там всегда было тихо и безлюдно. В магазинчике-кафе постоянно работали ребята и девушки из Кореи. Туалет с большими зеркалами всегда был чист, как хирургическое отделение.

Я, подуставший и озадаченный проколом в Бруклине, с удовольствием расслабился и почистил перья в этом подземном санитарном убежище. Когда вышел из туалета, Онода уже ожидал меня, сидя за одним из столиков кафе. Как он объяснил, у нас был целый час до отправления электрички, которой мы поедем к нему домой. Время убили сидя в кафе и поедая легкий ужин.

Оттуда мы направились на вокзал. Нырнули в сабвэй и проехали не более двух остановок. Вышли на Grand Central Station. Вокзал приятно удивил меня. В нём было нечто совсем неамериканское. Огромное, подобное храму, помещение с высоченными сводами приятно не соответствовало моему представлению о вокзалах.

Месяц назад, перед отлётом, я, как сквозь строй, прошёл через несколько железнодорожных вокзалов Украины и России; все они, как один, были концентрацией грязи и человеческой неустроенности, местом приюта убогих, бездомных и вынужденно ожидающих.

Вокзал не угнетал. Впервые попавшему сюда, во всяком случае, мне, хотелось пройтись и осмотреться. Ещё одна архитектурная неожиданность Нью-Йорка.

Онода достал фотоаппарат. Оглядевшись вокруг, он вычислил проходящую мимо молодую японку - явление, на удивление, многочисленное в Нью-Йорке, и запросто обратился к ней на своём языке.

В коротком диалоге они щедро одаривали друг друга улыбками и поклонами. Затем, он вручил ей фотоаппарат, стал рядом со мной, дружески обнял меня и включил свою улыбку. Его землячка дважды ослепила нас вспышкой.

Далее, Онода, перейдя на местный язык, торжественно представил меня как своего русского друга из Украины. Мы обменялись рукопожатиями и познакомились. Я пошутил, что у Оноды по всему Нью-Йорку везде друзья, знакомые и земляки. Спросил, знали ли они друг друга ещё в Японии? Они посмеялись и признали, что здесь действительно много японцев.

Барышня проявила интерес к нашей случайной встрече и рассказала, что учится в каком-то художественном колледже, много читала о России, и ей хотелось бы поговорить со мной. Я ответил, что не вижу никаких препятствий для этого. Онода нетерпеливо затоптался и напомнил, что нам пора на электричку. Его землячка поспешила спросить, где я живу. Услышав, что, вероятно, я остановлюсь где-то в Бруклине, она радостно сообщила, что тоже там проживает. Достала карандаш и написала свой домашний телефон. Вручая мне, листок со своим номером, объясняла в какое время лучше звонить. Онода по-хозяйски принял этот листок и ответил ей, что пока я не могу дать свой телефон, он сам посодействует нашей связи. На этом и разошлись.

Шагая к электричке, Онода, вдруг, помрачнев, завёл лекцию о сатане, который постоянно появляется в нашей жизни в самых неожиданных обличиях и коварно искушает нас. Стал приводить статистические данные о жертвах СПИДа и живописать ужасы человеческой порочности.

Я подумал о том, что с его землячкой мне было бы интересней поговорить, и спросил Оноду не совсем по теме:

   - А где телефон этой студентки? Я хотел бы записать его себе.

   - Какая студентка? - удивил меня Онода идиотским вопросом.

   - Ну, твоя землячка… Забыл её имя… Мы только что разговаривали… Она оставила свой номер телефона.

   - Сергей, будь осторожен! Она не студентка, а имя её - Сатана! Ты мне веришь?

   - Верю, но хотел бы оставить себе её телефон.

   - Нет никакого телефона. Забудь о ней. Я - твой брат и должен заботиться о тебе и твоей душе!

Такая забота меня изумила.

После месячных скитаний от религиозных собраний к концентрировано-религиозным лагерям, я встречаю нормального, живого человека женского пола, а за меня решают и… Спасают меня.

   - Онода, я обещаю, быть осторожным. И всегда помнить о происках сатаны. Дай же мне телефон.

   - Сергей, ты сейчас слаб и утратил бдительность. Ты подвержен сатанинским искушениям, но Бог послал меня и я рядом, чтобы уберечь тебя. Телефона этого у меня нет. Забудь!

   - Всё понял. Спасибо, брат!

Ехали минут 30-40 в северном направлении. Онода что-то втирал в мои уставшие мозги о сатане и угощал заготовленными дома бутербродами. Я ел и думал. О сатане. О том, что своё надо брать в этой стране поэнергичней. Что моя туристическая жизнь лепит из меня какого-то мутанта.

Полутурист, полубульдог с хмурым видом и собачьим аппетитом жевал бутерброды и мысленно клял себя за постоянные уступки. Одному без боя оставил свои 220 долларов, за которые неделю красил заборы и скамейки. Надо было перед отъездом хотя бы петуха пустить в их синагоге, чтобы задумались, что история еще может повториться.

В Бруклине никого не нашел и прибежал к Оноде. Подождал бы до вечера и появился бы кто-нибудь из ребят. Так нет же, еду теперь неизвестно куда и слушаю лекцию.

Барышня, хоть и японская, свой телефон под нос протягивала. И здесь протрепался, и попал под братскую опеку. Какой-то сплошной блин комом!

Жил Онода в местечке Terry Town. Место тихое и, по всем внешним признакам, благополучное. Его, уже в который раз, беременная жена поджидала нас в автомобиле на стоянке рядом с перроном.

Встреча с блудным братом прошла взаимно приветливо. Я понял, что Онода предупредил её обо мне. Всё шло согласно его плана.

Семейство арендовало первый этаж большого двухэтажного дома на тихой улочке. Пространства и комнат было вполне достаточно. Они были очень довольны этим жильём.

Онода показал мне диван в гостиной, где я мог спать, пока определюсь. Диван был хорош. Но мне следовало бы вернуться в Бруклин.

Порешили, что ближайшие два праздничных дня, нет смысла дергаться в поисках, и я смогу здесь спокойно пожить.

Онода хотел показать и рассказать мне обо всём сразу. Демонстрируя своё жилище и бытовую технику, он одновременно знакомил меня с планами на завтра.

Разумеется, на первом месте в списке мероприятий - празднование Дня Независимости. Ясное дело, праздновать собирались в большой братской семье. И подготовка к завтрашним гуляниям уже шла.

Жена достала из холодильника кастрюлю с мясом, порезанным и замоченным в соусе. Я понял, что Онода со своей женой намерены угостить братьев и сестёр шашлыками.

После разговоров о моих лагерных впечатлениях и планах на туристическое будущее, жена с детьми удалилась. Мы с Онодой, переодевшись по-домашнему, пошли в супермаркет.

Вечер стоял душный. В двориках многих домов люди предпразднично посиживали, попивая пиво, и с любовью поглядывали на вывешенные ими флаги. Все по-соседски приветствовали нас.

Супермаркет был рядом. Обычная - просторная, ярко освещенная  кормушка.

Мы прогулялись с корзинками в охлаждённом пространстве, отдохнули от липкой духоты и прикупили кое-какие продукты и прочие мелочи. Онода отыскал где-то пакеты с деревянными шампурами и по пути к кассе, со знанием дела объяснил мне, для чего эти заостренные, деревянные штрычки. Я получил возможность услышать представление японца, живущего в Америке, о шашлыке.

Вернувшись домой, когда все уже спали, мы с Онодой расположились в кухонном отсеке и налегли на мороженное. А затем, под трёп обо всём, часа 2-3 ковырялись в мясе и луке, насаживая все это на деревянные шампура.

Закончили поздно и с надеждой на удачный праздничный пикник, и спрос на нашу шашлычно подобную продукцию, разбрелись по спальным местам.

Утром, после кофе, начались сборы на праздник. Судя по арсеналу приспособлений, которые мы погрузили в автомобиль, шашлычный бизнес для Оноды и его жены, не был новинкой. Кроме наших кухонных заготовок, из подвала извлекли мешок с углем, раскладные стульчики и столики, зонтики от солнца, прочие удобства. Всё это разместили в багажном отсеке удобного универсала Ford Taurus. Место за рулём предоставили беременной женщине. Ребятишкам, к их восторгу, пришлось расположиться сзади, среди багажа.  Подъехали к чудному ухоженному парку, огражденному внушительной металлической изгородью. У гостеприимно распахнутых ворот, на всякий случай, дежурил наряд из двух полицейских. Возникло сомнение в том, что это коммунальный парк.

Все, приезжавшие на своих автомобилях, парковались на территории парка, по-свойски, как в месте, хорошо им знакомом. Взрослых и детей приехало много. Те, кто задумал какой-то сервис, копошились, раскладывая своё хозяйство. Этим занялись и мы. Выбрали подходящую позицию в пространстве, установили большой зонт от солнца, принесли из подсобного помещения металлическую жаровню и засыпали в неё наш уголёк. Скоро наше дело затлело и вкусно запахло жаренным мясом.

Когда все были в сборе, организаторы объявили об открытии торжественного собрания Семьи по поводу Дня Независимости.

Случайных посторонних здесь не было. Как показалось, гостем этого праздничного собрания был только я, да и то, многие уже принимали меня за своего брата.

Официальная часть состояла из молитв и благодарностей этой щедрой стране. После чего начались развлекательные мероприятия: всякие игры, соревнования для детей. Родители с камерами и фотоаппаратами радовались по-своему. Всё шло весело и благопристойно. Ни алкоголя, ни курения не замечено.

Когда программа празднования по сценарию была завершена, народ стал самостоятельно развлекаться и отдыхать, насколько позволяли природные условия парка и моральный кодекс Церкви Единения.

Это место напоминало нью-йоркский Центральный парк, только в миниатюре. Такая же ухоженная травяная лужайка с могучими деревьями вокруг, только вход в парк контролировался, как на частную территорию.

Дети продолжали самостоятельно резвиться с мячами, бадминтоном и прочими играми. А взрослые, отдельными компаниями расселись в тени деревьев. К нашему дымному шашлычному центру стали сползаться потенциальные едоки-клиенты. В зависимости от размера, шашлыки предлагались по братской цене - один - два доллара. Спрос был умеренный. В процессе угощения, как бы ни хлебом единым, Онода предлагал знакомство с русским туристом-атеистом, пока сомневающимся, но потенциальным собратом. Поэтому все, в попытке обратить меня в корейскую веру, задерживались у шашлычного очага и невольно оказывались клиентами Оноды.

Беседовать приходилось с разными людьми. Некоторые, ни о чём ином, кроме как о принципах и их авторе - Отце Муне, говорить не желали. Другие были по-человечески любопытны, задавали неожиданные вопросы об Украине, интересовались моими впечатлениями о Нью-Йорке и Бруклине.

Одна молодая японка удивила меня своей житейской трезвостью и осведомленностью о проблемах, с которыми, в той или иной степени, сталкиваются почти все прибывающие в Америку. В разговоре выяснилось, что она работает вместе с русской женщиной и от неё кое-что знает о русском брате и наших проблемах.

Праздник протекал естественным ходом. Я так и не понял: арендовали они этот парк на праздник или это уже их собственность. Выделялась группа дежурных, обеспечивающих порядок. Молодые добровольцы были в постоянной готовности поднести, убрать, подсказать. С одной молодой барышней из Англии, я уже встречался на именинах в Центральном парке. Сейчас она суетилась в группе обеспечения. Между хлопотами, поинтересовалась, где я пропадал последнее время, как мне Америка, ну, и, конечно же, как я нахожу их дружную семью?

Я уклончиво ответил, что Нью-Йорк, при всей своей греховности, всё же интересный образец реальной жизни, и я с энтузиазмом усваиваю уроки.

Она не одобрила мой энтузиазм и упомянула об этом городе, как о чём-то извращенном. Отметила бесценность Случая, который привёл меня в их Семью. Выразила надежду, что я должным образом оценю предоставленный мне шанс.

Я попытался заговорить с ней как с человеком, прибывшим сюда с другой стороны Атлантического океана. Поинтересовался: не подскажет ли она мне что-нибудь практически ценное. Реакция - никакая. Тяжёлый случай.

В процессе знакомства со многими братьями и сёстрами, меня особенно поражали семейные пары, непонятно, как и по каким соображениям воссоединённые. Некоторые супруги представляли собой просто кричащее недоразумение, какой-то дикий эксперимент-испытание на совместимость и выживание. Может быть, я чего-то не знал или не понимал. Но мне было достаточно короткого знакомства с супругами, чтобы видеть искусственность этой семьи-эксперимента. Издевательство над природой и личностью!

Согласно идеи объединения всех рас и религий: если ты европеец, то супруге следует быть представительницей азиатских или африканских кровей и цветов. Что же касается вопроса о взаимных чувствах и симпатиях, то это решается просто - благословением брака самим Преподобным Отцом. Это является высшей гарантией семейного счастья и благополучия.

По мере убывания продуктов и повышения температуры, празднование независимости потихоньку сворачивалось. Народ начал разъезжаться по домам. Загасили и мы свой очаг. Погрузили шашлычный арсенал, детей и уехали домой.

Дома, все вместе, посуетившись над разгрузкой и чисткой автомобиля, объявили отдых.

Дети остались играть во дворе с соседскими ребятами. Источником их общей радости был дворовой пожарный гидрат, из которого они поливали друг друга водой, визжа от удовольствия.

Я решил прогуляться. По дороге в парк и обратно, я отметил некоторые интересные места, которые хотелось обследовать самостоятельно.

Так я забрёл на территорию гостиничного комплекса "Holiday Inn". Вокруг гостиничных корпусов, кроме асфальтированных площадей для парковки автомобилей. На территории располагались приличные теннисные корты, большой бассейн и масса различных, тщательно ухоженных декоративных насаждений.

Судя по количеству припаркованных автомобилей, гостей было немало. На теннисных кортах, под солнцем, какая-то семья гоняла мячи. Чересчур активное солнце и плохо управляемые мячи досаждали им, но игроки настойчиво продолжали своё семейное состязание. К жаре и спортивной неловкости они относились как к неизбежному и радовались тому, что получалось.

Огненно рыжий парень и его партнерша брюнетка, приблизительно моего возраста, по очереди оставляли это игрище под солнцем и удалялись на скамейку в тень, выпить холодной воды и отдохнуть. Там же сидел и поджидал, когда кто-то устанёт, запасной, толстый парниша лет десяти. Дождавшись своего выхода, он выплёскивал свою детскую энергию на мяч, и тогда игре уже не хватало места на корте. Мячи разлетались за высокую ограду. Старший игрок быстро утомлялся от такого необузданного натиска и спешил удалиться на скамью запасных.

Мальчик, разочарованный в своих партнерах-родственниках, обратился ко мне.

   - Хочешь поиграть со мной?

   - Давай попробуем, - ответил я.

Рядом сидящие родственники с радостью предложили мне ракетки: выбирай любую, только уважь этого неугомонного игрока-мучителя!

Мальчик, не веря своему спортивному счастью, поспешил занять место на корте. Ему хотелось забивать мячи как можно выше и дальше. Пришлось призвать его к умеренной и осмысленной игре. Мы приблизились к сетке и, по моей просьбе, стали аккуратно перебивать мяч друг другу, стараясь укратить его необузданную спортивную агрессию. Худо-бедно, мне удалось направить детскую энергию в какой-то ритм и подобие игры. Наблюдавшие за нами родственники стали поощрительно подавать нам мячи и делать одобрительные замечания.

В перерыве мы познакомились. Мальчик оказался их племянником. Молодая тётя предложила мальчику занять её место на подборке мячей, и попросила поиграть с ней.

Мы старались просто перебивать мяч через сетку и держать его в игре. Получалось, для первого раза, неплохо. Партнёрша не скрывала своего восторга. Вероятно, сама не ожидала, что у неё может так получаться.

Её рыжий супруг тоже изъявил желание попробовать себя со случайным партнером. У него получалось похуже. Вскоре, его супруга предложила нам сделать перерыв.

Мальчик ревниво напомнил, что теперь его очередь, и вообще, это он первый познакомился со мной. Но ему сделали замечание и убедили, что его знакомому дяде следует дать отдохнуть.

Рассевшись на скамейке в тени, я уже был готов к вопросу - "откуда?" Очень надеялся, что здесь меня не будут спрашивать о моих религиозных воззрениях.

Узнав, откуда я сюда забрёл, барышня, неожиданно для меня, стала выяснять, как наш народ отнесся к факту избрания Клинтона президентом? По её интонации нетрудно было догадаться, что сама она хотела видеть на этой должности кого-то иного, но не Клинтона.

Ответил, что наш народ в это время был занят выбором своих президентов. Мне пришлось успокоить и развеселить их новостями о выборах президентов в России и Украине. Слушатели, вероятно, решили, что это была шутка-преувеличение, когда я рассказал им, какие ветераны компартии рядятся в президенты бывших советских республик и как они трансформировались под новые условия.

После этого перерыва-интервью они зауважали своего Клитнтона.

Позднее, на соседний корт пришли другие игроки - муж с женой. Солнце и излишний вес быстро пришибло их неуклюжие потуги обуздать мячик. Красные и потные, они плюхнулись на нашу скамейку в тень.

Когда и мы с мальчиком вернулись с корта и присоединились к отдыхающим, новые игроки уже знали: откуда я прибыл, и для меня была заготовлена порция вопросов:

   - Что такое Украина? Какое население? Есть ли украинский язык и с чём его можно сравнить? На каком языке говорит население Украины? Есть ли своя национальная денежная единица? Как она называется и чего стоит? Затем вспомнили украинскую независимость и поинтересовались, празднуют ли этот день в Украине?

Пришлось объяснять, что суть украинской независимости заключается в том, что местные политиканы - бывшие компартийные бонзы, теперь уже без оглядки на Москву, дорвались до общенационального пирога и кромсают его без меры и ограничений. Они поставили себя вне закона, обеспечив себе неприкосновенность и правовую безнаказанность. И успешно пользуются такой национальной независимостью.

Для населения же, суть независимости свелась к потере всех их денежных сбережений  и массовому обнищанию.

Из слушателей никто не знал об украинской денежной единице. Пришлось рассказывать им, что вместо собранных у населения советских рублей, наспех напечатали временные купоны. Миллион таких украинских денег стоит менее десяти долларов, и день ото дня дешевеет.

К сожалению, образца этого денежного суррогата при мне не оказалось. И я объяснил, что купоны похожи на обвертку жевательной резинки; только бумага похуже качеством, но с подобием водяных знаков.

   - И ваш народ празднует это?! - спросили они.

   - А як же? Это особый народ. Вам этого не понять.

С теннисных кортов мы перешли к бассейну. Там я распрощался с молодыми супругами и с племянником. Они вручили мне, на всякий случай, свой номер телефона и ушли к родственнице, которая присматривала за их ребенком.

Я остался в компании одного, наиболее любопытного собеседника. Он работал в какой-то нью-йоркской конторе, консультировал по вопросам налогообложения. Очень распространенный в Америке бизнес.

Мы разделись и с удовольствием упали в плавательный бассейн. Ленивое плавание от края к краю, поглощение холодного пепси со льдом, дремота под солнцем на горячем топчане. Снова в бассейн…

Расставаясь, случайный приятель выдал мне свою карточку с координатами и советовал не исчезать. Мало ли что…

   Обратно я возвращался притомленный играми на солнце. Жара стояла нещадная, улицы безлюдны, все магазины были закрыты, кроме продовольственных супермаркетов и заправочных станций.

Проходя уже по улицам Terry Tawn, я отметил, что в этом городишке масса антикварных магазинчиков. Насколько я мог разглядеть их через витрины, они больше походили на мелкие музеи.

В доме Оноды было прохладно и сонно. Все разбрелись по комнатам и спали. Только жена уже возилась на кухне. Она стала расспрашивать меня, где я был и что видел.

В разговоре с ней удивился тому, какие неожиданные вопросы задают мне американцы и как поверхностно многие представляют себе бытие за пределами США.

Она объяснила это тем, что большинство американцев очень заняты, много времени и энергии уходит на работу.

Заговорили о ней самой. Она с гордостью сообщила мне, что успела побывать с делегацией миссионеров в России. До рождения первого ребенка работала в школе преподавателем английского языка и литературы. Оказалось, что она слышала о таких писателях как, F.Scott Fitzgerald, John Updike, Kurt Vonnegut и даже, Stephen King, но читать их произведений не приходилось. Времени нет. Жаловалась, что в Москве и Ленинграде, когда встречались со студентами, ей частенько было неловко. Студенты на языке миссионеров говорили с ней об Америке и оказывались более осведомленными в вопросах американской литературы, музыки и прочих явлений, чем сами миссионеры.

Мы решили с Онодой прогуляться. Городишко пребывал в сонным состоянии. Казалось, что даже после праздников, когда откроются все магазины и конторы, здесь мало что изменится.

Поглядывая на витрины антикварных лавок-музеев, я без труда представлял себе посещение таковой, где ты всегда будешь единственным посетителем, возможно за весь день. И тебя будут с надеждой обхаживать и расспрашивать о намерениях. Выйти из такого магазина молча - как-то неловко, Надо хотя бы спросить о гарнитуре из 12 стульев мастера Гамбса. А под обещание озадаченного торговца навести справки, и найти нужный вам гарнитур, можно вежливо удалиться.

Тем временем, Онода живописал мне о неограниченных возможностях, открывающихся передо мной в случае моего единения с Семьей и глубокого изучения Принципов.

- Завтра обязательно надо будет дозвониться до кого-нибудь в Бруклине, - думал я.

   - Завтра утром я уеду на службу. А ты оставайся, отдыхай, будь как дома, ведь мы же братья,- планировал Онода, - всё будет О.К, подберем тебе сестру… Преподобный Отец благословит тебя, и ты заживешь новой счастливой американской жизнью, - планировал братец Онода.

Вернулись домой. По телевизору - сплошь празднование. Захотелось в Нью-Йорк. С кораблей, расположившихся где-то между Нью-Джерси и Нью-Йорком на Гудзон реке, затеяли грандиозную стрельбу с фейерверком. С мостов между Бруклином и Нью-Йорком светопреставление было не хуже.

После телерепортажа о праздновании Дня Независимости, Онода предложил посмотреть видеокассету с лекциями о принципах религиозной доктрины. Здравствуй, грусть!

Я напомнил хозяйке об их семейной поездке в штат Техас к её родителям. Она же обещала мне показать видео хронику, снятую на камеру.

Дети дружно поддержали это предложение - и Оноде пришлось отложить кассету с лекциями в сторону.

Семейная хроника была записана на 8-ми миллиметровую кассету, и Онода попытался сослаться на техническую невозможность просмотра этой кассеты на обычном видеомагнитофоне VHS. Но дети быстро отыскали специальную кассету-приспособление, в которую вставили маленькую кассету и запустили в магнитофон.

Демонстрировалось летнее семейное путешествие к дедушке и бабушке. Остановки в мотелях, купания в бассейнах и прочие путевые фрагменты.

Дедушка и бабушка, то бишь, тесть и тёща Оноды, похоже, были небедными людьми. И мне показалось, что они не испытывали чувства особого удовлетворения от родственного союза с Японией.

   На следующее утро Онода должен был вернуться на свой рабочий пост в гостинице New Yorker. Я же, понятия не имел, чем мне здесь заняться. Вызвался проводить Оноду до электрички. Он засомневался в моих намерениях, и всю дорогу убеждал не спешить возвращаться в Бруклин, а пожить ещё какое-то время у него и отдохнуть. Уверял меня, что мы ещё не переговорили о многих важных вещах. Я вспомнил о видеокассете с лекциями. Но, похоже, что ему действительно хотелось, чтобы я пожил у него.

   Он напоминал мне моих семейных приятелей. Они приглашали меня зайти в гости на пару минут. Истинными же мотивами такого гостеприимства было стремление смягчить и отсрочить ожидаемые нападки-претензии со стороны истеричных жён.

Я не был уверен в мотивах гостеприимства Оноды. Но он уговорил меня. Пришлось пообещать, что не сбегу, и вечером мы увидимся. Я ценил участие в моей неустроенной туристической жизни, но всё же, пора было возвращаться в свою Бруклин-зону.

Железнодорожная линия проходила вдоль реки. Если я, верно, ориентировался в пространстве, то это была Гудзон речка. На берегу, сплошь, всякие яхт-клубы. Среди них - один теннисный. Любопытства ради, я приблизился. Обычная картина: пенсионеры в белых, нарядных шортах и тапках, старательно перекидывали через сетку теннисные мячи. Влезать в чужую песочницу мне не хотелось. Побрел дальше. На одной бензозаправочной станции заметил вывеску “Help wanted”, то бишь, нужен помощник. Кроме парня, дежурившего при этом заправочном хозяйстве, больше там никого не было. Я поинтересовался, какого рода помощь нужна. Тот был рад потрепаться с кем-нибудь и охотно ответил, что ему помощь не нужна. А вот его босс, хозяин этой заправочной, нуждается в работнике. Сам же он, хотел бы поскорей передать этот пост кому-нибудь. Якобы, он работает здесь по просьбе хозяина, пока тот не найдет замену. Также, он разъяснил мне, что следует делать на этом посту. Что же до оплаты и рабочего времени, то обо всём этом следует разговаривать с хозяином. Вручил мне анкету-заявление, которую следует заполнить и оставить на рассмотрение боссу. Я взял это с собой и обещал подумать. Забрел в парк, устроился на травке в тени и приступил к изучению анкеты.

Со следующего, после имени и фамилии пункта, в котором требовалось указать номер карточки социального обеспечения, стало ясно, что сменить этого парня на заправочной я не смогу. Кроме того, в анкете требовалось указать место и должности, на которых я был занят ранее: уборщик синагог в летнем хасидском лагере, стаж работы - три недели. Пунктов, на которые я не мог дать ответы, было достаточно. Без проблем, я мог, ответь лишь на вопрос об имени и фамилии. Да и те здесь произносились по-иному. В остальном же - ни адреса, ни телефона, по которым со мной можно связаться. Одним словом – космонавт. От слова космополит.

Я сказал: поехали, я махнул рукой! Подстелил эту анкету под голову и улегся на травке подумать, как быть далее. Я вздремнул. Отдохнув, направился обратно домой, полон решимости: завтра же возвращаюсь в Бруклин. Дома никого не было, но двери оставлены открытыми. Позднее, я спросил хозяйку, оставляла ли она двери открытыми для меня или забыла закрыть? И та ответила, что обычно, уходя неподалеку, они не закрывают квартиру. Положительный симптом для данной местности. В Бруклине таковое уже невозможно.

Пока я был один дома, воспользовался телефоном.

У Славки никто не отвечал. У Юрия, в их закарпатском представительстве, кто-то из его земляков ответил, что самого Юрия сейчас нет, но он здесь бывает. Чем занимается и когда будет, ответить затруднялись.

Благополучная, тихая Америка притомила меня за два дня. Ни работы, ни развлечений. В Бруклине - тоже ничего определенного. Но в этом котле хоть какое-то движение, в котором что-то ищешь и что-то узнаешь.

Вечером вернулся со службы Онода, и я сообщил ему о своём намерении посетить завтра Бруклин. Он пытался дознаться о моих планах, но я действительно, не мог ответить на все его вопросы. Видя мою неопределенность, он стал предлагать возможные варианты моей занятости в гостиничном или коммерческом хозяйстве Империи. Что же касается условий работы в семейном бизнесе, то здесь не было никакой ясности. Добровольцем? Спасибо, брат!

Вечер добили прогулками и просмотром видео лекций.

   Утром, позавтракав со всеми и пообещав им вести себя хорошо, я ушёл с Онодой на электричку.

Сумку пока оставил у Оноды дома, как залог моего скорого возвращения в Семью.

На остановке, перед прибытием электрички, Онода деликатно подсказал мне о необходимости покупки билетика до Нью-Йорка за пять долларов. Я спросил, не купить ли и для него? Мне показали проездной талон.

Ехали молча. Перед выходом, Онода предупредил меня, что на службе он будет до семи вечера, и я могу присоединиться к нему и вернуться на ночлег в Terry Town. Я поблагодарил и обещал, во всяком случае, не исчезать насовсем.

Доехав электричкой до центрального вокзала в Нью Йорке, мы перешли на станцию метро. Пару остановок проехали вместе. Онода вышел в центре Нью-Йорка, я же - поехал далее вниз, а там пересел на другой поезд - в Бруклин.

   Решил начать с посещения своего предыдущего места жительства и разузнать о нашей полуподвальной комнате и возможной почте для меня.

На этот раз мне повезло. На крыльце сидел, покуривая сигаретку, сосед по подвальной жизни - завхоз Эрик. Он по-своему был рад снова видеть меня. Поинтересовался, где и как я теперь поживаю. А я поинтересовался о нашей комнатке. И почте.

Оказалось, в нашу берлогу уже поселился какой-то мексиканец. На вопрос о временном подселении к нему Эрик ответить не смог. Пояснил, что новый мексиканский жилец абсолютно не реагирует на английский язык и выяснять с ним какие-либо вопросы можно только с переводчиком. Советовал привлечь для переговоров другого мексиканца, проживающего на первом этаже. Что до почты, то какие-то письма приходили, и он отдавал их русским ребятам с первого этажа.

Этих парней я немного знал. Один из них, Юра из Ростова, который когда-то и привёл нас к хозяину этого дома.

Я позвонил в квартиру. И снова удача. Открыл двери Юра. К тому же, он был подозрительно рад меня видеть и задавал много вопросов. Я объяснил ему, по какому поводу зашёл. Он просил не торопиться, предложил кофе и ушёл в комнату, искать мои письма. Я сидел на кухне в компании хронически работающего телевизора, холодильника и вентилятора.

Письмо, к моему удивлению, оказалось вскрытым. Но особого значения это не имело, пустая писулька от заочной барышни из штата New Mexico, которая никогда не была в штате Нью-Йорк и спрашивала, как мне там нравится?

 - Нравится! Когда есть деньги.

Просматривая письмо, я отвечал на Юрины вопросы о своих делах и планах. Узнав о моей жилищной неопределенности на данный момент, он сделал мне предложение.

Юра собирался через пару недель отлетать домой, а рентную плату за проживание в этой квартире, уже внёс за полный месяц вперёд. Ему не хотелось бы терять полумесячную рентную плату, и он предлагал занять его место.

Я ответил, что не могу ожидать, пока он съедет, и освободит место-диван, так как жильё мне необходимо уже сейчас. Я лишь обещал ему иметь его предложение в виду. И вообще, мне хотелось бы прежде переговорить со всеми ребятами, проживающими здесь.

Юра засуетился. Стал уверять меня, что ребята будут рады моему подселению, так как они заинтересованы разделить рентные расходы на четверых, и не хотели бы привлекать для этого совершенно незнакомого человека. А если мне сейчас негде жить, то можно остановиться и здесь. Они готовы потесниться до Юриного отъезда.

Я взял номер телефона, обещал подумать и просил Юру обсудить этот вопрос с остальными сожителями.

По пути к другому Юрию, от West 9-й улицы до East 2-й, я отметил исправно функционирующие на каждом углу фруктовые лавки с обилием дешевых бананов и прочих продуктов по сносным ценам, а также, китайские ресторанчики. Я отметил, что Бруклин показался мне на этот раз более приветливым и своим.

Ни друзей, ни врагов, ни каких-либо обязательств и почти 500 долларов в активе. Обычная серость Бруклина воспринималась вполне приемлемо. Присущий Бруклину уличный коктейль запахов овощных лавок, кондитерских, пекарен и прачечных не показался мне назойливо-отвратительным.

   В доме, где жил Юра и его закарпатские коллеги, вход в парадную был закрыт, но оснащен связью с квартирами. Я позвонил в их общагу без особых надежд, что в это рабочее время там кто-нибудь окажется. В ответ, кем-то включенный электрический замок на входной двери, негостеприимно зажужжал и металлически лязгнул. Я толкнул дверь и вошел в подъезд. Их квартира была на первом этаже. Кто-то уже открывал дверь. На пороге появился заспанный Юра. По всему было видно, что работой он обременён не был.

Я ответил на все его сонно-бестолковые вопросы и спросил: как обстоит дело с временным спальным местом в его закарпатском притоне. У них, как всегда, было перенаселено, но если очень надо…

На вопрос о работе, Юра ответил: все его земляки большую часть суток проводят на стройках. Перерывы делают лишь для приема порции борща, пива и сна. А с утра до вечера строят и реставрируют Бруклин. Рекомендовал поговорить об этом с ними. Мне не захотелось.

Он же, осваивал новый бизнес, о котором готов был поговорить со мной, если меня это интересует.

К тому моменту, Юра уже полностью проснулся и стал доставать из кладовки, заваленной порнографическими журналами, какие-то коробки с образцами товара, проспекты и прочие средства охмурения с торговым знаком "AmWay".

Всё, что он рассказывал, я уже приблизительно проходил на собрании дистрибьюторов продукции"Herbolife".

Коротко говоря, если я прикуплю коробку с их хозяйственными товарами, то меня зачислят, обучат… И очень скоро я начну зарабатывать большие деньги!

По суетливой настойчивости новоиспечённого дистрибьютора я понял, что Юра уже на Пути к Американской Мечте. И ему теперь нужны покупатели.

Я вяло, чтобы не обидеть товарища, спрашивал, что же требуется от меня? Оказалось, что рекомендуется не только покупать и продавать как можно больше, но и посещать собрания-консультации, где меня будут обучать новому коммерческому ремеслу.

Юра гарантировал мне успех и достаточно глубокое чувство материального удовлетворения. Аргументировал Юрий свои прогнозы тем, что я могу хоть как-то разговаривать на местном языке. А так же, как и он, - не люблю работать на стройках. С последним замечанием я живо согласился, и обещал обдумать его предложение. Юра настаивал принять участие в вечерних занятиях уже сегодня. Якобы там, я смогу узнать много интересного.

Я сослался на озабоченность жилищным вопросом, но обещал посетить школу в ближайшем будущем. На всякий случай, я поинтересовался о составе прихожан в их бизнес школе. Не успел я пояснить, что меня сейчас больше интересует доля женского участия в их движении, как он отрапортовал мне о подавляющем и активном большинстве сынов Давида…

Славку я надеялся найти на прежнем месте, в доме бабушки Марии. Решил пройтись пешком. Ориентиром был Brooklyn College с его стадионом. Я пошел по HWY, King's забегая по пути в некоторые магазины. Позвонил с уличного телефона. Славка был дома, но предупредил: через часок отправится в Нью-Йорк. Я попросил дождаться меня. Поездом сабвэя ехать туда было неудобно, да и хотелось прогуляться. По King's HWY дошёл до Bedford Ave. и свернул в сторону Brooklyn College. Прогулка заняла около часа. Славка был дома один. Его хозяйка по срочному выехала в Канаду к заболевшей сестре. Таким образом, вопрос о временном ночлеге молчаливо, автоматически решился.

Я тут же дозвонился к Оноде на службу и предупредил о своей чрезвычайной занятости и невозможности встретиться сегодня. Онода просил меня не исчезать совсем и быть осторожным. Напомнил мне о вездесущем Сатане! Я обещал ему быть бдительным, как советский разведчик.

Славка, тем временем, паковал сумку одежно-обувными подарками. Поинтересовался моими успехами в лагерном хасидском движении. Я коротко доложил.

Тогда он перешёл к своим проблемам. Стал жаловаться на местную бюрократию, с которой он столкнулся в процессе оформления денежного пособия (welfare). Сетовал на то, как много времени ему приходится торчать в казённых местах, будучи плотно окруженным чёрным угнетённым большинством. Просил помочь заполнить казённые бумаги на предоставление статуса постоянного жителя, то бишь, Green Card. Я охотно приобщился к этому историческому событию.

Вещи он собирал, чтобы с оказией, отправить родственникам на Украину. Оказалось, бабушке сюда позвонил какой-то лётчик гражданской авиации, работающий на линии Киев-Нью-Йорк. Бабушка отсутствовала, и он разговорился со Славкой. Договорились, что он доставит на Украину передачу.

Я решил присоединиться к этой случайной авиа-оказии и начал строчить письмо домой.

В сабвэй занырнули на конечной станции Flatbush Ave.- Brooklyn College и оказались в подземном филиале Африки.

Белобрысый Славка со спортивной сумкой и я, дописывающий своё письмо в ожидании поезда, выглядели в этой шахте, более противоестественно, чем парочка влюблённых гомиков где-нибудь в Центральном парке.

В поезде я продолжал строчить письмо, мысленно восхваляя исправно работающие кондиционеры, прохладно разбавляющие едкий замес запахов особого пота и дешёвой парфюмерии. До станции Atlantic Avе., где был переход на несколько других линий, мы оставались заблудившимися белыми пассажирами.

На Атлантик авеню мы перешли на другую линию и заехали куда-то на середину Манхэттена. Адрес был у Славки и я не вникал в процесс поиска. Пройдя пешком пару кварталов, мы отыскали нужный отель. Это оказалась старая гостиница в хорошем районе.

Молодые барышни, дежурившие на приёме, служебно улыбнувшись, поинтересовались, чего мы желаем. Я назвал номер комнаты и имя. Они подсказали нам, как туда пройти.

На этаже, отыскивая нужный номер, я обратился за подсказкой к тёте-уборщице, но она пше-не-разумела. Спросил, понимает ли она по-русски, и полька ответила: паны пилоты мешкают в палате такой-то.

Пан Иван был на месте и приветливо встречал нас. После знакомства перешли к обсуждению вопроса о передаче родственникам гуманитарной помощи. Попутно, я попросил его отправить из Киева пару писем. Всё легко решилось.

Затем лётчик поинтересовался нашей жизнью, особенно трудовой. Тема эта показалась мне малоинтересной, и я спросил: на чёрта ему это надо? Пожилой земляк стал жаловаться, что летать, в общем-то, нравится, однако, платят за это мало. В прошлый месяц, за три рейса Киев - Нью-Йорк он, якобы, получил чистыми не более 20 долларов. (лето 1993 года.)

Врёт, - подумал я, и посоветовал чаще брать передачи на Украину. Вот сегодня, только у нас взяв сумку и письма, он получил на месте свою месячную украинскую зарплату.

В принципе, летчик-земляк одобрял регулярное сотрудничество с нами, но вместо обсуждения деталей неожиданно перешёл к проблемам украинского бизнеса. Он начал жаловаться, что никто в Нью-Йорке не желает покупать Советское шампанское… Дешевле уже даром, не везти же обратно в Киев?

   - А по какой цене ты хочешь продать советское полусладкое удовольствие?

   - По десять долларов прошу, - застенчиво признался пилот украинских авиалиний.

   - Ну и напрасно просишь, вряд ли кто купит, - грубовато приземлил летчика Славка, - на Брайтон Бич такое можно и за шесть купить.

По реакции соотечественника было видно, что он и без наших советов хорошо знал, что и почём можно продать и купить на Брайтон Бич.

И вообще, мне показалось каким-то недоразумением, что для работников украинской гражданской авиации бронируют гостиничные номера где-то в центре Нью-Йорка. Ни шампанское продать, ни поговорить по-человечески. Вокруг бетонно-стеклянные джунгли и чужая суета. Неужели администрация и профсоюз не знают, что в Бруклине есть более подходящие районы для отдыха членов экипажей? На Брайтон Бич украинские пилоты могли бы расслабиться на пляже. И контрабандное сало с полусладким шампанским… если не продать, то обменять… на кокаин.

Пришлось пойти навстречу его пожеланиям: купить бутылку шампанского за десять долларов, и, здесь же в номере раскупорить её.

В процессе распития, я поинтересовался, почему в Киеве в кассах украинских авиалиний нам отказали в продаже билетов до Нью-Йорка в один конец? Только туда и обратно… Лётчик не мог объяснить почему. Вероятно, по той же причине, по которой и Советское шампанское упёрто, хочется продать за 10, хотя реально оно едва за 6 продается.

Расстались тепло. Лётчик обещал всё сделать, как договорились. Клялся позвонить, когда будет здесь в следующий раз.

Остаток дня и вечер прогуляли в Нью-Йорке.

Ночевать в комнате Славки оказалось очень жарко. Единственное удобство, которому я был благодарен - душ.

Утром Славка предложил посетить панель и, при возможности, поработать немного.

Заехали на перекрёсток Lynch и Bedford. Угрюмое сборище трудовых резервов с поразительным постоянством поджидало работодателей. Вливаться в их нестройные ряды не очень-то хотелось. Да и нужды особой не было. Но и бездельничать уже который день - занятие тоже не самое лучшее. Я пригласил Славку зайти к тёте Изе.

Там тоже ничего не изменилось. Кантора работала.

На удивление, тётя Изя узнала меня и даже спросила, почему я не в лагере? Ответил, что не согласился на обрезание. Она приняла мое короткое объяснение всерьез, но вопросов задавать не стала. Поспешила предложить работёнку, которую никто не хотел брать. Мы согласились. Изя вручила адрес, позвонила заказчику и сообщила о нашем скором прибытии. Деньги за услугу не спросила, вероятно, я стал у неё почетным клиентом.

Указанный адрес был в этом же районе - Вильямсбург. Приняла нас женщина средних лет, одетая в соответствии с предписаниями религии. Остриженная голова (не могу утверждать, но так говорят знатоки) прикрыта косынкой или париком, в зависимости от ситуации… и длинная юбка. Изъяснялась она школьным правильным, но неуверенным английским.

Выслушав моё представление, кто мы и зачем, она осторожно, как учитель вечерней школы, сделала замечание по поводу некоторых оборотов в моей речи, признав это излишне грубоватыми. Я ответил ей, что так говорят в Бруклине. Она призналась, что лишь неделю назад прилетела сюда из Израиля. И до этого никогда не бывала в США. Язык изучила дома.

Что же касается работы, в этом доме, то здесь она пока не хозяйка. Но насколько ей было известно, требовалось сорвать и вынести старый линолеум в одной из комнат.

Совместными усилиями отыскали в квартире подходящий для этого инструмент. Уединились со Славкой в прохладной комнате.

Линолеум оказался старым и хрупким, а самое неприятное то, что он был крепко приклеен к полу. С ковыряниями и разговорами мы провозились около трёх часов. Я рапортовал хозяйке о выполненной работе и пожелал получить оплату. В ответ пришлось выслушать, что этими вопросами ведает хозяин. Без него она ничего не может поделать.

Пришлось объяснять, что такая работа здесь обычно оценивается минимум пять долларов за час. И речь идет о каких-то 30 долларах, которые она может выплатить и самостоятельно.

Она всё же усомнилась в моём совете и позвонила кому-то. Поговорив на своем языке, она решилась заплатить нам на двоих 25 долларов.

   - Вы что звонили в Израиль, чтобы определить размер оплаты?  - спросил я.

Она смутилась, что-то пробубнила непонятное и просила подождать минутку. Вскоре, вынесла из другой комнаты ровно 30 долларов и, молча, вручила их. На том и расстались.

Вечером мы вернулись в дом на Glenwood. К нашему удовольствию, хозяйка ещё не прибыла из Канады, и мы пока могли пользоваться её гостеприимным домом.

Пиво было холодным, но это мало помогало. Все комнаты, кроме подвальных, были невыносимо душными. Кондиционер находился в той части дома, где проживала хозяйка. Мы не хотели злоупотреблять её гостеприимством и проникать на хозяйское пространство.

Кто-то позвонил. Трубку поднял Слава. Оказалось, это Юрий хочет меня. Я ответил. После неуверенных упрёков в том, что я исчез и не навещаю его и бизнес-школу (как будто я уже знал, где они заседают), он перешёл к делу. А дело его было до скучного старо: "Не займешь ли три сотни для развития перспективного дела?"

Отказать ему я не мог. В первую неделю, подрабатывая на случайных работах, мы должны были вернуть Славке какую-то сумму, потраченную нами на аренду жилья. И Юра подбрасывал нам на текущие расходы. Мы с земляком оставались его должниками и по сей день.

Договорились, что он подъедет к нам. Я прихватил деньги, и мы вышли во двор, присели на крыльце.

Это была тихая улочка Гленвуд. Через дорогу, напротив нашего дома располагалась прикрытая на летние каникулы школа. Мимо нас по тротуару проходили исключительно чёрные праздные обитатели Бруклина. Неподалёку находилась Флэтбуш авеню - центральная улица чёрного района. Было часов десять вечера. Душно, где-то рядом назойливо бухтела рэп музня.

Юра подъехал к дому на машине с тремя приятелями. Они были выряжены не по погоде: в костюмы и галстуки, - прямо из вечерней школы AmWay.

Поздоровавшись, Юра снова отметил, как много я теряю, игнорируя предложение присоединиться к их бизнесу. Я обещал подумать об этом, и поторопился перейти к вопросу, с которым он приехал.

Предложив ему 250 долларов, я выразил надежду на их возвращение в обозримом будущем. Судя по реакции нарядно одетых русских джентльменов, они не ожидали, что Юра решит этот денежный вопрос так легко и быстро.

Деньги из моих шорт перешли в Юрин костюм. Товарищи дружно напомнили, что они все ужасно спешат на какую-то очень важную встречу. На этом мы и расстались.

Возвращаться в душный дом не хотелось. Мы сидели на ступеньках, Славка интересовался: какого хрена эти ребята разъезжают на дешёвой машине, выряженные во фраки и с надутыми щеками? В такую жару!

Я ответил, что они хотят выглядеть важными и преуспевающими, а для этого им нужны были деньги.

Ночью спалось плохо. А утром ни ему, ни мне не захотелось предпринимать какие-либо шаги к трудоустройству.

Славка, зная мою слабость гулять в Нью-Йорке, предложил отправиться туда и посетить одно место, где он должен подать некоторые бумаги для оформления пособия.

Мы отыскали нужный казённый дом в Нью-Йорке в районе East Village. Вошли, на первом этаже определили по указателю номер нужного нам кабинета. Поднимаясь туда на лифте, мы удивились, как похабно расписана кабина лифта “писателями и художниками”, посещающими этот дом. Настенные росписи гармонично сочетались с устойчивым запахом. Мы выскочили из лифта на нужном этаже и оказались в окружении носителей этих запахов. И чиновники в приемной, и ходоки-просители в зале ожидания - были тёмных цветов. На всём здесь был липкий несмываемый отпечаток их каждодневного и многочисленного присутствия. Мы почувствовали себя непрошеными гостями-нахлебниками. Быстро выяснили, кому можно подать копию договора аренды жилого помещения, вручили эти бумаги клерку в приёмной и сбежали.

Проходя неподалеку от гостиницы New Yorker, мы зашли и туда. Онода оказался на службе. А я, как всегда, вовремя посетил его. Он поинтересовался о моём приятеле, но я не мог ничем порадовать Оноду, зная Славку как человека, занятого исключительно вопросами пособий.

Но Онода выразил надежду на его духовное исцеление. Со слов Оноды, своевременность моего появления в том, что сегодня или завтра в их загородном лагере отдыха будет проходить грандиозное мероприятие с участием многочисленных гостей из разных стран.

   Однажды я и мой земляк уже отдыхали в этом лагере. Нас пригласили туда на выходные дни. Как оказалось, это действительно живописное место в горах. Где-то час езды от Нью-Йорка. Охотно приняв приглашение, после часовой автомобильной прогулки по штату Нью-Йорк, оказались в загородном центре охмурения потенциальных членов Семьи.

Перед началом обещанного отдыха нам пояснили, что главным и обязательным условием вступления в Семью является глубокое изучение принципов.

Методика их изучения предполагает три курса.

Первый вступительный курс рассчитан на двухдневную программу лекций и дискуссий в условиях изоляции от внешнего мира. Для этих целей лагерь отдыха и был приспособлен.

Тот двухдневный курс оставил у меня приятное впечатление о природе штата Нью-Йорк и головную боль от интенсивного промывания моих советско-христианских мозгов.

В течение двух дней перерывы делались лишь для приёма пищи и ночного сна. Лекции читались на английском языке с применением различных наглядных пособий, схем, фильмов и прочих методических средств. В мои обязанности входило переводить всё услышанное и понятое своему земляку. Уже к вечеру первого дня я перестал воспринимать поток словесной любви и всеобщего человеческого единения. Мой тихий перевод для соседа по парте перерос в планирование дел насущных… и анекдоты.

По окончанию первого курса нас поздравили и выразили надежду, что вскоре мы вернёмся в аудиторию для прохождения второго курса занятий. Программа, которая рассчитана на 21 учебный световой день!

Я осторожно поинтересовался продолжительностью третьего, заключительного, курса. И когда узнал, что последний этап обучения рассчитан на три месяца занятий - в особых условиях изоляции - мысленно объявил себе академический отпуск.

Теперь Онода приглашал меня и моего приятеля посетить этот же лагерь просто отдыха ради. Зазывал он так улыбчиво и ласково… А Славке было так любопытно… что отказать им было трудно.

Мы спустились в подземное кафе и взяли там чего-нибудь выпить. Я попытался сослаться на неготовность к такой поездке, но Онода, выслушав мои неубедительные причины, просил подождать его здесь, и куда-то ушёл.

Пока мы оставались одни, Славик поинтересовался: в чём мои сомнения? Если там горы, озеро, питание и ночлег? На его взгляд, это то, что надо для проведения выходных дней. Я очень сомневался.

Онода вернулся с пакетом, из которого выложил для демонстрации полотенце, зубную щётку и прочие мелочи.

Я, в знак своего согласия, спросил, когда и откуда отправление. Онода тут же воспользовался телефоном и переговорил с кем-то о предстоящем выезде. К моему облегчению выяснилось, что выезд состоится не сегодня, как полагал Онода, а в субботу, то бишь - завтра.

Онода выдал мне записку с адресом и телефоном бруклинского отделения Церкви Единения, а также имя ответственного руководителя и пароль. Вручил мне пакет с полотенцами и выразил уверенность увидеть меня через пару дней в лагере отдыха. Я пообещал ему.

Вечером того же дня, когда мы были уже в Бруклине, я обнаружил, что указанный в адресе дом - совсем рядом с местом, где жил Славка.

Выйдя прогуляться, мы решили отыскать это место. Где-то на пересечении Foster Avе и Roger Avе мы нашли обычный двухэтажный дом с гаражом во дворе. Постучали в дверь, но в ответ - никакой реакции. У крыльца соседнего дома заседала компания с пивом. И я спросил: не знают ли они, кто в этом доме проживает?

Мой вопрос всех развеселил. Перебивая друг друга, нам сообщили, что в доме живёт бесчисленная интернациональная ненормальная семейка. И если мы постучим в другую дверь - нам обязательно откроют. Возможно, и мы тоже станем членами этой семьи.

На наш звонок открыла молодая корейская девушка. Я спросил её о человеке, имя которого выписал нам Онода. По её реакции понял, что этот товарищ пользуется авторитетом в семье. В данный момент он отсутствовал. И девушка поинтересовалась: по какому вопросу мы хотим его видеть. Пришлось коротко представиться и объяснить цель нашего визита.

Услышав от меня имена уважаемых членов семьи, девушка заговорила со мной более приветливо. К ней присоединилась ещё одна сестрица-корейка, и они выдали нам точное время отъезда.

В субботу утром, как договаривались, мы со Славой пришли в этот дом. Во дворе уже стояли два пассажирских микроавтобуса. На наш звонок в дверь, вышел брат очень чёрного цвета. На вопрос, чем он может помочь, я коротко объяснил, что мы приглашены на выезд в лагерь. Он пропустил нас в дом.

Первой комнатой оказалась просторная гостиная с креслами и телевизором. Мы упали в кресла. Брат был дневальным и совершал утреннюю уборку. Он угостил нас холодной водой и вернулся к своему занятию. Я сидел и посматривал на парня. Почему-то трудно было воспринимать его как члена семейства. Как-то неестественно звучала его речь, без привычной разговорной вульгарщины, без которой не обходятся уличные чёрные ребята. Вместо традиционного холодного баночного пива он принёс нам по стакану простой питьевой воды.

Я лениво гадал про себя: неужто его не волнуют звуки каннибальской музыки, доносящейся с соседней Флэтбуш авеню? И ему не хочется влиться в уличную жизнь? Я не знал его имени и мысленно называл его Патрисом Лумумбой.

Чуть позже по лестнице со второго этажа стали спускаться братья и сёстры. Каждый, заметив двух визитёров, включал для нас улыбку и бегло выражал радость видеть нас. Среди них оказалась уже знакомая мне барышня из Англии. Она тоже узнала меня. По причине своего неамериканского происхождения, либо из-за некоторой настороженности к чужаку со славянским акцентом, она скуповато проявила свою радость нашему появлению. Но всё же, поинтересовалась: как и для чего, я здесь? О себе мне нечего было рассказать, поэтому я спросил:

   - Ты тоже живешь в этом доме?

   - Да, сейчас мы живем здесь. А ты определился с местом жительства?

Меня удивила её осведомленность о моих проблемах. Онода докладывает обо мне.

   - Я пока остановился у этого парня. Здесь рядом на Гленвуд. Надеюсь, скоро что-нибудь подыщу подходящее.

   - У нас таких проблем нет, - уверенно заявила сестра из Англии.

   - У вас особая жизнь, - согласился я, - а у меня обычная, и проблемы тоже.

    - Мы готовы принять в нашу жизнь любого, кто уважает наши принципы и готов изучать их, - подвела итог сестрица, обещав продолжить разговор в лагере.

Когда она оставила нас. Славка, долго молчавший, теперь засыпал меня вопросами:

   - Ты её знаешь? Она предлагает тебе жилье? На каких условиях? У них здесь шо, коммуна?

   Выехали двумя автобусами. Из разговоров я понял, что водителю предстоит сегодня сделать не одну ходку в лагерь.

Из Бруклина в Нью-Йорк переехали через Вильямсбургский мост. На теннисных кортах в East River Park было много игроков, как обычно, в выходные дни. Съехав с моста, мы влились в плотное движение вдоль East River на Север. Среди моих соседей по автобусу никого из знакомых мне не оказалось. Мне не задавали вопросов. Я мог расслабиться и обозревать виды из окна.

Основной состав моих попутчиков составляли корейцы, японцы и представители Латинской Америки. И как исключение: паренек с итальянским именем и внешностью и заблудившийся черный Лумумба. Мы со Славкой - просто гости, туристы.

Своим армейским чутьем я скоро определил, что в нашем автобусе случайно собрались лишь рядовые, ни единого активиста-сержанта. Мы молча ехали. Кто-то дремал, кто-то думал о своём, другие беседовали о чем-то, а Лумумба откровенно радовался музыке, отгородившись наушниками. Никто не призывал петь песни хором и не пытался затеять дискуссий о Всеобщей Любви.

Вскоре стало ясно, что мы направляемся в известный мне лагерь. Когда прибыли на место, там было уже многолюдно. Кроме штатных братьев и сестёр разного ранга и возраста, сегодня здесь было много и гостей, подобных Славке.

Отличить гостей от членов семьи было нетрудно. Впервые прибывшие сюда, восторженно осматривали природные красоты, а братья и сёстры деловито суетились в подготовке мероприятия.

Мне, уже прошедшему здесь первый курс молодого брата, было ясно, что купания в озере вряд ли включены в программу отдыха. А вот лекции будут наверняка, и в изобилии.

Как я и предполагал, без присмотра гости долго не гуляли по лагерю. Хозяева гостеприимно объявили для всех команду: зайти в большое помещение, куда братья стаскивали столы и стулья. Всё уже было готово для лекций.

Лектором оказался достаточно подготовленный брат-просветитель. Говорил он с искренним энтузиазмом, похоже, что сам верил и нам советовал. Я, не вникая в содержание лекции, лениво рассматривал аудиторию собравшихся. Большинство составляли штатные братья и сёстры разных возрастов и национальностей. Все они отличались прилежным, несколько деланным вниманием, многие даже конспектировали. На остроумные примеры, приводимые лектором, члены семьи реагировали дружным восторженным одобрением.

Другая, меньшая и разношерстная часть слушателей реагировала на всё происходящее по-разному. Кто-то с любопытством внимал, другие больше разглядывали. Славка занял удобную позицию выжидания более интересной части программы. Вскоре, он задремал, как на вокзале. Барышня, сидевшая по соседству с нами, напялила наушники и настроилась на другую волну. Вероятно, Сlassic rock.

Лекция оказалось затяжной, что для меня не было неожиданностью. Сонный Славка начал бухтеть по поводу обещанных обедов и прочих развлечений.

Перерыв на обед, всё же, сделали. Перед тем, как подпустить нас к кормушке, объявили о следующем послеобеденном - мероприятии.

После обеда организаторы ловко разделили нас на небольшие группки. В каждой такой был брат-руководитель с опытом охмурения. Группы разошлись по лагерю и в узких дружеских кружках занялись духовными беседами.

Я попал в интернациональную группу, которую курировал молодой симпатичный парниша американец. Славу увели в другой коллектив.

Наша компания расположилась в тени на камешках, и мы начали со знакомства. Куратор коротко рассказал о себе и предложил каждому, по очереди, поведать о себе и своих духовных исканиях.

Из коротких докладов я понял, что большая половина нашей группы - это члены Семьи. Кроме своего имени и выражения любви к Истинным Родителям, им и сообщить-то больше нечего. Никакой личной жизни.

Другая половина группы тактично и однообразно заявила о своем прозрении, одобрении и присоединении.

Когда подошла моя очередь рассказать о себе, одноклассники уже не ожидали услышать что-либо новое.

Тот факт, что я прилетел сюда из зоны Чернобыля со своим атеистическим мировоззрением несколько расшевелил внимание группы. А когда я начал рассказывать о своих пожеланиях; найти место под американским солнцем, или хотя бы посмотреть, заработать и улучшить свой английский, куратор поспешил перехватить инициативу и направить беседу в нужное русло.

    - А как же Бог!? Ты ни слова не сказал о любви к Богу и ближнему! - напомнил он.

   - Если вы имеете в виду мое вероисповедание, то над этим я даже не задумывался. Полагаю, что верить можно и самостоятельно, не причисляя себя ни к какой церкви. Просто иметь своё такое чувство. Что до любви к Богу, то я верю в постоянное и вездесущее участие в нашей жизни того, что принято называть Богом. И я уважаю это. В своём отношении к ближнему я способен на уважение. Особенно, если это взаимно. Нет взаимного понимания - не может быть и любви. Откуда взяться любви к ближнему, если между нами недоразумения и полное непонимание. А ведь такого в реальной жизни, к сожалению, немало. Но я стараюсь понять ближнего. И, по возможности, полюбить…

   - Стоп, стоп, парень! - остановил мое сумбурное выступление куратор, поняв, что благодарений в адрес преподобного Отца от меня не последует.

Выглядел он озадаченным и, видимо, уже поставил мне диагноз: "тяжелобольной и серьезно заблудший", лечением которого надо заниматься отдельно.

Наставник как-то непоследовательно изменил тему урока, забыв о знакомстве с двумя оставшимися воспитанниками. Рассеяно перешёл к другой теме, нетактично проигнорировав кого-то, обратившегося ко мне с вопросом. Но не успел наш учитель восстановить процесс духовного воспитания, как его урок снова прервали.

Собрат привёл в нашу группу глухонемого гостя Славку. При знакомстве с ним смогли выяснить лишь то, что его притащил сюда я. И он хотел бы обучаться, в одном классе со мной.

На неожиданное предложение зачислить в наш класс ещё одного советского гостя, наш куратор посетовал: что ему и с одним хлопот хватает.

Глядя на их непедагогичные споры, я наблюдал их любовь к ближнему и думал про себя: эти ребята считают достаточным изучить кем-то впаренные им принципы, чтобы рядиться в учителя. Пытаются кому-то промыть мозги.

После коротких препирательств, начинающие миссионеры решили оставить Славку в нашей, окончательно парализованной в педагогическом смысле, группе.

Пока наставник пытался вернуть интерес группы к Божественным Принципам, Славка, уже абсолютно уверенный, что здесь никто не понимает русского языка, стал упрекать меня. Якобы, по моей вине он оказался на каком-то идиотском сборище. Возмущённо требовал от меня обещанного отдыха. Выражался он довольно сочно и энергично.

После бесед и размышлений о Боге, объявили команду - "на хозяйственные работы". Пока мы знакомились друг с другом, для каждой группы уже определили объём работ. Пребывание в лагере отдыха тщательно планировалось, от нас лишь требовалось быть послушными.

Работы, в основном, заключались в подготовке домиков для проживания. Подметали, чистили, мыли, перетаскивали кровати и матрацы. Заняло всё это не более часа. Однако, Славка стал всерьёз обвинять меня в умышленном вовлечении его в коммунальный дурдом, и заявил о своём отъезде при первой возможности.

Наконец, после полного обустройства лагеря к проживанию гостей, объявили о спортивно-развлекательной программе. И снова нас стали делить. Теперь, на волейбольные команды.

Мы поспешили к озеру. Там удалились от берега по деревянному мостику на квадратную деревянную платформу и с неё занырнули. Вода была чистой и тёплой. После плавания, мы разлеглись на тёплой деревянной платформе. Но не успели расслабится. К нашим именинам сердца шумно присоединилась группка молодых братьев и сестёр. К счастью, ребята оказались хорошими. Нас не доставали, а сразу же бросились в воду.

Среди них объявился и один русский - Виталий. Онода когда-то упоминал мне о нём.

Похоже, он частенько бывал в лагере и со многими братьями был хорошо знаком. Он советовал нам не воспринимать всерьёз религиозно-идеологическую нагрузку, а радоваться приятному.

Вечером, после ужина, Слава заметил какое-то движение вокруг микроавтобуса, на котором нас привезли. Он потащил меня выяснять, нельзя ли ему сегодня же вернуться в Бруклин?

И действительно, наш водитель собирался отъезжать в Бруклин с тремя пассажирами. Как он объяснил, взять дополнительных пассажиров без ведома старшего брата он не может. Всё строго контролировалось. Как в «Отеле Калифорния».

Вскоре возник старший корейский брат, ответственный за мероприятие. Им оказался тот самый представитель бруклинской семьи, записку к которому мне вручал Онода.

Ссылки на хорошо известного брата Оноду, заметно расположили его ко мне. Он вполне доброжелательно выслушал мою просьбу доставить Славку домой.

Однако он поинтересовался причиной досрочного отъезда. Мне это не понравилось. Возникло желание “полезть в бутылку” и заявить, что это уж не его дело. Ситуация не позволяла. Пришлось на месте сочинить благовидный предлог.

Моя короткая история о том, как Славик, позвонив домой, узнал, что его хозяйка - пожилая одинокая женщина - вдруг приболела. И просит приехать присмотреть за ней… Все это положительно тронуло слушателей. Старший брат дал добро на отбытие Славки.

Тот хмуро уехал, не попрощавшись.

Остаток вечера прошел в лекциях и песнопениях.

Немолодая женщина, родом из какой-то латиноамериканской банановой республики, используя весь свой запас английских слов, пылко советовала мне уединиться перед сном и помолиться вслух. С её слов, она когда-то приехала в страну с большими планами. Планы свои не реализовала, но с Богом сблизилась, чего и мне желала.

В домике, в котором мне предоставили спальное место, расположились ещё четверо братьев. Один из них оказался моим "одноклассником".

Он не нашёл ничего интереснее, как рассказать своим соседям по ночлежке о моих безбожных туристических намерениях. Заснул я под непрерывный поток душеспасительных советов, сыпавшихся в мой адрес из темноты со всех спальных мест.

Следующий день - по распорядку: до завтрака утреннее собрание с лекцией на тему совершенно беспредметную. В перерыве ко мне “заехал” лектор, с наигранной случайностью и праздностью спросив:

   - Как поживаешь, парень?

   - Не так уж плохо, - вежливо ответил я.

   - Как тебе здесь нравится? – продолжал рассматривать меня лектор.

   - Нравится. Особенно озеро, - дал я понять, что не стоит тратить на меня время.

   - А ты откуда, парень? – не отставал лектор.

   - Из Бруклина, - честно ответил я. 

Как будто ты не знаешь! - подумал я.

   - Нет, в Америку откуда ты приехал? – копал учитель.

   - Русский, - ответил я, не вдаваясь в административно-территориальные подробности.

   - Действительно?! - наигранно удивился лектор, - ну и как тебе наша идея?

   - Я пока затрудняюсь судить о вашей идее. Но вижу: многие люди вокруг этого нашли своё место под солнцем. Если они действительно счастливы, то это здорово, - уклончиво ответил я.

    - Конечно же, они счастливы. Все эти люди обрели новую, истинную, семью и смысл жизни, - завёлся лектор, почуяв иронию в моём ответе.

   - Возможно это так. Только какая необходимость утверждать, что Преподобный Отец - Мессия, Господь Второго Пришествия? Такое утверждение, по-моему, излишне и преждевременно.

    - А вот время покажет! - пообещал мне лектор. - А что тебе самому нравится у нас, кроме озера? Как тебе, всё-таки, наша идея? - не унимался зануда-лектор.

   - Ну, я должен вам объяснить, что русские по-своему воспринимают идеи о всеобщем счастье.

   - Объясни! – явно заинтересовался он.

   - Там, откуда я прибыл, людям с самого рождения вдалбливали Единственно Верную Идею, гарантирующую всеобщее счастье на Земле. Методы внедрения этой идеи, и воспитания - самые разные. Лагеря применялись также широко, и не только летние. Многих сомневающихся просто уничтожили физически, а многих, просто достали по жизни! Поэтому, у нас теперь несколько настороженное отношение ко всему Единственно Верному. Вы уж извините. Сомнение заложено в нас генетически, во всяком случае, таково моё личное восприятие. Возможно, с новым поколением, поколением пепси-колы, будет легче иметь дело.

    - Очень интересно! Я всё-таки, надеюсь, ты пока остаешься с нами? - оптимистично и осторожно закончил он беседу и оставил меня в покое.

Лекции о всеобщей любви разбавлялись закусками, купанием в озере и хоровым пением.

Перешли к художественной самодеятельности. Кто-то из массовиков-затейников свёл меня с соотечественником Виталием и настоятельно попросил подготовить и исполнить для всех что-нибудь русское. Озадачили!

Посовещавшись с ним, мы остановились на мудрой народной песне, про милого, отъезжающего в край далекий… Который, при всём своём желании, не может взять с собой подругу… По многим причинам...

Совместными усилиями вспомнили слова песни и подтвердили свою готовность выступить с номером.

Песни и танцы, представляемые людьми разных национальностей, даже в любительском исполнении вызвали у всех присутствующих живой интерес. Эти, очень различные, музыкальные и танцевальные представления здорово иллюстрировали колорит собравшихся здесь национальностей. Аудитория зрителей значительно возросла по сравнению с лекционной. Присутствовал даже весь обслуживающий персонал с кухни, освобожденный от лекций.

Объявили о нашем русском номере. Мы, выйдя на сцену, сочли необходимым сделать паузу-вступление. Большая часть предшествующих выступлений была так весела, что выплеснуть на зрителей нашу песню-грусть без предупреждения - было бы просто нетактично.

Мы коротко объяснили, что хотим, по мере своих способностей, исполнить старую народную, русскую песню о проблематичных человеческих отношениях.

Публика притихла. К чужим проблемам в этой стране относятся настороженно. Своих достаточно!

Почувствовав, что наступил подходящий момент, мы одним духом, как по стакану водки хлобыстнули, пропели-выплеснули эту грусть.

Возникла короткая пауза всеобщего внимания, любопытства и недоумения. Эмоциональное содержание нашего выступления не вписывалось в общий праздник лицемерного счастья, радости и гармонии.

Мы закончили. Присутствующие какой-то момент сохраняли тишину недоумения. Затем дружно зааплодировали, как впрочем, и всем другим выступавшим до нас.

После аплодисментов, сразу несколько человек просили нас подробнее рассказать, о чём была эта грустная песня?

По каким таким причинам, герой народной песни не может взять с собой в край далёкий любимую гёрлфренд?

Наш совместный комментарий, похоже, тронул каждого в какой-то степени. Они внимательно выслушали и снова стали аплодировать. Только теперь уже не по-американски: с выкриками одобрения, а с уважением. Или сочувствием.

Воскресенье. В течение всего дня в лагерь подъезжали люди. Чаще всего - семьи с детьми, приехавшие на своих автомобилях. Многие из них, как члены одной Семьи, в той или иной степени, знали друг друга.

Во время одного из перерывов я встретил жену Оноды с детьми. И заметил, что она хочет о чём-то поговорить со мной. Сразу после обмена приветствиями она выключила свою улыбку и перешла к вопросу, который её волновал:

   - Сергей! Это правда, что ты сравниваешь нашу Семью и Идею с тоталитарными коммунистическими режимами!? А наш чудный лагерь сравнил с ГУЛагом?

Свой вопрос она выплеснула мне так эмоционально, что это привлекло внимание ещё одной женщины, находившейся рядом. Мне так не хотелось затевать какие-либо дискуссии с двумя многодетными женщинами дмохозяйками! Тем более, что одна из них еще и очень беременна.

   - Нет, я лишь говорил, что мне, недавно прибывшему в вашу страну из общества, где всегда насаждались культ личности и авторитарные отношения, трудно принять на веру какую-либо идею и полюбить какого-либо вождя или Истинного Отца. Я полон сомнений и не скрываю этого. Учтите, что я всего полтора месяца в этой стране, и мне необходимо какое-то время, чтобы осмыслить происходящее вокруг меня.

Судя по реакции, мне удалось успокоить беременную женщину и вызвать понимание у случайной участницы. Они сочувственно выразили надежды на моё скорое исцеление и счастливое приобщение к новой жизни.

Я вспомнил о сбежавшем отсюда Славке и почувствовал себя мудаком.

Остаток дня меня больше всего интересовало время отъезда из лагеря. После разговора с женой Оноды осталось ощущение вины и казалось, что за мной постоянно наблюдают. Разговаривать больше ни с кем не хотелось.

До встречи с женой Оноды, я наблюдал как в перерывах между лекциями, вместо того, чтобы купаться в озере, молодые активисты окружали лектора и терзали его дополнительными вопросами. Тогда мне ещё хотелось приблизиться к ним и послушать: что же волнует этих странных ребят. Теперь же я не рад был, когда ко мне обратилась знакомая англичанка и тоже поинтересовалась, как мне всё это нравится?

Я был сдержан в своих оценках, Она заметила мою неразговорчивость и сменила тему:

   - Решил ли ты свой вопрос с жильём?

   - Надеюсь, что скоро решу.

   - Ты уже был в нашем доме в Бруклине. Если тебе негде остановиться, ты можешь поехать к нам.

   - Спасибо, я собираюсь ехать с вами, но думаю: мне есть, где переночевать сегодня.

Разговора по душам не получилось.

Многие, кто приехал в лагерь с детьми, уже разъезжались по домам. Основная же коммуна, как будто и не собирались возвращаться.

Шумные и бестолковые сборы начались, когда уже темнело. Я невесело подумал о том, что в Бруклин мы вернёмся к часам 11 вечера, и если хозяйка Славки будет дома, у меня могут возникнуть проблемы с ночлегом.

В дороге, мои новые знакомые братья и сёстры задавали мне немало разных вопросов. Но я, по возможности, обращал всё в шутки.

Подъезжая к Нью-Йорку, они снова поинтересовались, где я собираюсь ночевать. Осведомленность о моих текущих делах уже не удивляла меня. Мои шутки о более чем тёплой погоде и возможной ночевке под звездами только разжигали их любопытство. Уже в Нью-Йорке, они указывали мне на встречающихся чёрных бродяг - обитателей улиц и парков, и назидательно советовали отказаться от опасных экспериментов. Об этих несчастных бездомных братьях попутчики пренебрежительно отзывались, как о Bad spirit men, то бишь, как о субъектах безнадёжно опустившихся духовно.

Очень самоуверенные суждения о людях!

К дому бруклинской семьи подъехали поздно. Расставание было нецеремонным. Пока попутчики выгружались из автобуса, я, не обремененный багажом, обещал всем вскоре повидаться и растворился в сумерках улицы.

С уличного телефона позвонил Славке. Тот был дома, но и его хозяйка тоже. Договорились встретиться на улице. Минут через десять мы уже сидели на крыльце и трепались ни о чём.

Я уже подумывал позвонить кому-либо из ребят на East 2-ю улицу или West 9-ю, и ехать туда ночевать. Но неожиданно к нам вышла бабуля Мария - хозяйка дома. Мы не виделись с ней более месяца, и она была не против поболтать.

Бабушка знала о моей командировке в летний лагерь хасидов, и в этой связи, она имела ко мне порцию волнующих её вопросов. Она принимала меня, как только что прибывшего оттуда. Утомлять её объяснениями о перемещениях между лагерями хасидов и муней я не стал.

Пришлось рассказать о пребывании в хасидском лагере. Бабуля ворчливо подвела итог моим познаниям: Трёх недель общения с ними ещё недостаточно, чтобы узнать всю степень их коварства.

Я послушно признал её богатый жизненный опыт. И она гостеприимно пригласила оставаться ночевать в её доме.

Утром мы разбежались по своим делам.

Барахтанье между Бруклином и Нью-Йорком без определенного места жительства и постоянных доходов, уже не соответствовало ни одной из моих целей приезда сюда. Ни должного языкового совершенствования, ни экскурсий по стране, ни заработков...

Мимоходом зашёл в контору, предлагающую быструю и недорогую связь со странами Восточной Европы. Скучающий там польский пан, объяснил: что за один с четвертью доллар за фунт веса, они доставят на Украину посылку или отправят факсом письменное сообщение. Ни то, ни другое меня пока не интересовало. Я собирался уходить, но пан вдруг спросил, не интересует ли меня работа во Флориде?

Интересовала.

Выяснилось, что там у них, якобы, есть работодатели, которые могут обеспечить постоянной работой в сфере общественного питания или гостиничного хозяйства.

Смущало лишь то, что забота пана о моей занятости была небескорыстной. Ему хотелось бы, до моего отъезда к далёкому месту работы, получить с меня плату за его тяжкие хлопоты. Оценивал он свою услугу в 200 долларов, уверяя меня, что зарабатывать я там буду не менее 250 еженедельно.

Я предложил внести поправку в его условия: сначала моё трудоустройство и первая зарплата, а затем - я пересылаю ему вознаграждение за его услугу.

Он обещал подумать. Я тоже. На этом и расстались.

Продвигаясь вдоль полу чёрной Ocean Ave., я неожиданно набрел на сидящего у подъезда знакомого по трудовой панели.

Это был молодой сын Давидов, в детском возрасте завезённый сюда родителями из Молдавии. Мы едва знали друг друга. В большем, и не было необходимости. Я бы прошёл мимо, ограничившись приветствием, но тот оказался, на удивление, приветлив и любопытен. Начал расспрашивать: чем я сейчас занимаюсь, и вообще - был по-одесски прилипчив.

Выяснилось, что где-то срочно нужны работники. О самой работе он неопределенно рассказал, что дело непыльное и простое. Документы не требуются. Оплата - пять долларов в час, еженедельная выплата.

Я взял его телефон, обещал ответить, и побрёл далее.

В доме закарпатских ребяток на East 2-й улице, нашёл только Юру. Он то и был мне нужен. Остальные представители Хустовского района исправно работали в это время на стройках.

Юра же, был озабочен коммерческими вопросами. Встретил он меня серьёзно и начал сразу с дела: решился ли я, наконец, поступать на коммерческую службу в AmWay? И не дождавшись моего ответа, стал перечислять льготы, положенные коммивояжерам этой коммерческой империи. После перечисления льгот, он рассказал мне о последнем бизнес собрании. Передал весь блеск и шик, с которым проходило мероприятие. И, наконец, вытащил из кладовки тот же картонный ящик с товарами народного потребления, дотошно разъясняя мне, чем лучше стиральный порошок от AmWay, в отличие от прочих, продающихся в лавках на каждом углу.

Судя по стиральному порошку и прочим хозяйственным товарам, которые он уже показывал мне неделю назад, продавалось пока недостаточно. Стиральный порошок у Юры я не купил. Поговорить о чем-либо ином не получилось. Спрашивать о своих деньгах я не стал. На этом и расстались.

По King's HWY я прошел на West 9-ю улицу. Войдя в подъезд нашего дома, заметил, что в почтовом ящике есть почта. Кроме казённых извещений для ребят, о необходимости уплатить штрафы за неправильную парковку автомобиля, и прочих рекламных листков, я обнаружил письмо от своего заочного друга из городка St.Petersburg, Флорида.

Посылая ему с этого адреса письмо, я удивил его своим появлением в Бруклине и озадачил вопросами о возможном трудоустройстве во Флориде.

Его скорый ответ удивил меня не менее. Он дал мне бесплатную, письменную консультацию, суть которой сводилась к тому, что иностранцы, прибывшие в США по туристической визе, не имеют права на работу.

Интересно, во сколько бы он оценил подобную консультацию, обратись я к нему в контору как обычный клиент?

Больше вопросов к нему не возникало. Наша связь прервалась.

Я был удивлён, обнаружив почтовое послание от него. Распечатав конверт, я убедился, что ничего не изменилось. В этот раз он прислал мне рекламную листовку, извещающей о предстоящей телепередаче в St.Petersbuurg. Адвокат местной юридической фирмы будет отвечать на вопросы, а с ним, в качестве гостя, примет участие и он сам.

Каждый день американцы выгребают из почтовых ящиков массу подобных листовок, извещающих о супер выгодных распродажах, меню китайских ресторанчиков и прочий рекламный хлам.

Я так понял, что где-то в Питерсбурге сейчас люди получают подобные извещения о предстоящей телепередаче "Человек и Закон", с участием начинающего адвоката.

Одну такую листовку он решил выслать и мне в Бруклин. Спасибо!

Юра из Ростова был дома. Предложение о моём подселении на его место оставалось в силе. Кроме этого, он предложил купить у него за 100 долларов его автомобиль, 8-ми цилиндровый универсал, Ford Vagon Station. Я ограничился обещанием скоро подселиться в их квартиру и посодействовать ему в продаже его прожорливого Форда. Других жильцов квартиры повидать не удалось, но Юра заверял меня, что они будут счастливы моему подселению.

   Этим вечером я задержался в Нью-Йорке. Совсем забыл, что обещал пойти с Юрием на их вечерние бизнес занятия. Договаривались, что после школы мы пойдём к нему, где я останусь ночевать.

Когда я возвращался в Бруклин, было уже поздно. Предполагалось, что Юра уже вернулся домой. Единственной задачей в этой ситуации было то, что я не знал, как объяснить ему свой пропуск занятий.

Он по-юношески серьёзно воспринимал всё, что им втирали на занятиях, и обижался, когда я шутил по поводу его коммерческих начинаний.

Около полуночи я постучал в окно его комнаты. Юра вышел ко мне на улицу наряженный в костюм. Видимо, недавно вернулся. Вид у него был обиженный.

Без всяких предисловий о том, как много я потерял в этот раз, он выразил обиду и разочарование во мне. Оказалось, на этот раз, я непростительно подвёл его. Он обещал кому-то моё появление на занятиях и возможное вступление в их бизнес ряды…

Когда я честно признался, что застрял в Манхэттене и теперь рассчитываю на спальное место в его комнате, Юра расценил моё поведение по отношению к нему, как откровенный эгоизм. Было ясно, что теперь он предоставит мне ночлег только после утомительной порции упреков.

Всё это становилось до тошноты неинтересным. Ночь была и без того липкой и душной. Мне уже не хотелось ни слушать чьи-то нравоучения, ни ночевать в чьей-то комнате. До рассвета оставалось часа четыре. Я решил не злоупотреблять его, и без того, поруганной дружбой, объявил о своём уходе.

Планов на эту ночь и следующий день у меня пока не было. Вспомнил о приглашении на работу и предложении звонить по этому вопросу в любое время.

С первого же телефона и позвонил. Там не спали и сразу узнали меня. На работу следовало быть к семи утра. Где это находится, объяснять он не стал. Договорились, что встретимся в шесть утра на перекрёстке Ocean Ave. и Ave H, недалеко от его дома.

До встречи оставалось около шести часов. Спать совсем не хотелось. Духота стояла утомительная. Фруктовые лавки сворачивали торговлю. В одной такой я успел затовариться всем понемногу: бананы, персики, виноград. Хозяин или управляющий, занятый подсчётами не стал даже взвешивать мой фруктовый набор, а просто назвал какую-то приблизительную сумму, которая вполне устраивала меня. На этом и разошлись.

Многие уличные пожарные гидро краны в Бруклине стояли слегка приоткрытыми. Вода постоянно бежала. И это, как всем казалось, облегчало жару.

Под одним из таких гидро кранов я перемыл свой фруктовый запас и сам искупался по пояс.

Кроме пластикового пакета с фруктами, при мне был школьный портфель-сумка через плечо, в котором я обычно носил всякие необходимые мелочи. Там у меня были почтовые конверты, марки, бумага, записная книжка, ручки.

Решил присесть где-нибудь в освещенном месте и написать письмо. Поклёвывая виноград, я устало плёлся в направлении Brooklyn College, что неподалёку от места нашей утренней встречи.

   За сегодняшний день я отмахал по Нью-Йорку бесчисленное количество миль-часов. Возможно, я бы и подъехал вовремя к Юре, чтобы вместе посетить с ним его пресловутую школу, но уже после пяти вечера меня дёрнуло заглянуть в отель к Оноде. Тому, как всегда, было скучно на дежурстве, и он затеял со мной разговор. В этот вечер у него было ко мне очередное деловое предложение. Он тут же попросил кого-то подменить себя на вахте и увлёк меня в подземное кафе. Объяснить коротко и конкретно своё предложение Онода не мог. Интригующе улыбаясь и дружески похлопывая меня по плечу, он пригласил за столик, заказал у своих сестёр напитки и мороженное, а сам куда-то исчез.

Вернулся с увесистым портфелем. Прежде чем показать мне что-то, Онода поведал историю о том, как он прилетел в Нью-Йорк еще в 70-х годах и начал работать на Семью. О самой работе он обещал рассказать более подробно.

Затем, он, наконец, открыл свой портфель и вытащил кипу картинок с видом Нью-Йорка. Выполнены они были каким-то особым способом, что придавало изображению некоторую объёмность. Картинки мне понравились. Оказалось, работа заключается в уличной торговле этими шедеврами. И не только картинки. Возможен и другой товар, но рекомендовалось начать с этого.

Я поинтересовался ценами. В случае продажи, должен был сдавать Оноде по три доллара за каждую проданную. Продавать рекомендовалось по пять долларов.

Звучало всё это не так уж и плохо. Но я не был настроен на то, чтобы приставать к прохожим и уговаривать их приобрести это. Однако Онода был полон уверенности в успехе дела.

   После наших разговоров с Онодой, я бы еще успел к Юре. Но он настоял на том, чтобы я сегодня же взял несколько штук и попробовал это простое, но прибыльное дело.

Я вышел из отеля на 8-ю авеню с небольшой порцией товара и поспешил раствориться в толпе. Настроения заниматься этим цыганским делом у меня совсем не было. Проснулись амбиции несостоявшегося космонавта. Решил вернуться к Оноде с какими-то выводами обо всем этом минут через 20 и закончить сегодняшний эксперимент. Зашел в кафе рядом с Empire State Building. Там было людно, но тихо. Мне понравилось это место, и я решил пересидеть несколько минут.

Подошёл к стойке бара. Присел на высокий стул. И уложил на стойку пачку картинок.

Дежуривший за стойкой парень был не очень-то занят; трепался с двумя клиентами, попивающими пиво. Только я уселся, он бросил мне дежурное "как поживаешь и чего желаешь". Я пожелал цитрусового сока со льдом.

Подавая мне моё холодное питьё, кивнул на картинки и буркнул, что выглядит симпатично. Я предложил посмотреть. Он не отказался. К просмотру присоединились и двое любителей пива.

Не успел я начать свою торговую песню, как они закончили просмотр и рассказали, что обычно, такими картинками торгуют на улицах японцы и корейцы. И делают это излишне назойливо.

Назойливых я и сам не любил. Решил, что если этим людям уже предлагали подобные картинки, то и нет надобности повторяться. И место, и сок мне понравились.

А вот к Юре, на занятия я безнадёжно опоздал. И уже в который раз.

Возвращаясь к Оноде с товаром, хотелось рассказать ему, что я узнал от первых случайных потенциальных покупателей: о том что его братья-торговцы уже достали весь Нью-Йорк! С 70-х годов пристают к людям!

Но ничего этого я не сказал. На расспросы о моих "успехах" и впечатлениях лишь ответил: время для этого дела - не совсем подходящее. Возможно, в другой раз.

Он согласился, и сделал замечания по моему внешнему виду. Оказывается, моя футболка и шорты выглядят недостаточно представительно для занятия таким важным делом, как уличная торговля.

Он рекомендовал мне в следующий раз одеться поприличней, то бишь, брюки, белая рубашка и галстук.

   - Ну, это уж слишком! - подумал я, и собрался уходить.

Онода спросил, есть ли у меня такая одежда, и, не получив вразумительного ответа, выдал по-братски десять долларов… для приобретения делового костюма.

   Вместо того чтобы обзавестись костюмом (за 10 долларов) и спать дома, как порядочный, я расположился на удобной скамейке под уличным фонарем по соседству со стадионом Бруклин-колледж, и начал строчить письмо.

Хотелось объяснить: почему я уехал из хасидского лагеря и, уже который день, существую без определенного места жительства, чем занимаюсь, и что намерен предпринять в дальнейшем.

Писал об этом часа два. Съел все свои фрукты. Чёрные братья мимоходом предлагали мне чёрных сестриц и кокаин. Я воздерживался, как Спартак.

Когда я усомнился, что всю эту писанину можно будет вместить в один стандартный конверт - закончил своё изложение, упаковал, указал мамин адрес с пометкой "для всех, кому интересно", и прилёг на скамейке.

Качественного сна достичь не удавалось. Освещение было слишком ярким. В соседнем доме монотонно сопели кондиционеры. Мысли не покидали. Было уже около трех часов ночи. По времени и ощущениям я понял, что какое-то время всё же проспал на скамейке.

Умываясь под ближайшим пожарным гидрантом и приходя полностью в сознание, я стал припоминать, что во время моего уличного полусна, мне что-то снилось, или виделось сквозь сон. Надо мной неоднократно бесшумно возникали чёрные тени местных обитателей. Это были кратковременные, осторожные визиты. Губастые посетители, посапывая подобно кондиционерам, осторожно склонялись над спящим туристом и бегло оценивали свою ночную находку. Вероятно, не разглядев во мне ни спящей красавицы, ни какой-либо материальной ценности, они также бесшумно растворялись в ночи, не потревожив мой чуткий сон.

Теперь, волочась как лунатик, со школьным портфелем, я начинал понимать, что всё это мне не снилось. Ночная, бесшумная жизнь действительно шла своим чередом.

Чёрные сёстры молодого и неопределяемого возраста, видя меня, зазывающе сигналили конкретными телодвижениями. Группки ночных "шахтёров", тусующихся по тёмным закоулкам, с любопытством поглядывали на белого туриста с портфельчиком. По их блудливым взглядам нетрудно было предположить об их помыслах.

Я подумал, что мне пора определиться в пространстве и во времени. Иначе здесь меня могут скушать вместе с портфелем.

Я стоял перед перекрестком в ожидании зелёного света. Автомобильного движения не было. Я мог бы перейти улицу на красный свет. Но на другой стороне, мне навстречу, из темноты проявились два негатива. К удивлению, они законопослушно не шли на красный свет, неуклюже топтались на месте, сверкая в сумерках зубами и белками глаз. Они что-то обсуждали. Мелькнула мысль, что я оказался предметом их внимания.

Наконец, можно было перейти дорогу. Я пошёл. Двое же встречных пешеходов замешкались, как бы сомневаясь в направлении. Проходя мимо, я заметил, что они замолчали и бесцеремонно рассмотрели меня. Я почувствовал неладное, но не успел и подумать об опасности, и о том, что можно предпринять в этой ситуации, как услышал за спиной торопливые, крадущиеся шаги. Обернувшись, увидел этих же двоих шахтёров. Только в этот момент их действия уже были целенаправленны. Один из них, явно постарше, гориллобразный, пёр с никелированным пистолетом, направленным на меня. Как только я повернулся к ним, он выплеснул поток булькающих, шлёпающих звуков, из которых я понял, что должен тихо стоять и отдать им свои деньги.

Держатель пистолета выглядел достаточно придурковато и агрессивно. Я не осмелился проигнорировать его приказ. Остановился на месте, озадаченный и перепуганный. Приблизившись, тот с излишним усилием, упёр ствол пистолета в моё левое плечо и, угрожая кончить меня, потребовал деньги. Интонация была такова, словно я когда-то брал у него эти деньги, и теперь отказываюсь возвращать должное!

Я сделал робкую попытку заговорить с ним. Всего лишь сказал, что они ошиблись в субъекте и напали на пустого, заблудшего туриста, у которого нечего взять. Это безобидное замечание подействовало на владельца пистолета как красная тряпка на быка. Он просто взбесился. Вдавил свою металлическую игрушку в мое плечо, и, вытаращив покрасневшие от гнева глазища, зашлёпал губами угрозы, проклятия и требования. Стало ясно, что разговора, с этими остронуждающимися в дозе животными не получится.

Пока я лихорадочно оценивал ситуацию, гадал, насколько опасен большой, никелированный, блестящий пистолет, заряжен ли он или вовсе бутафорский? Тем временем, его молодой молчаливый ассистент уже пристроился сзади меня и приступил к обыску. Сначала он вырвал у меня из руки портфель. Как я понял: именно эта ерундовая вещь привлекла их внимание. Он торопливо вытряхнул на тротуар всё содержимое и приступил к сортировке. Первое, на что он набросился, была записная книжка с телефонами и адресами. Она внешне походила на бумажник. Не рассматривая, он сразу же забрал её. Я снова попытался объяснить, что этого всего лишь блокнот с адресами. Но нервный руководитель операции гневно зарычал на меня: "Don't move!.. " Передо мной стояло блестящее от пота, искаженное гневом и желанием лицо взрослого дегенерата. Безумные, налитые кровью глаза, выражали злобу и обеспокоенность. Его действия были абсолютно непредсказуемыми. Я покорно отказался от какого-либо вмешательства в их поисковый процесс.

Тем временем, молодой тщательно потрошил конверт с письмом. Обследовав, он с досадой бросил его, как ненужный хлам, и приступил к моим карманам. Нащупал в заднем кармане десятку, выданную мне Онодой. Его рука напряглась. Он лихорадочно вывернул карман, прошелестел найденной купюрой. В глазах стерегущего меня старшего, вспыхнула искорка облегчения. Я тоже был искренне рад, что они хоть немножко удовлетворены, и, возможно, подобреют.

Из двух других вывернутых карманов посыпалась мелочь. Молодой начал неловко подбирать с асфальта монетки покрупней. Я стоял с приподнятыми руками, старший так и упирался своим пистолетом в моё плечо. Вокруг на тротуаре были беспорядочно разбросаны мои вещи. Место было достаточно освещённое. Любой наблюдавший за происходящим, мог бы без труда догадаться, что здесь происходит.

Старшему не понравилось, как зазвенела рассыпанная мелочь и как молодой сообщник неловко подбирал это. Он рявкнул в его адрес, и я понял, что это была команда к отходу. Молодой оторвался от тротуара с мелочёвкой и потянулся рукой к моей серебренной цепочке на шее. Старший уже был в нескольких шагах от меня. Он засунул свой пистолет в карман и, удаляясь, свирепо прикрикнул на младшего. Тот, не посмев ослушаться, отказался от своей затеи и побежал за ним. Спустя несколько секунд они скрылись за ближайшим углом. Только мелькнули их чёрные хвосты-тени.

Я остался стаять на месте, не зная: возмущаться или радоваться. Подбирая с тротуара остатки своих вещей, отметил проснувшееся чувство досады. Двое нигеров, так, запросто, поимели меня, а я не посмел даже и пикнуть. Но волна возмущения скоро схлынула. С облегчением и благодарностью осознал факт своей физической целости-невредимости. Могло случиться всякое непоправимое. Мысленно я поблагодарил Оноду за его нелепые десять долларов на костюм, которые и удовлетворили этих полулюдей. Радуясь целости своих рук и ног, я поскакал в места более освещённые.

Сонливость исчезла, мысли беспорядочно прыгали. В этот момент идея о всеобщем равенстве и братстве, казалась мне дикой нелепостью! Ни равным, ни одинаковым с этими человекообразными я себя не чувствовал. Во всяком случае, так кричало моё напуганное подсознание.

Впоследствии, когда я рассказывал о случившемся Оноде и другим местным жителям, все они, как один, поздравляли меня с таким благополучным разрешением уличного конфликта. Как выяснилось из их комментариев, я, оказывается, вёл себя очень мудро. Потому, что позволил грабителям поиметь себя и не препятствовал им завладеть имуществом. Если уж попался в их цепкие объятия, будь послушен и не гневи их. Иначе, они могут нечаянно искалечить или вообще убить. Многие даже советовали мне всегда иметь при себе 5-10 долларов, которые могут спасти жизнь.

Как комментировали эту проблему местные жители, "угнетённое социальной несправедливостью" чёрное большинство Америки, особенно в местах их концентрированного проживания NYC, Brooklyn, Bronx, дружно уверовало в идею о том, что им здесь все очень обязаны. Ссылаясь на историю США, они утверждают, что эта страна построена благодаря исключительно их африканским предкам, которых насильно завезли сюда и использовали как бесплатную рабсилу.

Современные отпрыски убеждены в том, что американское общество теперь в неоплатном долгу перед ними. Размер этого долга пока точно не определён, но они твердо уверены, что, как наследники, имеют полное право на пожизненное и достаточное обеспечение.

Общественные потуги приобщить их к полезному занятию, порой воспринимаются ими как расовое притеснение. Всем своим тёмным видом эти ребята дают понять, что Природа и так достаточно обидно подшутила над ними, а вы еще и на работы нас хотите загнать! Мало вам того, что наши прадеды бесплатно работали?! Не доставайте нас своими запутанными правилами, законами и вытекающими из них обязательствами. Мы не понимаем и не желаем понимать их. Просто платите нам пособия, и не морочьте головы о всяких дефицитах бюджета.

Дети, как основание для дополнительных пособий, рождаются безудержно и запросто. Количественные перемены в семьях в связи с рождением или смертью, трудно контролируемы. Служащим соцобеспечения, порою, легче что-то предоставить просителю, чем проверять или оспаривать.

Фактически, в стране существует ещё одна, чёрная, Америка: со своим языком, культурой, традициями, ценностями. Это не отдельные уличные группки, а многомиллионный чёрный слой американского общества, активно проявляющий своё мировоззрение в музыке, спорте, в манере поведения, одежде. Чёрная, угнетённая Америка танцует под ритмы рэпа и количественно прогрессирует, А белая, стыдясь показаться расистами, терпеливо работает и законопослушно платит налоги. Подобно человеку, подобравшему на улице заблудшую кошечку или собачку. Принёс домой, покормил, обогрел, чему-то обучил. Так животное и осталось у него жить. Но, теперь он должен заботиться о благополучии своего младшего брата. Комплекс "старшего брата" обязывает иногда себе в чем-то отказать, только бы младшему было хорошо. Посмей только не угодить, они такой вой поднимут. Могут и зубы показать, а если надо, и руку кормящую укусят.

Об этом можно молчать, держа в кармане десятку, на всякий чёрный случай, чтобы оставили в живых. А можно и говорить – значит - быть расистом. Но проблема существует и прогрессирует, как об этом не умалчивай.

Так они и живут. Говорят, что мы, независимо от цвета кожи (и запаха) - равны и одинаковы. Только почему-то стараются жить подальше друг от друга. А порой, едва понимают один другого, а то и вовсе не пытаются понять.

Эти двое чёрных ребят не поняли меня. А я, удаляясь от места встречи с ними, сумбурно рассуждая, пытался понять их.

   Оказавшись в безопасном месте, я стал возвращаться в осмысленное состояние. Поинтересовавшись временем, я обнаружил, что часов на руке нет, даже не заметил, как их сняли с меня. Стало ясно, что я пребывал в состоянии эмоционального шока.

Забавная история, у этих часиков. Недели не прошло, как я случайно прикупил их на одной станции сабвэя у двоих чёрных ребят-торговцев. Я ожидал поезда, а они, покрикивая, приглашали купить у них часы… Всего по доллару. Поинтересовался. Оказались дешевые пластиковые электронные китайские. Но время и дату показывают исправно. Купил, и там же на станции надел их, а свои механические, позолоченные "Ракета", Ленинградского часового завода, убрал в сторонку. Ибо они в условиях выполняемых мною работ выглядели вызывающе роскошно, подобно золотому зубу Паниковского.

Короче, одни ребята днём продали мне часы, а другие ночью сняли. И те, и другие - довольны. Я тоже доволен, потому что, мои золотые сохранились. Оставленные где-то в сумке, у Оноды дома хранятся.

На встречу, мой приятель пришёл вовремя и не один, а с пареньком-соседом. Тоже - беженц из Литвы. Так мы, два беженца, один из Молдавии, другой из Литвы и один - просто турист из Украины, запрыгнули в поезд сабвэя и поехали в направлении Манхэттена. О предстоящей работе наш проводник ничего нам не рассказал. Обещал, что на месте мы сами всё узнаем.

Зато, узнав о моем недавнем прибытии из бывшего Союза, завёл разговор о притеснениях, которым подвергаются все евреи, живущие там. Я имел неосторожность заметить, что знаю многих таковых в Одессе и Херсоне, но они вовсе не похожи на жертв притеснений.

Молодой беженец из Молдавии был не по возрасту пузатым, воинственно настроенным защитником избранной нации. Он довольно откровенно выразил мне свою нелюбовь к русским, прошёлся в адрес некоторых национальных героев Германии и России и задиристо призывал меня к дискуссии на затеянную тему. Ожиревший от притеснений беженец всю дорогу не унимался, демонстрировал перед пассажирами поезда свой сионистский онанизм. Он выговаривал мне, словно я был виновником всех бед, пережитых советскими евреями. Невольно слушая этого урода, я подумал, что сам чёрт свёл меня с ним в это утро. Какое-то испытание на терпимость.

   Сошли мы на остановке Broadway, что в Бруклине в районе Williamsburg (не путать с Broadway, что в Нью-Йорке). Улица Бродвэй в Бруклине - неприглядная, грязная, торговая, с гремящими по верху поездами метро.

По этому Бродвэю мы и пошли вниз в сторону Манхэттена. Наш проводник продолжал доказывать мне, что весь мир в безнадёжном долгу перед избранной нацией! Я помалкивал.

Не сворачивая с улицы, мы дошли почти до берега East River. В одном из старых серых трехэтажных домов, по соседству со складами и мастерскими, размещалась контора, которой и требовались работники. У входа уже сидели работнички. Наш проводник объявил, что мы будем работать с ними, и просил объяснить нам обязанности.

   Познакомились. Ребята не спешили вводить меня в суть производственного процесса, но стали осторожненько расспрашивать: кто я, откуда, как долго в Америке, каков мой статус, как с языком и откуда я знаю этого молодого бригадира?

Я понял: им не безразлично с кем придется работать. С явным облегчением они узнали о моих далеко недружеских, но случайных отношениях с приведшим меня бригадиром.

Один из них, - рыжий, с признаками злоупотребления алкоголем, Володя, представился, как турист из Москвы. Но уже с двухгодичным стажем пребывания в Бруклине. Вова выглядел пообразованней, во всяком случае, похитрее, чем двое других его коллег.

Эти двое оказались братьями, якобы, из Ленинграда. Возможно, это было место отбывания последнего срока, где-нибудь в Ленинградской области. Это были неразговорчивые типы с неряшливой внешностью, о которых можно больше узнать, наблюдая за ними, нежели расспрашивая.

Вследствие их пребывания в Америке русская речь украсилась забавными вкраплениями английских звуков американского, нелитературного происхождения. Свою грязненькую внешность они облагородили дешёвыми пиратскими серьгами в ухо. У каждого братана по одной одинаковой серьге. И с песней по жизни...

Что же до работы, которую мне предстояло выполнять, то вся задача сводилась к тому, чтобы как можно больше распространить рекламных листовок.

Крикливо-красочный бумажный хлам призывал всех домохозяек дешево и быстро почистить свои ковры. Им предлагалось, лишь позвонить по указанным телефонам и ребята из конторы в Бруклине всё качественно сделают.

А заведение это, как я узнал, принадлежало нескольким парням из Израиля, проживающим здесь.

В основном, работа конторы заключалась в поисках заказчиков. Чисткой ковров они себя не очень-то утруждали.

Вытащив ковер на тротуар, (благо, место было захолустное, и пешеходы не мешали), его наспех чистили мощным пылесосом. Хозяйка могла бы сделать это и дома. После чистки ковёр сворачивали и грузили в микроавтобус. Микроавтобусы Caravan у них были приличные, совсем новые.

Кроме готовых к возвращению клиентам ковров, в автобус грузились коробки со свежеотпечатанными рекламными листовками. В каждый такой автобус - по бригаде: водитель-бригадир и 3-4 работника. В таком составе они выезжали в заданный сектор и в течение дня действовали, то бишь, распространяли рекламную информацию для домохозяек. И давали работу тем, кто отвечает в этих домах за уборку всякого хлама.

Перед отъездом я был представлен бригадиру. Это был парень арабо-израильской внешности с неизлечимым арабским акцентом. Он попросил записать для него моё полное имя и объявил о начале наших трудовых отношений.

Оплата по окончанию недели, по пять долларов за рабочий час. Остальные условия труда обещали разъяснить в процессе работы. В качестве моего сегодняшнего напарника определили Володю из Москвы.

Так, арабо-израильский водитель-бригадир, два брата-акробата, Володя-москвич и я, по Вильямсбургскому мосту переехали в Манхэттен. Остановились где-то в East Village в Нью-Йорке. Бригадир с какой-то азиатской стервозной строгостью провёл инструктаж, проконтролировал, сколько каждый из нас взял листовок и указал нам дома, в которые мы должны пронести их рекламу. Его инструкции угрожающе напоминали работникам о последствиях ненадлежащего исполнения наших обязанностей.

Мы с Володей направились к одному дому, пара братанов - к другому, что на противоположной стороне улицы.

Двери во всех подъездах, конечно же, закрыты. Или на входе кто-нибудь дежурит.

Войдя в подъезд за первую дверь, где размещались почтовые ящики, мы убедились, что следующая дверь заперта. Нас это не удивило.

Я наивно предложил рассовать листовки по почтовым ящикам. Володя, думая о чём-то своём, флегматично прогнусавил, что так не годится: листовки должны попасть в квартиры. Ибо наша реклама из почтовых ящиков будет просто выброшена в мусор на переработку. Для этих целей, здесь же стояла в углу пластиковая ёмкость, на треть заполненная свеженькими меню из китайских ресторанов и прочей зазывающей печатной продукцией.

Я понятия не имел, каким образом мы сможем пронести рекламу в квартиры дома. Но Володю, похоже, этот вопрос не волновал. Он, сосредоточено сопя, вытаскивал из почтовых ящиков корреспонденцию, которую мог выудить. Разглядывал конверты, перелистывал журналы, если это не представляло для него интереса, то отправлял обратно в ящик, при этом, не особенно заботясь в который. Если же обнаруживал что-нибудь интересное для себя, то по-хозяйски укладывал в свой портфельчик. К его радости, не всякая почтовая доставка, по своим габаритам, проходила в стандартный почтовый ящик, поэтому почтальоны раскладывали такие пакеты и бандерольки на почтовых ящиках, полагая, что каждый адресат возьмет ему предназначенное. Однако Володя пришел раньше этих адресатов. И теперь, не обращая внимания на моё присутствие, он с любопытством рассматривал небольшую бандероль. Прикидывал её на вес, нюхал. Наконец, пришел к выводу, что там нечто из парфюмерной продукции, и стал торопливо распечатывать свёрток. Оказалось мыло, но не простое, судя по запаху и упаковке. Кто-то прислал кому-то маленький душистый подарок. Вова был несколько разочарован обнаруженным, и, ворча себе под нос, всё же принял подарок, отправив его в свой портфель. Обследовав сегодняшнюю почтовую доставку, он деловито взглянул на часы и сделал вывод: "нормально". Затем он нажал сразу несколько кнопок вызова жильцов, откашлялся и приготовился к переговорам. Сначала из одной, а затем ещё из нескольких квартир разными голосами отозвались вопросом "кто там?" В ответ Вова невнятно, но уверенно прогнусавил, что здесь доставка от Federal Express. После короткой паузы, голос пожилой женщины раздражённо ответил, что она не ожидает ничего подобного. Володя не успел придумать продолжение этому диалогу, как разными мужскими и женскими голосами, из динамика захрипели вопросы. И Вова снова для всех объявил о доставке Federal Express. Из общего звукового коктейля можно было расслышать вопросы, сомнение, недоумение, раздражение. Затем, жужжание и металлический щелчок открывающегося замка. Володя прытко толкнул дверь и проскочил в подъезд, пока не передумали. Я - за ним.

В подъезде тихо и чисто. Видно, что здесь тщательно поддерживается порядок. Дом, хотя и не многоэтажный, но с лифтом. Нырнули в кабину лифта и отправились на последний этаж. Лифт, уважаемого возраста, но в хорошем состоянии, без настенных надписей, следов поджогов и мочи. Тихо и безотказно мы поднялись на верхний этаж.

Выйдя на площадку, Вова вытащил порцию листовок и шепотом призвал моё внимание.

   - Смотри, как это надо делать.

Он демонстративно взял одну листовку, кряхтя, нагнулся перед дверью квартиры, просунул листовку в щель между полом и дверью и ловким толчком запустил её в квартиру. Разогнувшись, с покрасневшей физиономией, он предупредил меня, что листовка должна полностью скрыться за дверью. Её не должно быть видно снаружи.

Я не стал расспрашивать, для чего все эти требования, а просто кивнул в знак согласия.

Далее, спускаясь с этажа на этаж, мы делали это вместе и довольно быстро.

Там, где листовка не проходила под дверью, наставник рекомендовал пропускать такие квартиры. Не задерживаться.

Переходя на очередной этаж, мы услышали, как открылась дверь квартиры этажом ниже. Приостановились на лестнице, затаились, пережидая, пока кто-то уйдет или зайдет в квартиру. Но шагов не было слышно. Володя, приложив указательный палец к губам, подал мне знак соблюдать полную тишину. Послышался вопросительный окрик мужчины:  Delivery? Но мы не ответили. В какой-то соседней квартире, на его окрик затявкала собачонка. Не дождавшись курьера Federal Express, мужчина ворчливо вернулся в свою квартиру. О чём мы поняли по шуму захлопнувшейся двери. Володя решил пропустить этот этаж, а далее, ниже всё также: нагнулся или присел, послал рекламную весточку, и, к следующей двери. Когда закончили дом, нам стало жарковато.

Перед тем, как выйти из подъезда, Володя деловито взглянул на часы. Я понял, что бригадир контролирует время пребывания в подъездах. Затем он глянул на почтовые ящики и записал себе номер дома и количество квартир. Вёлся статистический учёт о проделанной работе.

Выйдя на улицу, мы получили сигнал-команду бригадира, указывающий направление следующего маршрута.

Тем же способом, мы проникли в другой дом с подобным подъездом, и проделали то же самое.

Выходя из подъезда, встретились с бригадиром, поджидавшим нас перед закрытой дверью. Мы вышли, а он шмыгнул в открытую нами дверь, тихо скомандовав продолжать до конца улицы.

- Проверяет, сука! - проворчал Вова и спросил меня: всё ли я делал, как он мне показывал.

Не дожидаясь ответа, пояснил,

   - Если бригадир обнаружит халтуру, то это незамедлительно отразится на оплате. Звучало убедительно.

В следующем доме лифта не было. Вова рассердился по этому поводу. Проклиная жару, старые дома и неугомонного бригадира, он дотащился до третьего этажа и предложил мне подняться дальше без него, и сделать там всё, как следует, а он начнёт отсюда.

Когда я спустился, то нашёл его на прежнем месте, только уже присевшим на подоконник и покуривающим. Я присоединился. Отсидев какое-то время, мы пошли вниз. Ни он, ни я не продолжали наше рекламное дело, а просто лениво спускались по лестнице.

На первом этаже Вова всё же запустил по листовке под каждую дверь. В одной из квартир, в ответ, залаяла собака. На выходе Вова исполнительно записал количество квартир в доме, пробубнил что-то о системе проверок и возможности своевременно отдыхать. Он лениво пошарил по почтовым ящикам, не найдя ничего интересного, взял порцию листовок и рассовал их по несколько штук в каждый ящик.

Продвигаясь по тротуару к очередному дому, мы увидели, как из дома на другой стороне вынырнули наши коллеги. Микроавтобус с бригадиром поджидал нас в конце улицы. Братаны на своей линии немного отставали от нас. Кто-то воровато свистнул, мы обернулись и те профессиональным жестом попросили снизить темп. Вова согласно кивнул им в ответ.

В следующем доме нам никто не открыл двери. Но мы не расстроились. Вова прихватил из одного незапертого почтового ящика иллюстрированный журнал. Все ящики щедро наполнил нашей печатной продукцией.

В другом доме, уже в конце квартала, мы удачно пристроились к входящей в парадную женщине, и деловито, со своими портфелями (а Володя ещё и с карандашом за ухом), вошли в лифт. Женщина настороженно ответила кивком на мое "Good day", проводила нас внимательным взглядом, но ничего не спросила. Видимо, признала в нас за вполне сносных визитёров. Лифтом она не воспользовалась, а мы проехались. По пути наверх, Вова лестно отозвался о моих служебных успехах. И прокомментировал, что окажись он в этой ситуации с кем-нибудь из ленинградских братанов, эта тётя ни за что не пропустила бы их в дом. Подняла бы шум. На последнем этаже мы обнаружили лестницу, ведущую к двери-выходу на крышу. Туда и направились. Оказавшись на крыше дома, решили сделать перерыв. После подъезда, там показалось приятно свежо. Уселись в тени, подложив под задницы печатную продукцию. Вова аппетитно закурил и прикинул по времени, что до обеда мы, вероятно, должны будем пройти ещё одну такую улицу. Докурив, он занял позицию наблюдателя за улицей. Дождавшись, когда братья вышли из дома, мы спустились лифтом. Часть листовок оставили на крыше.

Выходя из дома, я напомнил Володе, чтобы он записал в учётную книгу количество листовок, оставленных здесь. Он делал свои статистические записи на ходу. Выглядело это вполне по-деловому.

Собравшимся у микроавтобуса, бригадир задал нам ряд обычных служебных вопросов. Мы отчитались о количестве квартир и предъявили остатки листовок. Он остался доволен. Направил нас на следующую улицу, а сам поехал искать место, где можно припарковать автобус.

За углом, на соседней улице, теми же методами мы продолжили своё дело. Дома были однотипные: старые, вероятно постройки 20-х годов, не многоэтажные.

В одном таком доме мы встретились с завхозом (superviser - человек, исполняющий функции мастера-смотрителя). Тот, без всяких вопросов, определил: кто мы такие и зачем пришли. Он коротко, но строго рекомендовал покинуть этот дом. Мы послушно подчинились и перешли к соседнему. Но не успели договориться с жильцами, чтобы нам открыли двери, как за нашими спинами снова возник этот же завхоз. Он явно был рассержен. Раздражённо заявил: что если мы не уберёмся отсюда, то он вызовет полицию.

   - Вы супервайзер и в этом доме? – спросил я его.

Безобидный вопрос вывел его из себя. Он стал орать, что это не наше, такое-сякое, дело! И что мы уже достали здесь всех своим рысканьем по домам и всей этой паршивой макулатурой!

В душе я согласился с ним, но его несдержанность и крикливость, были мне неприятны. Вдобавок к нашему конфликту присоединились одновременно несколько вызванных нами жильцов. Мы не могли им ответить, так как управдом не унимался и не отставал от нас. Он упрямо требовал, чтобы мы убирались. А из динамиков переговорного устройства, с раздражением, рычали: "кто там и что надо?!" Нам ничего не оставалось, как уйти и пропустить на этой улице ещё пару домов, чтобы удалиться от наблюдавшего за нами завхоза.

   До меня начало доходить, что эта работа не так уж проста и безобидна. Хозяева и жильцы-арендаторы рассматривают наши действия как незаконное вторжение в частную собственность. Я уж не говорю о листовках, которые мы рассовываем во все щели. Кому такое вмешательство понравится?

Удалившись от места конфликта, мы вынуждены были вернуться к делу.

В очередной дом проникли без затруднений. И как только вошли в подъезд, были приятно удивлены запахом… Знакомым и неамериканским. Это был запах рассола: чеснок, укроп, лавровый лист и прочее. Мы быстро отыскали источник нашего удивления. На первом этаже, в углу под лестницей, стояли несколько пластиковых бочек: в них то и созревали в пахучем рассоле мелкие огурчики. Попробовали. Понравилось. Решили взять с собой, но пластикового пакета ни у кого не нашлось. Пришлось подложить под входную дверь свернутую газету, чтобы не защёлкнуть замок, и выйти на улицу. За углом было полно всяких торговых лавок. Нырнули в какую-то булочную, удивили торговца своей просьбой о пластиковых пакетах и, ничего не купив, вернулись в подъезд за огурцами. Огурчики были все, как один, мелкие и твёрдые. Затоварившись, мы не стали беспокоить этот дом своей рекламой, и перешли к следующему.

От двери к двери, переговоры с невидимыми жильцами, обещания доставить прессу… Тихие короткие посиделки на крышах, вялое распространение рекламы. Кто-то халатно оставил свои кроссовки перед дверью. Вова их примерил. Увы, маловаты. Но уж слишком новы и хороши. На всякий случай, положил их в свой портфель…

В обеденный перерыв Володя оставил свои трофеи в автобусе и ушёл с братьями на поиски подходящего места общественного питания. Я прикупил пакет молока с булкой и присел в ближайшем сквере.

   - Если ничего не изменится, то так с Вовой можно доработать день. Но если я сегодня не высплюсь, то завтра уже не смогу выполнять и такую работу, - думал я.

После обеда ничего не изменилось. В одном доме Вове понравился спортивный велосипед. Осмотрели: итальянский, спортивный, недешёвый. Вова очень расстроился, что не мог сейчас же уехать на нём домой. Работа. Но, выходя из дома, записал себе адрес. Судьба велосипеда была решена.

Зато нам повезло в следующем доме. Мы с трудом проникли в огромный многоэтажный дом. По Володиным расчётам, чтобы качественно обойти все квартиры, едва хватило бы времени до конца рабочего дня. Это устраивало нас. Заехали на последний этаж, и нашли выход на крышу. К удивлению, там всё было здорово оборудовано для отдыха. Декоративный садик (roof garden): деревья и цветы рассаженные в бочках с землёй, пластиковая ёмкость в форме бассейна наполнена водой (уже совсем тёплой) кресла-качалки, разборные детские качели. И вид с крыши потрясающий!

Володя удобно расположился в кресле, закурил и обратился ко мне за советом. Ехать ли ему с нами автобусом или остаться и вернуться домой… на велосипеде?

Я поделился своей проблемой. Рассказал ему, что сегодня мне необходимо успеть решить вопрос с жильём и выспаться до завтрашнего утра. Поведал ему о своих ночных приключениях. К этому времени, на моём левом плече отчетливым синяком проявился калибр пистолета, которым меня уговаривали. Вова с живым интересом расспросил меня о случившемся, обследовал мой фигурный синяк и авторитетно заявил, что у него неоконченное высшее медицинское образование. После чего предложил присоединиться к их жилищной коммуне.

Жил он с двумя ленинградскими братанами и ещё одним типом, который застрял где-то в полиции. Его-то место Вова и предложил мне занять. Пожаловался, что сегодня тоже тяжело работалось: так как всю ночь они забивали в "козла" и пили.

Нашу дружескую беседу пришлось прервать из-за окончания рабочего времени. Почти всю имеющуюся при нас печатную продукцию мы оставили на крыше. Из дома мы вышли к пяти часам, все уже собрались у автобуса и поджидали нас.

Не дожидаясь служебных расспросов и упреков, Вова наплел бригадиру, как сложно нам было проникнуть в это здание, и сколько сотен квартир мы обслужили. А на каком-то этаже нам сделали замечание и хотели, в качестве наказания, заставить нас обойти все квартиры, собрать свои листовки и попросить у жильцов прощения за содеянное. Мы чудом избежали плена и унизительного наказания…

Бригадир положительно оценил наш профессионализм и ловкость. На этом рабочий день, слава Богу, закончился.

Не доезжая до конторы, я вышел, чтобы пересесть на поезд сабвэя. Бригадир напомнил, что завтра мне следует быть в конторе к семи утра. Я обещал.

Гонимый реальной угрозой снова ночевать на скамейке, я поехал прямо на West 9-ю улицу к ребятам, где мне предлагалось какое-то спальное место.

Время было удачное, и я застал на месте всех жильцов. Они уже знали обо мне и к моему бездомному утешению дружно предложили занять диван, хоть сейчас.

В этой средних размеров 2-х комнатной квартире, на тот момент проживало четверо туристов из России. Главный наниматель этого жилища - Саша и пригласивший меня Юра были из Ростова-на-Дону. А двое других, незнакомых мне ребят: Валентин и Костя - якобы, москвичи.

Юра объявил, что ему есть куда перейти. Поэтому, оставшиеся несколько дней до его отлёта, он здесь ночевать не будет и фактически, с сегодняшнего дня, уступает мне своё место. Двое других ребят, тоже собирались в обозримом будущем улететь домой. Таким образом, моё неожиданное появление, - трезвого и некурящего, для Саши-старосты оказалось очень кстати.

Квартира была более чем меблирована: телевизоры стояли везде, где только можно их разместить. Всё это с улицы, но в сносном состоянии. Спальные места размещались по два в каждой комнате. Юра, ночевавший где-то у своих друзей "на чемоданах", гостеприимно уступил свой диван в проходной комнате, а я обещал выплатить ему почти полумесячную рентную плату за спальное место.

Полная рентная плата за всю эту квартиру составляла 500 долларов ежемесячно, плюс какие-то коммунальные расходы. При проживании здесь вчетвером, на каждого приходится менее 150 долларов в месяц.

Решив жилищный вопрос, Юра сделал мне новое предложение. Ему хотелось продать свой прожорливый Форд-универсал. Цена была символической - всего 100 долларов, но мне эта радость и даром не была нужна. Я все же решил посодействовать ему в этом вопросе. Позвонил Славке. Сообщил о своих новостях и пригласил его приехать посмотреть эту 8-ми цилиндровую машинку. Заодно, подвезти мне денежку, которую я оставил у него на хранение.

Славка заинтересовался и обещал скоро быть.

Затем я позвонил Оноде и договорился с ним, чтобы он подвёз мою сумку на службу, а я бы забрал её.

Приняв душ и ужин, я занял своё новое место на диване, и в эту ночь мне не приснился даже обычный кошмар преждевременного, позорного возвращения на родину.

Проснуться рано утром, в этой туристической жилищной коммуне, было нетрудно. Не мне одному, надо было отправляться на работу.

Хотя, то чем мы вчера занимались в Манхэттене, трудно назвать работой, но сам факт прибытия в контору к семи утра, позволяет считать это службой.

   К моему приходу, на ступеньках у входа уже посиживали работнички. Некоторых из них, я вчера здесь не видел. Чуть позже началась суета. Вытащили и расстелили на тротуаре ковры, почистили и погрузили их по автобусам. К этому добавили несколько коробок с листовками и к часам восьми разъехались по разным районам. В этот раз я попал в другой бригадный состав. Рулевым бригады был один из долевых собственников этого коврового бизнеса, тоже выходец из Израиля, - Рубик, как он представился. Кроме меня, в бригаде ещё двое ребят из Мексики.

Я с первых же минут почувствовал иные отношения, отличные от вчерашней бригады. Прежде всего, это отношение самого бригадира и работников к тому, чем они вынуждены заниматься. У этих ребят хватало ума не воспринимать эту возню всерьёз. В пути не было строгих инструктажей: как следует засовывать листовку под дверь, и какие последуют наказания в случае ненадлежащего исполнения.

Мы медленно двигались в плотном утреннем автомобильном потоке к Вильямсбургскому мосту. Ускорить уличное движение бригадир не мог и относился к этому спокойно. Тщательно следил, чтобы радио было настроено на качественную музыкальную станцию. Когда он узнал, откуда я, то стал активно расспрашивать.

Завёз он нас в район Tribeca, что в нижнем западном Манхэттене (обозначается как Lower West Side), и стал кружить среди кварталов в поисках нужного адреса. Отыскав дом на Chambers Street, мы остановились и вытащили ковёр. Заодно прихватили и свои портфельчики, набитые листовками. После доставки ковра заказчику, мы должны были пройтись по этажам и сделать своё рекламное дело.

Я участвовал в доставке лишь одного из трёх ковров и понял, что из-за возможных чаевых, двое мексиканских коллег не настаивали на моём участии. Я же сидел в автобусе и трепался с бригадиром. Его английский был прост и понятен для меня, своеобразный акцент звучал не так кричаще, как у вчерашнего “началныка”. Я узнал, что он не так уж долго проживает в стране. Изначально, попал сюда по студенческой визе, кое-как окончил технический колледж, а за это время, вступил в брак с нужным человеком и таким образом добился статуса постоянного жителя.

Жаловался, как ему тяжело было учиться в колледже из-за языковой проблемы. Но ему так нравились в этой стране автомобили и женщины, что он преодолел все препятствия.

В течение рабочего дня мы положительно нашли общий язык, и работа проходила совершенно безболезненно. И даже приятно сочетаясь с экскурсиями по Нью-Йорку.

Наследив в районе между улицами Chambers и Canal, мы проехали вверх по West Side HWY (вдоль западного берега острова) и поднялись к Central Park. И снова приступили к своему делу на 50-х улицах.

Дома здесь были иные. На входе дежурили вахтеры. Мы должны были или как-то прошмыгнуть в дом, что было непросто, или договориться с дежурившим. Обычно, служившие на входе люди, быстро и безошибочно определяли истинную цель нашего визита и предлагали по-мирному отказаться от проникновения в здание. Просто оставить им порцию рекламной продукции, которую они обещали выставить в обозримом для всех жильцов месте. На этом и соглашались. Нашего бригадира устраивала и такая работа. Но если нам удавалось пройти в подобный дом, то этажей и квартир там бывало на пару часов работы.

Обойдя один такой дом вместе с мексиканцем Рафаэлем, мы за два часа совместной возни на этажах хорошенько познакомились и нашли общий язык. В прямом смысле, общим языком для нас был английский.

В таких случаях, как в армии, инстинктивно чувствуешь, кому эта служба в радость, а кому, просто "почётная обязанность".

У себя в Мексике парень преподавал математику в школе и вполне мог бы делать это и здесь. В Бруклине, Квинсе и в Нью -Йорке полно школ, в которых учатся испано-говорящие дети, тем более что, для математики язык особого значения не имеет. Но обстоятельства вынуждали поработать там, где это пока возможно.

   Подобные встречи с товарищами по туризму положительны в смысле обмена опытом и информацией. Гости прошенные и непрошеные, легальные и нелегальные, из разных стран, как правило, останавливаются среди своих соотечественников и пользуются уже накопленным опытом.

Несмотря на общее миграционное законодательство, у всякой этнической общины вырабатываются свои специфические методы достижения одних и тех же целей.

Китайцы, латинос, евреи-ортодоксы и евреи советские, итальянцы, поляки, у всякой этнической разновидности свои способы проникновения в страну и легализации, своя шкала тарифов за подобные услуги. Поэтому, встречаясь с товарищем по движению из другого лагеря, можно узнать о каких-то новых путях к "американской мечте". Подробности о том, как латинос попадают в США тайными тропами через мексиканскую границу, или как китайцев сотнями доставляют в трюмах морских сухогрузов - не менее интересны, чем посещение мексиканского или китайского ресторанчика.

   Вернувшись, домой после работы, я встретил на кухне Юру со Славой. К этому времени купля-продажа автомобиля уже состоялась, и они обмывали событие холодным пивом.

Акт сделки был ограничен процедурой обмена ста долларов на автомобильные ключи. Никаких переоформлений и регистраций. Как пояснял прежний владелец, на этих номерных знаках уже столько неоплаченных штрафов за парковку в недозволенных местах… Сумма штрафов перекрывает реальную стоимость самого автомобиля. Поэтому, он рекомендовал просто брать это и эксплуатировать. А все штрафы, о которых постоянно напоминали почтовые извещения, Юра простил властям, по случаю своего отбытия на родину. И Славе советовал делать также.

А вообще, машина хорошая, только топлива жрёт многовато. Взял бы её с собой в Ростов-на-Дону, да планы другие,- прокомментировал Юра.

Они допили пиво, я принял душ, и мы решили проехать на этом крокодиле. Юра, в качестве инструктора сел рядом с водителем - Славой.

Коробка передач была автоматической, что упрощало управление. Надо было лишь привыкнуть к габаритам. На каком-то углу Юра вышел, пожелав нам комфортной езды, а мы поехали на улицу Гленвуд к Славке.

Вечерело, но было душно. Кондиционер в машине не функционировал: открытием и закрытием всех боковых окон, Слава манипулировал нажатием кнопки, не отрываясь от управления автомобилем. Приятной неожиданностью оказалось звучание радио. Отрегулировав обдув, салона и настроившись на музыкальную станцию, мы катили по вечернему Бруклину. Кроме приобретения машины, для Славки также интересно было узнать, что контора, в которой я отработал уже два дня, нуждается в дополнительных работниках.

Ночевать я остался у него. Решили, завтра утром вместе ехать в контору.

Рано утром плюхнувшись в просторный салон Форда с музыкой, и по заплеванным полусонным улицам и авеню чёрных кварталов доехали до конторы.

Представление и оформление Славки на работу было ещё менее церемонным, так как погрузка уже шла. Нас определили в разные бригады. Мне показалось, что они неслучайно систематически меняли состав бригад, препятствуя, таким образом, сближению и воссоединению пролетариев разных стран.

Кроме Славы, появились ещё двое новых работников. Их также развели по разным бригадам. Я попал под начало того же Рубика. Бригада была из четырех человек, которых я не знал. Вскоре, познакомился с новеньким парнем из Болгарии - Иваном. В паре с ним мы проработали весь день.

Иван проявлял добросовестное усердие, как будто уверовал, что делает нечто общественно полезное. Он ещё не подозревал, что за рекламные посевы в частных домах, в лучшем случае, его могут попросить покинуть дом, а в худшем - задержать и сдать полиции, как нарушителя. Мне пришлось объяснять ему, что уж лучше пропустить какую-то квартиру или весь этаж, если там возникает препятствие, зато выйти из дома свободными и без конфликтов. И вообще, когда ты увидишь, как в этой конторе чистят ковры, то поймешь сам: люди, купившиеся на нашу рекламу, - просто жертвы обмана, - объяснил я ему.

Предостережения о возможных конфликтах и даже с участием полиции, всерьёз озадачили Ивана. Он откровенно, как старшему русскому брату, поведал мне о своей гуманной профессии гинеколога и надеждах поработать таковым и здесь, в Америке. Он уже подыскал подходящий колледж, по окончанию которого получит какой-то сертификат, допускающий его к этой деликатной медицинской отрасли, для начала, хотя бы в качестве ассистента. Но для поступления в этот несчастный колледж, ему необходимо ещё сдать экзамен по английскому языку (TOEFL, Test Of English as Foreign Language), то бишь, экзамен по английскому языку, как иностранному языку.

Когда-то в Киеве я делал попытку сдать такой экзамен. Пройдя первый этап в конкурсе, объявленном Фондом Сороса, был приглашён на экзамен по языку. Тестирование проводили американцы. Перед тем, как впустить нас в аудиторию, они тщательно идентифицировали каждого участника и прономеровали нас, как заключенных. Чтобы кто другой, вместо зарегистрированного участника, не применил свои знания. Каждому выдали карточку с персональным номером и включили на всю огромную аудиторию магнитофон с паршивой записью. А мы должны были прослушивать звучащие вопросы и диалоги, да поспевать указывать в карточке правильные ответы. Я их живых, едва понимаю, когда они носом говорят, а уж магнитофонная запись, звучащая в большой аудитории, это вообще - какая-то звуковая шифровка. Одним словом, я не набрал достаточно баллов и конкурс этот не прошёл.

Теперь, слушая о супер задачах Ивана-гинеколога, я, сочувствуя ему, представлял, как он будет расшифровывать диалоги на нью-йоркском языке. Вероятно, для приближения к реальному, диалоги будут озвучены представителем чёрного большинства.

Общались мы с Иваном, применяя русский и английский языки. Ему нравилось пользоваться своим славянским английским. Этот парень был положительным недоразумением в Нью-Йорке.

С болгарским гинекологом Иваном и Израильским бригадиром Рубиком работалось хорошо. Районы Нью-Йорка бригадир выбирал достойные внимания. Время шло легко, работа гармонично сочеталась с разговорами. Работали в пространстве вокруг Центрального парка. По меркам жильцов этих районов, мы губили своё время за смехотворно унизительную плату. Но мы делали это.

После обеденного перерыва, бригадир загрузил двоих наших агентов хорошей порцией листовок и высадил их в новом районе. Поставил перед ними задачу на остаток рабочего дня и оставил там, а нас с Иваном повёз в другое место.

С бригадиром у нас сложились приятельские отношения. Он сам постоянно проявлял инициативу поговорить о чем-нибудь кроме коврового дела. При всяком удобном случае, он расспрашивал меня о Советском Союзе (так он это называл).

Бригадир взял направление на север. Мы уже заехали в верхний Манхэттен, а он и не намеревался делать остановку. Как только он выбрался из заполненных транспортом улиц на просторную дорогу - с облегчением объявил нам, что направляется в New Jersey.

По дороге, мы рассказывали потенциальному гинекологу о том, как в разных местах подвергались экзамену TOEFL. Договорились до того, что нам с Иваном и в будущем следует продолжать профессиональное сотрудничество.

Тем временем, через G.Washington мост мы переехали на территорию другого штата: Нью-Джерси.

(Движение по мосту Джорджа Вашингтона было открыто в 1931 году. Мост соединил два района – Манхэттен и Нью-Джерси. Высота его конструкции составляет 183 м., а длина пролета – 1065 м. Строительство его обошлось в 59 млн. долларов. Мост Джорджа Вашингтона был спроектирован инженером Отмаром Амманном и архитектором Кассом Джилбертом. С первого дня и по сегодняшний мост Джорджа Вашингтона является самым загруженным мостом на планете. В 1962 г. к основному пролету был добавлен нижний ярус, что позволило увеличить пропускную способность моста.)  Поплутав немного в районе Bergen, мы отыскали нужное нам место. Это была цветущая, ухоженная жилая коммуна с дорогими домами. При въезде на территорию, дежурный вахтёр, прежде чем приподнять шлагбаум, поинтересовался целью нашего визита. Бригадир доложил, что мы доставили из чистки ковёр. Вахтёр хотел знать номер дома и имя клиента. Рубик заглянул в квитанцию, назвал адрес и неуверенно выговорил какое-то восточное имя. Охранник неудовлетворенно сморщился. Тогда бригадир протянул ему квитанцию. Тот взглянул, согласно кивнул, но на этом не успокоился. Просил подождать минутку. Связался с кем-то по телефону, уточнил: ожидают ли доставку ковра от такой-то компании, и лишь после этого пропустил нас на территорию.

Откровенное нежелание пропускать сюда посторонних, неизвестных субъектов, было вполне понятно. Охранять действительно было что.

Сравнивая эту коммуну с советским соц-быт-культом без освещения в подъездах, и со многими жилыми кварталами Бруклина, я понимал людей, обустроивших себе жилищный рай на отгороженной территории.

Где-то в этом районе находилось местечко Tenafly. (Correspondence Address: Al Di Meola.

P.O. Box 68

Tenafly, NJ, 07670. )

Когда подъехали к дому заказчика у входа, нас уже ожидала китайская бабушка. После обмена приветствиями, мы вытащили из автобуса огромный тяжёлый ковёр и внесли его в дом. Комфортно прохладный воздух, тишина и тонкий запах восточных благовоний располагали к тому, чтобы бросить тяжёлый ковёр и упасть на симпатичный кожаный диван обломовских размеров. Но бабуля пожелала, чтобы эта половая радость была устелена на прежнее место.

В комнате было достаточно добротной и увесистой мебели… подобно понравившемуся мне дивану. И всё это усложняло нашу задачу.

Нам троим, с тихим участием неамериканской бабушки, пришлось повозиться, пока ковёр был расстелен почти на всю площадь комнаты, и мебель расставлена на свои места.

Закончив, мы припотели, и выходить из прохладной комнаты на солнце не очень-то хотелось.

Бабуля тихим жестом пригласила нас на кухню, и, не спрашивая нас ни о чем, достала из холодильника сок, налила всем по бокалу. Мы, молча, приняли её мудрое приглашение как должное.

Пока мы угощались, она исчезла на минутку и вернулась с чайной купюрой, которую без слов вручила бригадиру.

После прохладного дома, наш накалившийся на солнце автобус показался передвижным адом.

Медленно продвигаясь к выезду, рулевой приостанавливался у почтовых ящиков, размещенных у проезжей части напротив каждого дома, и вкладывал туда наши ковровые вести.

Во время одной такой остановки, мужчина, подстригавший розы, заметил, как бригадир открывает очередной почтовый ящик. Он поинтересовался: кто мы есть и что ищем? В ответ, Рубик добродушно показал ему образец листовки и хотел, всё же, вложить его в ящик. Но реакция мужчины была отрицательной. Он категорически потребовал закрыть ящик и грубовато спросил: как мы, вообще, сюда попали? Рубик всё понял, на вопросы отвечать не стал, а просто тронул вперёд. Мужчина вышел на проезжую часть и понаблюдал, не продолжаем ли мы свое поганое дело.

Шлагбаум, контролирующий выезд, был в открытом положении. Дежурный лишь взглянул на нас, и что-то отметил в своём вахтенном журнале.

Вероятно, каждый подумал себе, что на сегодня уже достаточно. В подтверждение этой мысли, Рубик заехал на стоянку перед торговым центром и припарковался у ресторана МакДональдс.

Стандартный ресторан этого предприятия общепита отличался от тех, которые я посещал в Бруклине и Нью-Йорке. Холодные напитки посетители наливали себе самостоятельно, предварительно заплатив за бумажный стакан определенного размера. Цена в соответствии с размером ёмкости. Эта вольность позволяла клиентам наполнять свой бумажный стакан неоднократно, и работники ресторана не препятствуют. Также доступно были выставлены и пакетики с майонезом, кетчупом и прочими соусами, а не выдавались работниками вместе с основным заказом.

Кроме этих организационных моментов в обслуживании, и сами люди заметно отличались от бруклинской публики. Здесь мне больше нравилось. Это было моё первое посещение штата Нью Джерси. Ранее я уже слышал, что Бруклин и Нью-Йорк - не типичная Америка, во всяком случае, не лучшая её часть.

Возвращались в Бруклин через тот же Вильямсбургский мост. На теннисных кортах в East River Park продолжали играть в теннис. Только игроков стало больше, чем было утром.

Я же, с утра до вечера занят этой чушью. Работа называется. Уже который раз я наблюдаю с этого моста за резвящимися на кортах, и ещё не разу не побывал там. Но за это обещали в понедельник выдать зарплату за отработанную неделю. Бывалые советовали мне прихватить с собой какой-нибудь документ.

   Ребята, с которыми я теперь делил жильё, подрабатывали на случайных, временных работах. Занимались они этим уже около года, и на их телефон каждый вечер кто-нибудь звонил с предложением подрядиться на какую-нибудь подёнщину. Иногда, кто-то из них подписывался или предлагал это счастье кому-нибудь из своих товарищей по туризму. Языком английским, мои соседи обременены не были, но в условиях Бруклина успешно обходились и без такового. У них уже было достаточно русскоязычных знакомых и работодателей, чтобы не страдать от этого недостатка.

Саша - староста квартиры, успел, представившись евреем, получить временные документы, и пребывал на этот момент в стране, как визитер, официально запросивший и ожидавший предоставления ему политического убежища. Выданные ему, временные документы позволяли легально находиться в стране и работать. Не более. Возвращаться домой в Ростов-Дон он не собирался.

Двое других туристов были близки к тому, чтобы возвратиться в Москву. Друзья сообщали им из Москвы о больших и быстрых деньгах, которые можно зарабатывать в столице.

От Саши я узнал о ближайшем в Бруклине офисе соцобеса, куда можно обратиться за предоставлением Номера Социального Страхования (Social Security Number).

Воскресенье пролетело быстро и незаметно. Поездка в Нью-Йорк, встреча с Онодой, разговоры о Всеобщей Любви, доставка сумки с вещами обратно в Бруклин, пляж на Брайтон… И день прошёл.

На всякий случай, я оставил Оноде свой домашний телефон. В тот же вечер он позвонил мне и сообщил о какой-то новой Good Idea. Я обещал повидать его в ближайшие дни.

В понедельник утром все мои коллеги были в сборе и в состоянии возбужденного ожидания. Наши надежды оправдались. Один из бригадиров вынес из конторы чеки и роздал каждому.

Вероятно, зная нетерпение работников, они предоставили нам полчаса на посещение кассы, в которой выдавали наличные по этим чекам.

Я рассмотрел чек. Это был cash-check, в котором указывалось от кого, кому и сколько. Как мне объяснили: получить наличные по такому чеку можно только в кассах, принимающих таковые к оплате. Такое место было рядом.

Вся ковровая братия выстроилась в очереди к окошкам касс. В ожидании. Володя пояснил мне, что в какую-либо другую подобную кассу обращаться с этими чеками - бесполезно. Ибо такие чеки принимают, и выдают по ним наличные, если только уверены в обеспечении этого чека. Между конторами, расположенными рядом, вероятно была договоренность. Поэтому предъявление сюда чека от соседней коврово-очистной израильской фирмы - не вызывало у кассиров никаких сомнений.

Чеки принимались, сличались с именем в предъявленном документе; отчислялся один процент от указанной суммы за услугу, и выдавались наличные. Всех это устраивало.

В контору работники вернулись повеселевшие, с большими планами на сегодняшний вечер.

В этот день я снова работал с Володей, у которого имелось неоконченное высшее медицинское образование. Он тщательно проверял всё, что оказывалось доступным в обслуживаемых домах. Присвоенное, по-хозяйски стаскивал в микроавтобус.

Во время перерыва мы зашли в магазин, и я понял, что в его компании это небезопасно. Он не мог уйти оттуда, пока что-нибудь не украдёт. В его специфической реакции на чужие материальные ценности прослеживался профессиональный подход. Он как бы, постоянно совершенствовал своё мастерство… не корысти ради.

Проходя мимо фруктовых лотков овощной лавки, Вова мимоходом прихватил персик, что покрупней. Перед тем, как приступить к его поеданию, он затеял краткий поучительный урок о том, что моя щепетильность совершенно неуместна в этом городе, и в стране вообще. Здесь надо брать всё, что доступно, иначе возьмут другие…

Но Вовины комментарии были прерваны возмущенным китайцем. Он не поленился, выскочил из овощной лавки на улицу и эмоционально, с помощью жестов и своего Pidgin English стал укорять и позорить моего коллегу перед случайными прохожими. Старый китаец-лавочник оказался занудой и вогнал закалённого Вову в неловкое положение. Его попытки прикинуться непонимающим не срабатывали. Обиженному торговцу удалось-таки привлечь внимание людей и вызвать у них сочувствие. Всё это обеспокоило Володю и он, в целях примирения с неугомонным китайцем, отдал ему этот злополучный персик, как капризному ребёнку. Мы поспешили удалиться с места конфликта.

Несколько позднее, в этот же день, возвращаясь к прежней теме, Вова пожаловался мне, что им отключили телефон.

Выслушав его жалобу в деталях, я узнал, что это был особый телефон общего пользования. Особенность заключалась в том, что пользовались они этой услугой на крыше дома своего. Где-то там они пристраивались со своим телефонным аппаратом к телекоммуникациям и говорили с Россией. Делалось это обычно в ночное время, учитывая разницу во времени и прочие деликатные обстоятельства. Зато в продолжительности телефонных разговоров себя не ограничивали. Говорили от души! Звонили-то на родину, не куда-нибудь. Особенно, жаловался Вова: этим злоупотребляли братаны, которые ни в чём не знали меры. И вот, вчера этот контакт оказался прерванным. Вова выразил надежду, что это неудобство коснулось не только их, но и какого-то неизвестного абонента, который должен теперь что-то предпринять: оплатить счета телефонной компании и восстановить связь.

   - Поскорей бы эти люди что-то делали! Ужас как неудобно без телефона! Если не позвоню, как обычно, родственники начнут волноваться, - сетовал Вова.

И про огурцы в подъезде Вова вспомнил. Оказывается, он это место запомнил и заходил туда повторно. С его слов, в последний свой визит он нашел там лишь запах рассола. Бочки же с огурцами исчезли! Но он не терял надежд на новые засолы. О велосипеде он ничего не сказал, но вероятно, он его всё-таки угнал, когда ходил в соседний дом за огурцами.

Между прочими, Володя подсказал мне, что такие пирожные, как я покупал себе с молоком на обед, в Бруклине возле одной пекарни, можно брать в неограниченном количестве из контейнера… для отходов. Я удивился его совету. Но он стал уверять меня, что пирожные из тех контейнера ничем не хуже, чем те, которые я покупаю в магазинах.

Он стал разъяснять мне о проблемах с вовремя нереализованной продовольственной продукцией, особенно кондитерской. Вова настоятельно рекомендовал запомнить это место неподалеку от станции метро Fort Hamilton Parkway на одноименной улице. Для пущей убедительности, он со знанием дела, перечислил мне весь ассортимент и названия тортов, которые ему самому особенно нравятся.

В этот же вечер, уже дома, я оказался свидетелем домашней сцены распределения и потребления даров американского перепроизводства. Между Сашей-старостой и соседом по комнате Валентином шёл затяжной торг. Саша выступал в качестве продавца, а Валентин потенциального покупателя. Предметом торгов был пакет с изрядно поношенной, но хорошо постиранной одеждой.

Все предметы, от трусов до джинсов - от Calvin Klein. Ничего особенного в этом подержанном барахле не было, однако, этот модельер широко разрекламирован, особенно в Нью-Йорке, и цены в его фирменных магазинах отличались нескромностью. Надо же как-то покрывать расходы на рекламу. Известность торговой марки и дороговизна их продукции и были главными аргументами продающей стороны. Судя по набору белья, одёжке и тому, как всё это было по-домашнему, аккуратно сложено в пакет, Саша, вероятно, подобрал чьё-то безадресное подношение на улице. А дома, обследовав всё это, неподходящее предложил соседу.

Сосед Валик заинтересовался, примерил кое-что и торг пошёл. Цены были символические, от одного до трёх долларов за единицу. В отношении штанов и рубашек спора не возникло. А вот вокруг трусов и прочего нижнего белья, торг разгорелся ожесточённый. Аргументом покупающей стороны был тот факт, что это вещи - бывшие в употреблении… и даже очень!

Продающая же сторона предлагала, в таком случае, поехать в Нью-Йорк и купить такие же, только новые в фирменном магазине. Расходы на метро в оба конца - уже два с половиной доллара. Так за эти деньги, аргументировал Саша, можно не выходя из дома затовариться полным комплектом.

В итоге, хотя и с боём, всё было продано Валентину. Мелкие недоразумения по поводу степени износа трусов и окончательной цены на них были мирно урегулированы путём угощения мороженным и прочими соседскими взаимозачетами. Чей-то гардероб от С.К. получил нового владельца с возможным переездом в Москву.

В будущем, когда Валентин щеголял по квартире в трусах от всемирно известного модельера, в его адрес сыпались шуточки: "если не хочешь, чтобы мы распространяли историю происхождения твоих трусов и штанов, а напротив, говорили всем, что Валентин покупает одежку только у Calvin Klein, то сбегай и купи нам мороженного или пива."

Валентин был парнишей необидчивым, шутки понимал, и даже в присутствии гостей, подобные нападки расценивал как зависть соседей. Всегда отмечал высокое качество продукции от Calvin Klein.

   - Ещё бы ему не быть довольным! - посмеивался Саша, - на торговой 86-й улице нашего Валика знают во всех продовольственных лавках. Он там регулярно, в конце рабочего дня делает обход и собирает урожай перезрелых бананов и прочих фруктов за символическую цену, или вообще бесплатно. Пол холодильника забивает этими отбросами.

   - А вы потом дружно помогаете мне спасать эти перезрелые бананы и очень быстро освобождаете холодильник, - беззлобно парировал нападки Валентин.

   - Это ещё мелочи, Серёга! Тебе предстоит быть свидетелем очень необычных практических качеств нашего Валентина! - не унимался Саша.

Позже, когда Валентина не было дома, Саша, смакуя подробности, предупредил меня о необходимости пользоваться строго собственной посудой. Объяснял он это странной привязанностью Валентина к "родничку". Из Сашиного рассказа я узнал, что однажды утром, когда все проживающие в квартире собирались на работу, на кухне и в туалете-ванной возникли очереди. Саша, задерживаясь перед умывальником с бритьём, оказался свидетелем Валиного безграничного практицизма.

Здесь необходимо пояснить некоторую техническую особенность американских санитарных удобств. В отличие от привычных для нас способов смыва, когда вода наполняется в бачке, а при необходимости спускается напором в унитаз, американский вариант смыва иной. Унитаз, обычно, наполовину наполнен водой, и смыв непотребного происходит путём спуска этой воды из унитаза в канализацию. После чего, унитаз вновь наполняется новой порцией воды.

Вот эту-то новую и чистую, как утверждал на потеху своим землякам Валентин, воду, он и приспособился использовать в различных хозяйственных целях.

Как выяснилось, к изумлению его соседей, пользовался он "родничком" уже давно. А узнали об этом случайно, в то утро, когда Валентин не мог более ожидать, пока Саша освободит умывальник. Он, не обращая внимания на изумленного Сашу, просто умылся в "родничке".

Уже вытираясь полотенцем, он, наспех отвечая на вопросы удивленного Саши, объяснил свои действия тем, что вода, которую они используют в умывальнике и в унитазе, из одного источника, и одинаковая по качеству.

Саша не смог и не успел возразить ему что-либо, а от Валентина он услышал дополнительный аргумент, подтверждающий его правоту: сколько раз я уже мыл посуду в "родничке" - и ничего.

Из Сашиного повествования о Чудо Валентине и его родничке, следовало, что они позднее припомнили, как до появления в этой квартире Валентина, между проживающими постоянно возникали ожесточённые споры о том, кто должен чистить унитаз. Каждый надеялся, что это сделает кто-то другой, и как следствие, объект оставался без должного внимания и ухода.

Но с приходом в их туристическую коммуну Валентина, эта санитарная проблема как-то разрешилась сама собой. Унитаз всегда празднично сиял подобно улыбке самого Валентина.

Он не только умывался и мыл посуду, когда это бывало удобнее делать именно в унитазе, но и заботливо содержал его в чистоте. Всех это устраивало. Но все теперь тщательно следили за тем, чтобы посуда Валентина была чётко определена и хранилась на своём месте. Дабы не угораздило кого случайно попользоваться тарелкой Валентина.

   Сам Валик не унывал. Большую часть времени он проводил на брайтонском пляже, подрабатывая от случая к случаю, паковал чемоданы подержанными трофеями и готовился к скорому отлёту в Москву. По-моему, всем этим издевательским хохмам в его адрес он радовался не менее других.

Однажды, присутствуя при распаковке продовольственной добычи Валентина, я вспомнил о пекарне на Fort Hamilton Pkw. Поинтересовался: как он относится к кондитерским печным изделиям? Реакция была очень даже положительной.

Моё трудовое участие в распространении рекламы коврового сервиса пока продолжалось. Но, как мне объяснили ветераны этого движения, наши работодатели, обычно, после массового оповещения населения, начинают пожинать плоды своей рекламной деятельности. И тогда, они временно распускают бригады в отпуск без содержания, на неопределенный срок.

Морально и материально я был уже готов к этому.

Прошла неделя, как я отправил письмо своему земляку в хасидский лагерь. Этот лагерь Camp Rayim, по соседству с городишком Parksville, штата NY, находился в двух часах езды от Бруклина и по всем расчётам, моё письмо уже должно было давно дойти. Однако, ни телефонного звонка, ни письма в ответ не последовало, хотя я знал, что ребята по вечерам, после работы регулярно позванивали кто куда.

Как-то вечером, возвращаясь со спортплощадок на East 14-й улице, припотевший и осчастливленный случайной игрой в теннис с поляком-юристом, я решил зайти и к Юрию на East 2-ю улицу. Мы не виделись с ним более недели. А повидать его хотелось, хотя бы потому, что у него всё ещё оставались мои 250 долларов, и надо было определиться в этом вопросе.

На их квартире я застал не только самого Юру, но и большинство других, проживающих с ним земляков. Там же оказался и хозяин дома, который бился, как рыба об лёд, пытаясь донести до утопленного в пиве сознания украинских арендаторов некоторые правила общежития.

Благоприятная ситуация, чтобы избежать Юриного агитационного натиска по поводу поступления на службу в AmWay.

Юра сразу же представил меня хозяину, как субъекта, которому тот может сказать всё, что ему хочется.

А хотелось хозяину дома, чтобы его украинские жильцы выполняли требования новой программы - "Recycling", то бишь, “переработка отходов”. Он терпеливо объяснял жильцам, что все хозяйственные отходы необходимо сортировать. Стекло, бумагу, пластик складывать в отдельные мешки, а затем выбрасывать в соответствующие мусорные баки. Жаловался, что уже получил письменное предупреждение от городской коммунальной службы, и если они не будут соблюдать эти простые правила, то его начнут штрафовать, как владельца дома.

Я пересказал всё это, наблюдавшим за нашим диалогом ребятам. Последовала разборка на тему "кто сегодня дежурный и кто виноват?" После взаимных упрёков и оскорблений, ребята родили свой ответ арендодателю.

   - Скажи ему, что мы всегда так и делаем, как он просит. Но по ночам бродяги роются в мусорных баках и нарушают весь порядок.

Когда я уже пересказывал хозяину их объяснение, кто-то из ребят запоздало внёс дополнение.

   - Скажи, что кошки и собаки тоже лазят по этим бакам. Короче, Серый, объясни, что мы не виноваты. Это всё негры, бля!

   - Давайте лучше всё на евреев спишем. Их здесь больше, чем негров, - шутя, предложил я.

Хозяин, пожилой мужчина, выслушав коллективное объяснение, грустно улыбнулся и оценил это, как очень забавно, но просил всё же выполнять его просьбу.

Подгадав благоприятный момент, я робко коснулся денежного вопроса. Юра ответил мне сумбурной историей о многочисленных работодателях, задолжавших массу денег за выполненные им работы. Я поспешил оставить эту тему и собрался уходить, но Юра вызвался проводить меня.

Пройдя два квартала в сторону нашей W 9-й, он уговорил меня пойти прямо сейчас к одному из бригадиров, который, якобы, должен заплатить ему. А жил этот бригадир на Брайтон Бич. Было ещё не очень поздно, других дел у меня не было, и я согласился. Решили пройтись пешком. От King's HWY до Brighton Beach - это остановки четыре, если ехать сабвэем.

Было душно, но шагали мы бодренько. Юра дружески грузил меня рассказами о week end-ах в украинском баре на 2-й авеню в Нью-Йорке, о каком-то фестивале украинской культуры, новостями из дома…

Его восторги по поводу самобытности украинского музыкального и танцевального фольклора (в сочетании с печальными новостями от прибывающих туристов из незалэжной Украины) вызывали у меня грусть.

Там их в хвост и гриву кравчуки и звягильские имеют, а они себе пicнi спiвають…

На Брайтон Бич, несмотря на позднее время, “жисть” бурлила! Многие продовольственные лавки еще работали, тротуары захламлены бумажно-пластиково-жестянным упаковочным мусором. Мусорные контейнеры перед овощными лавками безобразно переполнены. Но настроение здесь царило приподнятое. У ресторанов с одесскими названиями шныряли русскоговорящие граждане США. Атмосфера привозной Одессы грубо нарушалась оглушительным грохотом регулярных поездов сабвэя, проходящих над улицей. Этот момент называется “Минутой молчания", ибо разговаривать невозможно, так как, кроме поезда, ничего не слышно.

Юра завёл меня в какой-то 4-х этажный, вполне приличный дом, и уверенно направился на нужный этаж. Перед тем, как позвонить в квартиру, он просил меня подтвердить, при необходимости, что деньги крайне и срочно необходимы!

Из квартиры выглянул, как я понял, тот, кто должен был Юре. Человек, приветствуя Юрия, настороженно покосился в мою сторону. Юра без проволочек заявил, что пришёл за своими деньгами. Таковы уж обстоятельства, кивнул он в мою сторону. Бригадир, с гримасой сочувствия и обеспокоенности, просил нас подождать минутку, и скрылся за дверью. Юра подал мне обнадеживающий знак. Мол, всё будет в порядке. И прошептал свой короткий инструктаж: я должен тебе сейчас отдать 350.

   - Понятно, - кивнул я в ответ.

Как и обещал, через минутку бригадир вышел из квартиры и увлек Юру в сторонку от меня.

Бормотания… шуршания… Юра чуть громче, чтобы я мог слышать, призывал спросить о чём-то меня. Но тот лишь взглянул в мою сторону, спрашивать не стал. Затем - затишье договоренности, рукопожатия на прощанье и торопливое исчезновение бригадира.

Тут же, на лестничной площадке Юра выдал мне 250, и что-то оставил себе. Выразил свою благодарность за соучастие. Якобы, моё присутствие положительно повлияло на решение этого вопроса. Как только вышли на улицу, Юра предложил зайти ещё в одно место на Брайтон Бич.

Я уж подумал, что теперь мы пойдем в какой-нибудь "Гамбринус". Но Юра повёл меня ещё к одному товарищу. Это оказался дом в самой гуще Брайтона, в 5-ом переулке. Там Юра сразу нашёл, кого хотел. Но этот приятель не был Юриным должником, а коллега  по бизнесу.

Тот, так же, попросил нас подождать. У него люди, и он занят. Юра ждать обещал, если тот даст нам чего-нибудь холодного попить. Звали товарища Антон. В многокомнатной квартире он снимал одну отдельную комнату. Туда он и проводил нас. В гостях у него были две женщины: мама и дочь. Посреди комнаты выставлена малогабаритная школьная доска, на которой разноцветными мелками кто-то начертил путаную схему. Суть этих цифр и стрелок можно было свести к классической формуле: Деньги, товар, деньги с наваром. Юра, увидев знакомую ему схему, понял, что гости - потенциальные торговцы AmWay.

   - Ну, как вам это? - обратился к ним Юра.

   - Да как вам сказать, - тяжело вздохнув, неопределенно ответила женщина, которая мама.

   - Давно ли в Америке? - снова полюбопытствовал Юра, но уже обращаясь к дочке.

    - Нет, недавно приехали. А вы работаете где-нибудь? - спросила девушка Юру.

   - Да, я работаю в этой фирме, - гордо ответил Юра, указывая на школьную доску. Затем, увидел указку, взял её и занял учительскую позу у доски. Я подумал, что надо как-то остановить эту “вечернюю школу”. Но в комнату вернулся Антон с графином питья и стаканами. Антон был более подготовлен к проведению урока, так как одет в костюм с галстуком. Юра же, в своих шортах и майке, выглядел у доски как двоечник. Антон поставил перед нами графин и поспешил усадить Юру.

   - Не мешай, - буркнул он Юрию и отобрал у него указку.

Юра принялся за сок, но продолжал делать замечания, перебивая Антона и отвлекая внимание женщин от предмета изучения. Мама с дочкой обрадовались такому вмешательству, стали задавать вопросы не по теме. Урок сорвался. Антон поднёс дополнительные стаканы. Все набросились на холодное питьё. Разговорились, познакомились.

Антон оказался откуда-то из Сибири. Дома работал врачом-терапевтом. Также, выяснилось, что у нас были общие знакомые. Один из них - Онода Сан! Антон, знавший Оноду более продолжительное время, предупреждал: что наш общий друг ещё тот святоша-делец. В общем, приятно поговорили…

На следующий день на работе, меня угораздило попасть в бригаду молодого Абрама молдавского.

Я чувствовал, что после нашего разговора о национальном вопросе в СССР, ещё в то первое утро, когда он привёл меня в контору, наши отношения обрели отчужденно-прохладный характер.

Славка в этот день тоже попал в мою бригаду. Район обслуживания бригадир выбрал в Бруклине. Red Hook и Brooklyn Heights - районывдольберега East River. Как и везде, входные двери закрыты или кто-нибудь на входе дежурит. Дома выбирал наш молодой босс и поручал конкретному работнику проникать туда. При этом оно ещё и пасло нас! Контролировал исполнение поставленной задачи. Заметив наши со Славкой намерения работать в паре, он тут же произвёл перестановку кадров по своему начальственному усмотрению.

День начинался паршиво. Работать под началом этого ожиревшего дегенерата совсем не улыбалось. Мелькнула мысль, что, доработав эту неделю и получив зарплату, можно выходить в  отпуск.

Вспомнился старый американский фильм «Три дня Кондора», Роберт Редфорд – главный герой. Его случайная подруга оказалась из этого района - BrooklynHeights… В том приключенческом фильме Редфорд был хорош! События середины семидесятых годов, дождливый предрождественский Нью-Йорк…

Теперь и я здесь, жарким летом 93-го, в компании беженцев из бывшего СССР, с сумкой на плече… Сею рекламные листовки паршивой еврейской лавочки.

Выйдя из очередного дома, я оказался нос к носу с бригадиром. Все другие коллеги в этот момент где-то рыскали или отсиживались по соседним домам. Он проверил, сколько в моем портфеле осталось листовок, добавил мне и повёл к очередному дому. Дом был хороший. Мы вместе вошли в просторный, с большими зеркалами холл. За стойкой сидел пожилой вахтёр, который сразу же увидел нас и уделил нам внимание. Бригадир, направляясь к нему, прошептал: чтобы я проходил в дом по его сигналу, хотя сделать таковое, незаметно для вахтёра, не представлялось возможным. Тот уже поднялся со своего места и всем своим видом вопрошал: чего нам надо? Бригадир уверенно заявил, что мы хотели бы посетить такого-то человека. Назвал какое-то имя с потолка. Вахтёр, хотя и на паршивом английском, но уверенно ответил, что в этом доме такие не проживают. Бригадир стал нагловато советовать ему проверить по спискам.

В какой-то момент, я оказался вне их диалога и внимания. Бригадир украдкой просигналил мне и я, без особого желания, прошмыгнул вглубь дома, к лестнице. Трудно сказать, заметил ли вахтёр мой рывок, но он ясно видел двух посетителей. На втором этаже, воспользовавшись лифтом, я поднялся на последний этаж. Спускаясь с этажа на этаж, я оставлял рекламные листовки, где только было возможно. Квартир в этом доме оказалось немного. Вероятно, они были большими. Перед каждой входной дверью располагался прихожий тамбур, оборудованный по вкусу жильцов, а то и меблированный. Похоже, недавно в этом доме побывал почтальон, так как почти в каждой такой прихожей лежали пакеты с почтовой доставкой. Кроме почты, в этих прихожих жильцы оставляли немало личных вещей: обувь, зонтики, велосипеды. Они полагали, что посторонних здесь быть не может. Я делал своё дело тихо и не спеша. Был уверен, что при выходе из дома мне не избежать встречи с вахтёром, а затем, и с самим бригадиром. В одной такой прихожей среди газет и журналов я обнаружил новенький томик с очередными фантазиями Стивена Кинга, доставленный из книжного магазина. Я взял книгу, полистал, вспомнил наставника Володю и Оноду, с его увещеваниями о вездесущем Сатане и соблазнах. Вложил в книгу свою рекламу и оставил на прежнем месте.

Моё воздержание оказалось очень своевременным. Внизу, на выходе, ситуация оказалась сложнее, чем я ожидал. Вахтёр в беспокойном одиночестве топтался у двери, дабы не пропустить меня. Я понял это по его реакции, когда он, наконец, дождался меня. Видно, что он, бедняга, переволновался. И теперь ему хотелось высказать всё, что у него накипело.

Начал с того, что двери заперты, и мне не уйти. Далее последовали угрозы, упрёки. Затем, слёзное повествование о том, как он ценит эту работу, и какие неприятности у него могут быть из-за того, что он пропустил меня в дом. Я искренне выразил понимание его беспокойства и заверил в том, что меня никто не видел в доме. И я ничего плохого не сделал. Старался, как мог, успокоить его. Показал свои листовки…

В ответ на мои объяснения, он вдруг, спросил, откуда я здесь взялся с таким акцентом?

Я признался, что мною управляет рука Москвы. А он охотно сообщил, что он румын, и у него большая семья. Я уж подумал, сейчас мы обнимем друг друга на прощанье и разбежимся. Но нет, мой румынский товарищ всё ещё сомневался во мне.

   - Извини, товарищ, но я не могу просто так отпустить тебя, ибо неизвестно что ты натворил в доме и какие возможны последствия твоего непрошеного визита.

   - Как же теперь быть? - кисло поинтересовался я.

    - Я должен спросить супервайзера, - ответил румын и принялся набирать номер по телефону.

Было слышно, как он докладывал кому-то о пойманном, с которым он не знает, что делать. Насколько я догадался, его босс не обрадовался такому сообщению и, видимо, отчитал бедного румына. После телефонного разговора настроение у того совсем испортилось. Он начал хныкать о том, какой он добрый, что до сих пор не вызвал полицию. И к тому же, супервайзер рассердился, что его беспокоят в субботу. Последний, вероятно, жил где-то рядом, ибо, спустя минут десять, он уже прибыл на место происшествия.

   - Ты? - спросил он, внимательно рассматривая меня.

   - Да, я.

   - Как проник в дом?

   - Пока мой коллега разговаривал с вашим человеком, я незаметно прошёл.

   - Как долго ты пробыл в доме и что там делал?

   - Я всего лишь оставил для ваших жильцов рекламу, - открыл я свой портфель и показал содержимое.

Убедившись, что ничего кроме листовок в моём портфеле нет, он взглянул на меня повнимательней, видимо, оценивая степень моей общественной опасности.

   - Ты работаешь на них? - брезгливо взглянул он на листок с перечнем ковровых услуг.

   - Да. Временно. Вынужден.

Возникла пауза.

   - Зачем ты меня позвал сюда!? Почему не вызвал полицию? - обратился он к румынскому вахтёру.

   - Я подумал, может не стоит поднимать шум? - неуверенно пояснил свои действия румын.

   - Если ты считаешь, что он хороший парень и ничего серьёзного не случилось, тогда, какого чёрта ты меня вызвал?! - раздражительно заворчал начальник на бедного румына.

   - Я решил сообщить тебе, чтобы вместе принять решение, - неуверенно ответил тот.

Похоже, им не хотелось поднимать излишний шум и признавать перед жильцами и работодателями допущенную ими оплошность. Они были бы рады замять этот случай, но сомневались: не натворил ли я чего в их доме? Кто-то должен был принять решение.

Старший по дому, чтобы как-то заполнить возникшую паузу, спросил:

   - Ты понимаешь, что совершил преступление против частной собственности, и если мы вызовём полицию…

Я уже был уверен, что они не хотят привлекать, ни полицию, ни кого бы то ни было.

   - Да, я понимаю, что вторгся в частный дом. Но мои намерения безвредны. Я лишь оставил по одному листику у каждой двери. Если бы я знал, что это так побеспокоит вас, то не делал бы этого.

Управдом слушал меня и внимательно рассматривал, гадал: не отпускают ли они коварного злодея, после визита, которого они будут иметь большие неприятности. Он еще раз взглянул на рекламную листовку, сложил ее и оставил себе.

   - О.К. Иди отсюда, - вынес он приговор.

Я так и сделал.

Кое-как добегали этот день. Наш бригадир постоянно проявлял свое недовольство мной, моей фамилией, или тем, что меня не загребли из того дома в полицию? В ответ, я дал понять, что эта работа не представляет для меня никакой ценности, и ему не следует корчить из себя великого босса.

Когда, наконец, закончили, почти все работники отказались ехать рабочим микроавтобусом в сторону конторы, сославшись на проживание в Бруклине, разошлись по домам. Бригадир уехал один. Славке надо было куда-то в другую сторону, и я ушёл сам. Неторопливо побрёл в сторону ближайшей станции сабвэя. Пройдя несколько кварталов, я оказался в паршивеньком районе. Перед спуском на остановку сабвэя какая-то чёрная ханыжка попросила у меня (quater) четвертачок. Чтобы отвязаться, я ответил, что не знаю о чём она. Но она увязалась за мной и охотно разъяснила: что квотор это "твони файв" (twenty five) двадцать пять центов.

С первого дня своего пребывания здесь я слышу их "твони" вместо "твенти". На этот раз я поинтересовался: почему твони, а не твенти? В ответ на меня смотрели, как на чудака, совершенно не понимая вопроса. Она снова протянула руку и повторила вопрос.

   - Сэр, просто дайте мне квотор. Пожалуйста…

   - Слушай, дорогая! Я работал всю неделю на дерьмовой работе, а деньги получу только в понедельник. Так что извини.

Дорогая учла это обстоятельство, но не отстала.

   - О.К, тогда дай мне дайм. Пожалуйста, сэр. (dime, т.е. 10 центов).

Пришлось дать. Подруга осталась довольна и пожелала мне хорошего дня.

*"Entering the system. To enter, place your token into the ternstile slot and walk through. All other people… A token-booth clerk will then open a special gate."

*Пропускная система. Чтобы пройти, опустите свой жетон в щель и проходите. Все другие люди… Клерк в киоске, продающий жетоны, откроет вам специальные ворота.

 Я спустился на остановку. Станция была безлюдной и обшарпанной. В будке-конторке сидела такая же подруга, как попрошайка у входа в подземку, только наряженная в униформу работника метрополитена. Мы были одни на этой станции. Пропускные вертушки особого препятствия не представляли. Покупать их бронзовые шайбы, чтобы проходить к платформе, уже поднадоело. Деньги имелись, но станция была такой засратой, что я решил просто перепрыгнуть через препятствие, как частенько поступают чёрные ребята.

Подойдя к барьеру, мне стало любопытно, наблюдает ли за мной шоколадка из своей стеклянной будки. Я обернулся. Она, как будто я её позвал, подняла голову и безразлично взглянула на меня. В этой ситуации стало как-то неловко проигнорировать её служебное присутствие и перепрыгнуть через вертушку.

   - Сестрица, закрой глаза! - обратился я к ней.

   - Зачем? - вяло удивилась она.

Моё дело попросить, - подумал я, и уперевшись руками на перилах прохода, поджал и перекинул ноги на другую сторону барьера. Уходя к платформам, я взглянул в её сторону. Она едва заметно, укоризненно покачала головой и снова уткнулась в чтение.

Вечером, я взял у кого-то из ребят велосипед, прихватил рюкзак и выехал на поиски того кондитерского места, о котором рассказывал Володя. По его описанию, было рядом со станцией сабвэя Fort Hamillton. Ехать туда от нас было неудобно, необходимо переходить на другую линию. Поэтому велосипед в этом случае был самым подходящим средством.

Когда я приехал в нужный район, уже темнело. Пришлось немного покружить вокруг. Но скоро, по запаху и прочим внешним признакам, я отыскал саму пекарню. Прямо перед зданием цеха, у оживленной проезжей дороги, стояли несколько пластиковых контейнеров с откидными крышками. Стоило мне заметить их, как стало ясно, что это именно то место, о котором говорил Володя. Вокруг контейнеров деловито копошились людишки. Приблизившись, я убедился, что это мои соотечественники, и тоже с велосипедами. Я наблюдал за ними со стороны, глазами случайного прохожего. Первое впечатление складывалось не очень-то хорошее, так как, назначение контейнеров было общеизвестно. Но вечерние сумерки и место исключали эти моральные издержки. Здесь просто никто на такое не обращал внимание.

Я приблизился. Ребята уже упаковывались. Спросил их: что хорошего здесь есть? Мне деловито разъяснили, что сегодня весь ассортимент в наличии, и главное, есть сегодняшняя продукция. Рекомендовали обращать внимание на дату изготовления. Упаковав свои трофеи, они уехали. Я остался один.

Встал на пластиковый ящик и заглянул в контейнер. Тот оказался почти полон: однотипные бумажные коробки с прозрачным верхом и стандартной этикеткой, содержащей информацию о наименовании, цене и дате. Я поглядел на эту беспорядочную кондитерскую кучу, и немного поколебавшись, приступил к отбору. Сначала, я руководствовался только датой происхождения. Затем, заметив однообразие моего выбора, вернул некоторые экземпляры обратно и разнообразил ассортимент другими сортами. Весь этот процесс занял лишь несколько минут, так как мой рюкзак вмещал в себя лишь коробок десять.

Занимаясь этим делом, я невольно посматривал за редкими прохожими. Их реакция на происходящее у контейнеров, была более чем положительной. Они вообще ничего не замечали, и никак не реагировали. Я успокоил себя тем, что если не придавать значения месту нахождения этих кондитерских изделий и учесть, что содержание и качество их ничем не отличается от тех, что продаются в любой бруклинской лавке, то ничего страшного во всём этом нет.

Обратно ехал с полным рюкзаком за спиной. Было уже совсем темно.

Ребята оказались дома, смотрели  телевизор. Чтобы забросить свои трофеи в холодильник, нужно было переместить в нём кое-какие продукты и освободить пространство. Я попросил ребят подвинуться. Взглянув на запасы, они поинтересовались - откуда?

Ответил: из одной кондитерской лавки, где когда-то работал пару дней. Отдали в связи с истекающим сроком реализации. Ребята дружно угостились и признали: продукт заслуживает место в их холодильнике. Валентин поинтересовался: случайно ли угощение, или возможны систематические поставки? Я выразил надежду на регулярность и объявил всем, что они могут чувствовать себя свободно в потреблении этих тортов. Процесс потребления начался незамедлительно. Валентин дал особенно положительную оценку торту с орехами. Дружелюбно обещал показать мне завтра одну фруктовую лавку, где в определенное вечернее время можно щедро загрузиться фруктами, сносного качества в широком ассортименте и бесплатно.

В субботу утром, когда я проснулся, ребят уже не было. Вероятно, они в этот день работали. Тортов, однако, в холодильнике тоже почти не было. Оставили мою долю. Справедливо.

Два дня, субботу и воскресенье, я просто отдыхал, далеко не ходил, подумывал, начинать ли следующую неделю работать в этой ковровой конторе? Перспектива - снова попасть под руководства молодого молдавского жида (простите, но иначе это не назовёшь) меня очень напрягала. Да и денежка уже кое-какая была. Можно сделать перерыв и поискать чего-то получше.

   Зашел в гости к Юрию на Е 2-ю. Его дома не было, но двери открыл один из его соседей-земляков и пригласил зайти. Он, и еще один представитель Закарпатья, расположились на кухне с полу галлоновой бутылью сухого калифорнийского вина. Мне предложили быть третьим.

Из их разговоров о работе, я понял, что все они работают у одного еврея, уроженца Закарпатья, то бишь, у земляка. Далее весь разговор свелся к технологии кирпичной кладки. Разлили по стаканам остатки вина, поступило предложение пойти в магазин и перейти к более существенным напиткам. Я сослался на неотложные дела и расстался с ними.

Прошел до Е 14-й улицы, на спортплощадки. Там было людно. Все теннисные корты заняты.

В этом теннисном любительском движении выделялись две школы: советская и китайская.

Игроки, имеющие какой-то опыт, обзаводились учениками разных возрастов и, как могли, но не бесплатно, давали им уроки тенниса.

Традиции культурной революции и развитого социализма устойчиво прижились на теннисных кортах бруклинского коммунального парка. Сеток на кортах уже не было. Насколько я мог, впоследствии судить - таковое нетипично для американских спортивных парков.

Здесь игроки приносили свою сетку. Обычно, это была забота тренера. А наигравшись, по-хозяйски снимали сетку, укладывали в сумку и уносили с собой.

Смешно и грустно было наблюдать, как двое чудаков, судя по языку - американцы, дождавшись, когда на одном из кортов закончили играть, с любительским энтузиазмом заняли корт.

Но спустя несколько минут, русскоговорящий теннисный учитель, закончив переговоры со своим учеником, собрал мячи и стал снимать сетку. Сетка повисла. Изумленные игроки приостановились и поинтересовались: в чем же дело!?

Хозяин сетки, не менее удивленный их наивным вопросом и английским языком, короткой фразой и убедительными жестами довел до их американского сознания тот простой факт, что сетка его личная. И он не может оставить ее.

По реакции неудовлетворенных игроков было видно, что им трудно понять такие правила пользования общественными кортами. Короче говоря, американские посетители этого бруклинского спорт парка, едва находили себе место в условиях советско-китайских традиций.

Тем не менее, теннис здесь был достаточно популярен. Взрослые и дети, евреи, китайцы и русские до темноты состязаются и дают друг другу уроки, совершенствуют свой любительский теннис и сбрасывают лишний вес. Гармония.

Воскресенье убил походом с Сашей-старостой на Брайтон пляж.

День был жаркий и безветренный. Но с океана поддувал свежий ветерок, шумно гудел прибой. Разговаривать было трудно - приходилось почти кричать, Людей было много и над пляжем стоял гул прибоя и голосов. Просторная песчаная полоса пляжа плотно усеяна разноцветными телами. Найти тихое место невозможно. Оставалось единственное удовольствие: искупаться. Торчать на пляже мы не стали. После океана ополоснулись под душем и поднялись на деревянную прогулочную набережную. Здесь также было полно полураздетых гуляющих.

В будние дни, на деревянной прогулочной палубе просторно: лишь спортсмены-бегуны, да праздные пенсионеры. Это деревянное, добротно сколоченное сооружение, тянулось вдоль берега, далеко в сторону полуострова, обозначенного на карте как Coney Island. Любопытным белым туристам, без десяти долларов, на всякий чёрный случай, гулять далеко в том направлении не рекомендовалось.

Домой с пляжа шли пешком. По дороге, Саша жаловался: недавно, когда он катался здесь на велосипеде, прямо по прогулочной палубе, пеший полицейский подал ему сигнал остановиться. Саша прикинулся глухонемым и воспользовался своим скоростным преимуществом. Такое дерзкое пренебрежение, вероятно, задело самолюбие и честь служивого, и тот воспользовался радиосвязью. Когда Саша, уже расслабившись, сходил по ступенькам с палубы на улицу, к нему медленно и неслучайно подползла патрульная полицейская машина. Он был неприятно удивлён, когда ему снова просигналили остановиться. Выскочивший из машины полицейский скомандовал оставаться на месте.

Несколько минут спустя, следом за Сашей прибежал и припотевший дежурный по палубе, команду которого он игнорировал. Это мелкое нарушение всерьёз разъярило служивого. Добравшись до нарушителя, тот накинулся на него, как на преступника, и тщательно обыскал. На Сашину беду, в его бумажнике обнаружили водительское удостоверение, которое тот совсем недавно, с большими хлопотами получил. И вот, прокатившись на велосипеде не в том месте или излишне быстро и опасно для пешеходов, и не подчинившись команде полицейского, Саша впервые применил своё водительское удостоверение.

Данные новенького удостоверения внесли в компьютерный "чёрный список". Велосипед забрали и закинули в багажник патрульной машины. Водительское удостоверение Саше вернули, но с квитанцией, в которой указывалось когда, где и что он совершил и в какие сроки должен уплатить штраф. Саша не понял, куда и как ему обратиться за своим велосипедом, и отчаянно махнул на это рукой. А вот, что же до штрафа и восстановления водительского удостоверения, этот вопрос его волновал.

Условия таковы: если не уплатить или не оспорить штраф в указанные сроки, то водительское удостоверение будет считаться недействительным.

Саша не успел и машину приобрести, как его право на вождение ограничили несколькими днями.

Кроме этой беды, он поведал и о другой назревающей проблеме. Суть её в том, что двое ребят, которые сейчас проживают и делят с нами рентную плату, намерены вскоре съехать. Валентин, якобы, заказал билет на второе августа, а другой сосед, уже в ближайшие дни куда-то переедет. Это обязывает двоих оставшихся жильцов, либо платить рентную плату, уже со следующего месяца по 250 долларов плюс коммунальные расходы, либо подыскать хотя бы одного дополнительного сожителя. Подумать было над чем. Задерживаться в Бруклинской квартире для меня не имело смысла. Меня здесь пока ничего не задерживало. А платить ежемесячно 270 долларов за жильё, так это мне и вовсе неприемлемо.

   В понедельник я приехал на работу с главной целью: получить зарплату. Начинать ли новую рабочую неделю - я так и не решил.

Получив чек, я неприятно удивился тому, что мне начислили сумму на 40 долларов меньше, чем предполагалось. Раздававший чеки, ответить на мой вопрос не мог, но советовал подняться в контору, и сверить записи о рабочих часах.

Я так и сделал. Один из боссов, который подписывал чеки, в этот момент оказался занят и просил подождать минутку. Я стоял и наблюдал за происходящим в конторе. Офис располагался на втором этаже, над коврово-чистильным цехом, и производил впечатление вполне процветающей фирмы. Приличная мебель, компьютеры и прочие конторские удобства, прохладный кондиционированный воздух. Над компьютерами шаманят девушки с приятной внешностью. Мне показалось, что кроме надувательства домохозяек, желающих почистить свои ковры, они занимаются ещё чем-то. Вероятно, импортируют в Америку наркотики.

Мои наблюдения были прерваны появившимся бригадиром из Молдавии. Его, вдруг, заинтересовало, что я здесь делаю? Я коротко изложил своё недоумение относительно начисленной мне суммы. И к своему удивлению, услышал в ответ.

   - Можешь никого не спрашивать. Тебе начислили за все часы, что были представлены к оплате.

Мне показались подозрительным и его уверенность в правильности, начисленной мне суммы, и то, что он пришёл сюда, когда естественным было бы бежать со всеми в кассу, получать зарплату. До меня дошло...

   - Ты хочешь сказать, что в прошлую пятницу ты мне урезал целый день? - спросил я его.

    - А ты что, думал, я тебе засчитаю все десять часов? - ответил бригадир вопросом.

   - Ну, ты и морж молдавский! – лишь подумал я, и поспешил оставить его.

Во всяком случае, я выяснил свой вопрос и определился: работать ли мне здесь и далее?

Из конторы я вышел свободным от всяких трудовых обязательств. Погожее утро. Чек на 220 долларов и масса свободного времени. У кассы я встретил Славку, сообщил ему о своём намерении выйти на заслуженный отдых. Тот ненастойчиво предложил поработать вместе ещё одну недельку. Я отказался. Мы редко когда работали вместе, всегда оказывались в разных бригадах.

Получив наличные, Славка вернулся в контору. Мне надо было решать, как распорядиться неожиданно свободным днём. На север пойдешь - в Нью-Йорк попадёшь, день прогуляешь и деньги потратишь. На юг пойдешь - в Бруклин, домой попадешь, ничего интересного не найдешь.

 

© Copyright: Сергей Иванов, 2011

Регистрационный номер №0001013

от 6 декабря 2011

[Скрыть] Регистрационный номер 0001013 выдан для произведения:

4

Бруклин; братья муни, негры, евреи…

 

   Я остался со своей сумкой на обочине, а он пошёл обратно в лагерь. Ему предстояло объяснить боссу, что меня не следует ждать. А оставшийся у него залог, можно потратить на хирургические обряды обращения в иудейскую веру работников-иноверцев.

Мне же, следовало заканчивать праздничное представление на обочине, символизирующее романтическую Америку 60 - 70-х годов, и начинать новую серию своего кино о туризме.

Суббота. 3-го июля 1993 года. Городишко Liberty, штат NY, Солнечный полдень. Я свободен.

С удовольствием убедившись, что я снова абсолютно один, и никому до меня нет дела, я перешёл через трассу и присел на скамейке возле придорожного магазинчика. Здесь также останавливались автомобили, движущиеся в оба направления. Мне следовало настроиться на свою волну и сосредоточиться на текущих задачах. Теперь я был один, меня не доставали вопросами и просьбами, восстанавливалось моё расшатанное внутреннее равновесие.

Солнышко начинало припекать. Я снял чёрную пиратскую футболку с эмблемой "Rock Cafe" и переоделся в белую, надеясь не только на спасение от солнца, но и на более положительную реакцию потенциальных попутчиков.

Передо мной в автомобиль с нью-йоркскими номерами усаживалась азиатская семья. На моё переодевание они дружелюбно улыбнулись. Я, уже в белой и свежей футболке, сделал шаг к ним навстречу и поинтересовался: не в Нью-Йорк ли они направляются?

Они ответили мне с улыбками, но уже несколько натянутыми, что действительно едут в Нью-Йорк. А на мою просьбу прихватить и меня, мужская половина с настороженностью ответила, что посоветуется с женой.

Азиатская пара поспешно нырнула в автомобиль и защебетала на своем языке. Я же вернулся на скамью ожидания.

По испуганно-извиняющейся улыбке-гримасе водителя, с которой он вынырнул из машины, было ясно: моё предложение не принято. Он объяснял это неудобствами, связанными с тем, что с ними маленький ребенок, да и жена… Ну, ты понимаешь… Я понимал. Они уехали.

“…проклятие, произнесённое учёным раввином неотвратимо, даже если оно незаслуженно…” - так говорится в Еврейской Энциклопедии!

Я выбросил эту чушь из головы. Зашёл в придорожный магазинчик. Вместо покупки, спросил у дежурившего там человека об автобусах в направлении Нью-Йорка. Тот привычно и дружелюбно выдал мне информацию о местонахождении автобусной остановки. Это оказалось поблизости.

Прихватив сумку, я обратно пересёк трассу и прошёл мимо места на обочине, где осталась моя картонка с объявлением "To NYC".

Автобусная остановка, как мне объяснили, была буквально за углом. Впереди меня торопливо шагали две женщины с дорожными сумками, а по соседней, пустой улице одиноко прополз блестящий на солнце автобус компании "Greyhound".

Впереди идущие женщины замахали руками, сигналя о своём желании быть пассажирами, и прибавили ходу, насколько им позволяли сумки. Я тоже побежал. Обгоняя их, мимоходом выразил желание помочь с ношей. Те оценивающе взглянули на меня и мою сумку на плече и решили, что мне можно доверить одну свою сумку. Положительный диагноз моей внешности!

Метров 20 мы шли спокойно. Автобус остановился, некоторые пассажиры вышли покурить. Лишь бы что-то сказать, я спросил женщин, не в Нью-Йорк ли они?

   - Почти, - коротко ответили они.

Добравшись до автобуса, я вернул им сумку, а они отблагодарили меня дежурными «thank you» и пластмассовыми улыбками.

Женщины потащили багаж в автобус, а я подошёл к чёрному пузатому водителю в униформе. На всякий случай, спросил: довезёт ли этот автобус меня до Нью-Йорка?

   - Конечно, сэр! За 26 долларов, - бодро ответил водитель.

Молча вручил ему деньги, и меня пригласили в автобус. Выдали билетик и сдачу.

В салоне усыпляюще дышал кондиционер, тонированные стекла защищали от яркого солнца. Автобус был полупустым.

Ехалось свежо и спокойно. Я устроил себе предпраздничный выходной день: самоустранился от неизбежных круглосуточных работ, но в тоже время, я вернулся к неопределённому туристическому бытию. Тратил деньги и время, не ведая, чем буду заниматься, когда приеду в Нью-Йорк. Включился непрерывный мысленный монолог.

До Нью-Йорка наш автобус делал остановки в нескольких городках. Пассажиров прибавилось. По мере приближения к Нью-Йорку появлялось всё больше признаков завтрашнего общенационального праздника. Основные и повсеместные праздничные атрибуты - звёзды и полосы красно-сине-белых цветов.

Конечная остановка - центральный автобусный терминал на 8-й авеню в центре Нью-Йорка.

Несмотря на предстоящие бытовые хлопоты, настроение у меня было хорошее.

Выйдя из вокзала на 8-ю авеню, я решил зайти в отель New Yorker, с надеждой застать там на своём посту брата Оноду.

Мне повезло. Онода был на месте и со скучающим видом охранял вход в отель. Мы не виделись с ним около месяца, и он не знал, где я пропадал. Моё появление вызвало на его лунообразном лице искренний восторг и удивление. Покинув свой пост, он по-братски обнял меня, а затем засыпал вопросами о моем исчезновении. Онода рассказал мне, как часто и качественно молился о моём возвращении. Наша встреча вскоре переросла в лекцию о силе молитвы. А времени у него до конца смены было много.

Наконец, он поинтересовался о моих планах, а я выразил надежду временно пристроить у него на хранение свою сумку, чтобы смотаться в Бруклин. Я обещал рассказать о том, где и как я пробыл этот месяц. Онода, возбужденный и заинтригованный возвращением блудного брата, охотно согласился принять мою сумку на хранение. Но взамен, я обещал вернуться сюда до семи вечера, когда у него заканчивается смена. Он уже строил планы, как мы поедем к нему домой, и завтра будем праздновать Independece Day.

Я обещал вернуться.

В запасе было пяти часов времени, в течение которых я должен был поехать в Бруклин, там отыскать некоторых соотечественников, чтобы договориться о совместном проживании хотя бы на какое-то первое время.

В общем-то, задача несложная, если есть деньги. Я был уверен, что этот вопрос решится сегодня же.

Но уже в поезде заметил, что день выходной и предпраздничный. Вагоны были, необычно для этого времени, пусты.

Зашёл к Юрию на East 2-ю. Никто не отозвался, все где-то гуляли. Нырнул в нашу берлогу на West 9-ю, с намерением узнать у соседа Эрика о возможной почте для меня, и о сдающихся в аренду комнатах в доме. Но и там никого не повидал и ничего не узнал. Позвонил Славке. Его хозяйка - бабушка доложила, что он уехал в Провиденс по каким-то своим делам, когда вернётся - не знает.

Бабуля поинтересовалась: где я пропадал, и мне пришлось коротко ответить ей. Она была готова поговорить о еврейском вопросе, и склонна разделить со мной некоторые горькие выводы, вынесенные из трехнедельной командировки. Но мне было не до того. Я лишь отметил её огромный жизненный опыт и понимание. На том и распрощались.

Оставалось - вернуться к Оноде, с которым у меня была хоть какая-то договоренность.

   Онода, засидевшийся на дежурстве, с бурным энтузиазмом выплеснул на мою притомленную головушку план мероприятий на ближайшие два праздничных дня.

Договорились, что пока он будет сдавать свой пост, я сойду на нижний подэтаж и подожду его в кафе, в котором не был целый месяц.

Мне нравилось пространство под первым этажом в этой гостинице. Там всегда было тихо и безлюдно. В магазинчике-кафе постоянно работали ребята и девушки из Кореи. Туалет с большими зеркалами всегда был чист, как хирургическое отделение.

Я, подуставший и озадаченный проколом в Бруклине, с удовольствием расслабился и почистил перья в этом подземном санитарном убежище. Когда вышел из туалета, Онода уже ожидал меня, сидя за одним из столиков кафе. Как он объяснил, у нас был целый час до отправления электрички, которой мы поедем к нему домой. Время убили сидя в кафе и поедая легкий ужин.

Оттуда мы направились на вокзал. Нырнули в сабвэй и проехали не более двух остановок. Вышли на Grand Central Station. Вокзал приятно удивил меня. В нём было нечто совсем неамериканское. Огромное, подобное храму, помещение с высоченными сводами приятно не соответствовало моему представлению о вокзалах.

Месяц назад, перед отлётом, я, как сквозь строй, прошёл через несколько железнодорожных вокзалов Украины и России; все они, как один, были концентрацией грязи и человеческой неустроенности, местом приюта убогих, бездомных и вынужденно ожидающих.

Вокзал не угнетал. Впервые попавшему сюда, во всяком случае, мне, хотелось пройтись и осмотреться. Ещё одна архитектурная неожиданность Нью-Йорка.

Онода достал фотоаппарат. Оглядевшись вокруг, он вычислил проходящую мимо молодую японку - явление, на удивление, многочисленное в Нью-Йорке, и запросто обратился к ней на своём языке.

В коротком диалоге они щедро одаривали друг друга улыбками и поклонами. Затем, он вручил ей фотоаппарат, стал рядом со мной, дружески обнял меня и включил свою улыбку. Его землячка дважды ослепила нас вспышкой.

Далее, Онода, перейдя на местный язык, торжественно представил меня как своего русского друга из Украины. Мы обменялись рукопожатиями и познакомились. Я пошутил, что у Оноды по всему Нью-Йорку везде друзья, знакомые и земляки. Спросил, знали ли они друг друга ещё в Японии? Они посмеялись и признали, что здесь действительно много японцев.

Барышня проявила интерес к нашей случайной встрече и рассказала, что учится в каком-то художественном колледже, много читала о России, и ей хотелось бы поговорить со мной. Я ответил, что не вижу никаких препятствий для этого. Онода нетерпеливо затоптался и напомнил, что нам пора на электричку. Его землячка поспешила спросить, где я живу. Услышав, что, вероятно, я остановлюсь где-то в Бруклине, она радостно сообщила, что тоже там проживает. Достала карандаш и написала свой домашний телефон. Вручая мне, листок со своим номером, объясняла в какое время лучше звонить. Онода по-хозяйски принял этот листок и ответил ей, что пока я не могу дать свой телефон, он сам посодействует нашей связи. На этом и разошлись.

Шагая к электричке, Онода, вдруг, помрачнев, завёл лекцию о сатане, который постоянно появляется в нашей жизни в самых неожиданных обличиях и коварно искушает нас. Стал приводить статистические данные о жертвах СПИДа и живописать ужасы человеческой порочности.

Я подумал о том, что с его землячкой мне было бы интересней поговорить, и спросил Оноду не совсем по теме:

   - А где телефон этой студентки? Я хотел бы записать его себе.

   - Какая студентка? - удивил меня Онода идиотским вопросом.

   - Ну, твоя землячка… Забыл её имя… Мы только что разговаривали… Она оставила свой номер телефона.

   - Сергей, будь осторожен! Она не студентка, а имя её - Сатана! Ты мне веришь?

   - Верю, но хотел бы оставить себе её телефон.

   - Нет никакого телефона. Забудь о ней. Я - твой брат и должен заботиться о тебе и твоей душе!

Такая забота меня изумила.

После месячных скитаний от религиозных собраний к концентрировано-религиозным лагерям, я встречаю нормального, живого человека женского пола, а за меня решают и… Спасают меня.

   - Онода, я обещаю, быть осторожным. И всегда помнить о происках сатаны. Дай же мне телефон.

   - Сергей, ты сейчас слаб и утратил бдительность. Ты подвержен сатанинским искушениям, но Бог послал меня и я рядом, чтобы уберечь тебя. Телефона этого у меня нет. Забудь!

   - Всё понял. Спасибо, брат!

Ехали минут 30-40 в северном направлении. Онода что-то втирал в мои уставшие мозги о сатане и угощал заготовленными дома бутербродами. Я ел и думал. О сатане. О том, что своё надо брать в этой стране поэнергичней. Что моя туристическая жизнь лепит из меня какого-то мутанта.

Полутурист, полубульдог с хмурым видом и собачьим аппетитом жевал бутерброды и мысленно клял себя за постоянные уступки. Одному без боя оставил свои 220 долларов, за которые неделю красил заборы и скамейки. Надо было перед отъездом хотя бы петуха пустить в их синагоге, чтобы задумались, что история еще может повториться.

В Бруклине никого не нашел и прибежал к Оноде. Подождал бы до вечера и появился бы кто-нибудь из ребят. Так нет же, еду теперь неизвестно куда и слушаю лекцию.

Барышня, хоть и японская, свой телефон под нос протягивала. И здесь протрепался, и попал под братскую опеку. Какой-то сплошной блин комом!

Жил Онода в местечке Terry Town. Место тихое и, по всем внешним признакам, благополучное. Его, уже в который раз, беременная жена поджидала нас в автомобиле на стоянке рядом с перроном.

Встреча с блудным братом прошла взаимно приветливо. Я понял, что Онода предупредил её обо мне. Всё шло согласно его плана.

Семейство арендовало первый этаж большого двухэтажного дома на тихой улочке. Пространства и комнат было вполне достаточно. Они были очень довольны этим жильём.

Онода показал мне диван в гостиной, где я мог спать, пока определюсь. Диван был хорош. Но мне следовало бы вернуться в Бруклин.

Порешили, что ближайшие два праздничных дня, нет смысла дергаться в поисках, и я смогу здесь спокойно пожить.

Онода хотел показать и рассказать мне обо всём сразу. Демонстрируя своё жилище и бытовую технику, он одновременно знакомил меня с планами на завтра.

Разумеется, на первом месте в списке мероприятий - празднование Дня Независимости. Ясное дело, праздновать собирались в большой братской семье. И подготовка к завтрашним гуляниям уже шла.

Жена достала из холодильника кастрюлю с мясом, порезанным и замоченным в соусе. Я понял, что Онода со своей женой намерены угостить братьев и сестёр шашлыками.

После разговоров о моих лагерных впечатлениях и планах на туристическое будущее, жена с детьми удалилась. Мы с Онодой, переодевшись по-домашнему, пошли в супермаркет.

Вечер стоял душный. В двориках многих домов люди предпразднично посиживали, попивая пиво, и с любовью поглядывали на вывешенные ими флаги. Все по-соседски приветствовали нас.

Супермаркет был рядом. Обычная - просторная, ярко освещенная  кормушка.

Мы прогулялись с корзинками в охлаждённом пространстве, отдохнули от липкой духоты и прикупили кое-какие продукты и прочие мелочи. Онода отыскал где-то пакеты с деревянными шампурами и по пути к кассе, со знанием дела объяснил мне, для чего эти заостренные, деревянные штрычки. Я получил возможность услышать представление японца, живущего в Америке, о шашлыке.

Вернувшись домой, когда все уже спали, мы с Онодой расположились в кухонном отсеке и налегли на мороженное. А затем, под трёп обо всём, часа 2-3 ковырялись в мясе и луке, насаживая все это на деревянные шампура.

Закончили поздно и с надеждой на удачный праздничный пикник, и спрос на нашу шашлычно подобную продукцию, разбрелись по спальным местам.

Утром, после кофе, начались сборы на праздник. Судя по арсеналу приспособлений, которые мы погрузили в автомобиль, шашлычный бизнес для Оноды и его жены, не был новинкой. Кроме наших кухонных заготовок, из подвала извлекли мешок с углем, раскладные стульчики и столики, зонтики от солнца, прочие удобства. Всё это разместили в багажном отсеке удобного универсала Ford Taurus. Место за рулём предоставили беременной женщине. Ребятишкам, к их восторгу, пришлось расположиться сзади, среди багажа.  Подъехали к чудному ухоженному парку, огражденному внушительной металлической изгородью. У гостеприимно распахнутых ворот, на всякий случай, дежурил наряд из двух полицейских. Возникло сомнение в том, что это коммунальный парк.

Все, приезжавшие на своих автомобилях, парковались на территории парка, по-свойски, как в месте, хорошо им знакомом. Взрослых и детей приехало много. Те, кто задумал какой-то сервис, копошились, раскладывая своё хозяйство. Этим занялись и мы. Выбрали подходящую позицию в пространстве, установили большой зонт от солнца, принесли из подсобного помещения металлическую жаровню и засыпали в неё наш уголёк. Скоро наше дело затлело и вкусно запахло жаренным мясом.

Когда все были в сборе, организаторы объявили об открытии торжественного собрания Семьи по поводу Дня Независимости.

Случайных посторонних здесь не было. Как показалось, гостем этого праздничного собрания был только я, да и то, многие уже принимали меня за своего брата.

Официальная часть состояла из молитв и благодарностей этой щедрой стране. После чего начались развлекательные мероприятия: всякие игры, соревнования для детей. Родители с камерами и фотоаппаратами радовались по-своему. Всё шло весело и благопристойно. Ни алкоголя, ни курения не замечено.

Когда программа празднования по сценарию была завершена, народ стал самостоятельно развлекаться и отдыхать, насколько позволяли природные условия парка и моральный кодекс Церкви Единения.

Это место напоминало нью-йоркский Центральный парк, только в миниатюре. Такая же ухоженная травяная лужайка с могучими деревьями вокруг, только вход в парк контролировался, как на частную территорию.

Дети продолжали самостоятельно резвиться с мячами, бадминтоном и прочими играми. А взрослые, отдельными компаниями расселись в тени деревьев. К нашему дымному шашлычному центру стали сползаться потенциальные едоки-клиенты. В зависимости от размера, шашлыки предлагались по братской цене - один - два доллара. Спрос был умеренный. В процессе угощения, как бы ни хлебом единым, Онода предлагал знакомство с русским туристом-атеистом, пока сомневающимся, но потенциальным собратом. Поэтому все, в попытке обратить меня в корейскую веру, задерживались у шашлычного очага и невольно оказывались клиентами Оноды.

Беседовать приходилось с разными людьми. Некоторые, ни о чём ином, кроме как о принципах и их авторе - Отце Муне, говорить не желали. Другие были по-человечески любопытны, задавали неожиданные вопросы об Украине, интересовались моими впечатлениями о Нью-Йорке и Бруклине.

Одна молодая японка удивила меня своей житейской трезвостью и осведомленностью о проблемах, с которыми, в той или иной степени, сталкиваются почти все прибывающие в Америку. В разговоре выяснилось, что она работает вместе с русской женщиной и от неё кое-что знает о русском брате и наших проблемах.

Праздник протекал естественным ходом. Я так и не понял: арендовали они этот парк на праздник или это уже их собственность. Выделялась группа дежурных, обеспечивающих порядок. Молодые добровольцы были в постоянной готовности поднести, убрать, подсказать. С одной молодой барышней из Англии, я уже встречался на именинах в Центральном парке. Сейчас она суетилась в группе обеспечения. Между хлопотами, поинтересовалась, где я пропадал последнее время, как мне Америка, ну, и, конечно же, как я нахожу их дружную семью?

Я уклончиво ответил, что Нью-Йорк, при всей своей греховности, всё же интересный образец реальной жизни, и я с энтузиазмом усваиваю уроки.

Она не одобрила мой энтузиазм и упомянула об этом городе, как о чём-то извращенном. Отметила бесценность Случая, который привёл меня в их Семью. Выразила надежду, что я должным образом оценю предоставленный мне шанс.

Я попытался заговорить с ней как с человеком, прибывшим сюда с другой стороны Атлантического океана. Поинтересовался: не подскажет ли она мне что-нибудь практически ценное. Реакция - никакая. Тяжёлый случай.

В процессе знакомства со многими братьями и сёстрами, меня особенно поражали семейные пары, непонятно, как и по каким соображениям воссоединённые. Некоторые супруги представляли собой просто кричащее недоразумение, какой-то дикий эксперимент-испытание на совместимость и выживание. Может быть, я чего-то не знал или не понимал. Но мне было достаточно короткого знакомства с супругами, чтобы видеть искусственность этой семьи-эксперимента. Издевательство над природой и личностью!

Согласно идеи объединения всех рас и религий: если ты европеец, то супруге следует быть представительницей азиатских или африканских кровей и цветов. Что же касается вопроса о взаимных чувствах и симпатиях, то это решается просто - благословением брака самим Преподобным Отцом. Это является высшей гарантией семейного счастья и благополучия.

По мере убывания продуктов и повышения температуры, празднование независимости потихоньку сворачивалось. Народ начал разъезжаться по домам. Загасили и мы свой очаг. Погрузили шашлычный арсенал, детей и уехали домой.

Дома, все вместе, посуетившись над разгрузкой и чисткой автомобиля, объявили отдых.

Дети остались играть во дворе с соседскими ребятами. Источником их общей радости был дворовой пожарный гидрат, из которого они поливали друг друга водой, визжа от удовольствия.

Я решил прогуляться. По дороге в парк и обратно, я отметил некоторые интересные места, которые хотелось обследовать самостоятельно.

Так я забрёл на территорию гостиничного комплекса "Holiday Inn". Вокруг гостиничных корпусов, кроме асфальтированных площадей для парковки автомобилей. На территории располагались приличные теннисные корты, большой бассейн и масса различных, тщательно ухоженных декоративных насаждений.

Судя по количеству припаркованных автомобилей, гостей было немало. На теннисных кортах, под солнцем, какая-то семья гоняла мячи. Чересчур активное солнце и плохо управляемые мячи досаждали им, но игроки настойчиво продолжали своё семейное состязание. К жаре и спортивной неловкости они относились как к неизбежному и радовались тому, что получалось.

Огненно рыжий парень и его партнерша брюнетка, приблизительно моего возраста, по очереди оставляли это игрище под солнцем и удалялись на скамейку в тень, выпить холодной воды и отдохнуть. Там же сидел и поджидал, когда кто-то устанёт, запасной, толстый парниша лет десяти. Дождавшись своего выхода, он выплёскивал свою детскую энергию на мяч, и тогда игре уже не хватало места на корте. Мячи разлетались за высокую ограду. Старший игрок быстро утомлялся от такого необузданного натиска и спешил удалиться на скамью запасных.

Мальчик, разочарованный в своих партнерах-родственниках, обратился ко мне.

   - Хочешь поиграть со мной?

   - Давай попробуем, - ответил я.

Рядом сидящие родственники с радостью предложили мне ракетки: выбирай любую, только уважь этого неугомонного игрока-мучителя!

Мальчик, не веря своему спортивному счастью, поспешил занять место на корте. Ему хотелось забивать мячи как можно выше и дальше. Пришлось призвать его к умеренной и осмысленной игре. Мы приблизились к сетке и, по моей просьбе, стали аккуратно перебивать мяч друг другу, стараясь укратить его необузданную спортивную агрессию. Худо-бедно, мне удалось направить детскую энергию в какой-то ритм и подобие игры. Наблюдавшие за нами родственники стали поощрительно подавать нам мячи и делать одобрительные замечания.

В перерыве мы познакомились. Мальчик оказался их племянником. Молодая тётя предложила мальчику занять её место на подборке мячей, и попросила поиграть с ней.

Мы старались просто перебивать мяч через сетку и держать его в игре. Получалось, для первого раза, неплохо. Партнёрша не скрывала своего восторга. Вероятно, сама не ожидала, что у неё может так получаться.

Её рыжий супруг тоже изъявил желание попробовать себя со случайным партнером. У него получалось похуже. Вскоре, его супруга предложила нам сделать перерыв.

Мальчик ревниво напомнил, что теперь его очередь, и вообще, это он первый познакомился со мной. Но ему сделали замечание и убедили, что его знакомому дяде следует дать отдохнуть.

Рассевшись на скамейке в тени, я уже был готов к вопросу - "откуда?" Очень надеялся, что здесь меня не будут спрашивать о моих религиозных воззрениях.

Узнав, откуда я сюда забрёл, барышня, неожиданно для меня, стала выяснять, как наш народ отнесся к факту избрания Клинтона президентом? По её интонации нетрудно было догадаться, что сама она хотела видеть на этой должности кого-то иного, но не Клинтона.

Ответил, что наш народ в это время был занят выбором своих президентов. Мне пришлось успокоить и развеселить их новостями о выборах президентов в России и Украине. Слушатели, вероятно, решили, что это была шутка-преувеличение, когда я рассказал им, какие ветераны компартии рядятся в президенты бывших советских республик и как они трансформировались под новые условия.

После этого перерыва-интервью они зауважали своего Клитнтона.

Позднее, на соседний корт пришли другие игроки - муж с женой. Солнце и излишний вес быстро пришибло их неуклюжие потуги обуздать мячик. Красные и потные, они плюхнулись на нашу скамейку в тень.

Когда и мы с мальчиком вернулись с корта и присоединились к отдыхающим, новые игроки уже знали: откуда я прибыл, и для меня была заготовлена порция вопросов:

   - Что такое Украина? Какое население? Есть ли украинский язык и с чём его можно сравнить? На каком языке говорит население Украины? Есть ли своя национальная денежная единица? Как она называется и чего стоит? Затем вспомнили украинскую независимость и поинтересовались, празднуют ли этот день в Украине?

Пришлось объяснять, что суть украинской независимости заключается в том, что местные политиканы - бывшие компартийные бонзы, теперь уже без оглядки на Москву, дорвались до общенационального пирога и кромсают его без меры и ограничений. Они поставили себя вне закона, обеспечив себе неприкосновенность и правовую безнаказанность. И успешно пользуются такой национальной независимостью.

Для населения же, суть независимости свелась к потере всех их денежных сбережений  и массовому обнищанию.

Из слушателей никто не знал об украинской денежной единице. Пришлось рассказывать им, что вместо собранных у населения советских рублей, наспех напечатали временные купоны. Миллион таких украинских денег стоит менее десяти долларов, и день ото дня дешевеет.

К сожалению, образца этого денежного суррогата при мне не оказалось. И я объяснил, что купоны похожи на обвертку жевательной резинки; только бумага похуже качеством, но с подобием водяных знаков.

   - И ваш народ празднует это?! - спросили они.

   - А як же? Это особый народ. Вам этого не понять.

С теннисных кортов мы перешли к бассейну. Там я распрощался с молодыми супругами и с племянником. Они вручили мне, на всякий случай, свой номер телефона и ушли к родственнице, которая присматривала за их ребенком.

Я остался в компании одного, наиболее любопытного собеседника. Он работал в какой-то нью-йоркской конторе, консультировал по вопросам налогообложения. Очень распространенный в Америке бизнес.

Мы разделись и с удовольствием упали в плавательный бассейн. Ленивое плавание от края к краю, поглощение холодного пепси со льдом, дремота под солнцем на горячем топчане. Снова в бассейн…

Расставаясь, случайный приятель выдал мне свою карточку с координатами и советовал не исчезать. Мало ли что…

   Обратно я возвращался притомленный играми на солнце. Жара стояла нещадная, улицы безлюдны, все магазины были закрыты, кроме продовольственных супермаркетов и заправочных станций.

Проходя уже по улицам Terry Tawn, я отметил, что в этом городишке масса антикварных магазинчиков. Насколько я мог разглядеть их через витрины, они больше походили на мелкие музеи.

В доме Оноды было прохладно и сонно. Все разбрелись по комнатам и спали. Только жена уже возилась на кухне. Она стала расспрашивать меня, где я был и что видел.

В разговоре с ней удивился тому, какие неожиданные вопросы задают мне американцы и как поверхностно многие представляют себе бытие за пределами США.

Она объяснила это тем, что большинство американцев очень заняты, много времени и энергии уходит на работу.

Заговорили о ней самой. Она с гордостью сообщила мне, что успела побывать с делегацией миссионеров в России. До рождения первого ребенка работала в школе преподавателем английского языка и литературы. Оказалось, что она слышала о таких писателях как, F.Scott Fitzgerald, John Updike, Kurt Vonnegut и даже, Stephen King, но читать их произведений не приходилось. Времени нет. Жаловалась, что в Москве и Ленинграде, когда встречались со студентами, ей частенько было неловко. Студенты на языке миссионеров говорили с ней об Америке и оказывались более осведомленными в вопросах американской литературы, музыки и прочих явлений, чем сами миссионеры.

Мы решили с Онодой прогуляться. Городишко пребывал в сонным состоянии. Казалось, что даже после праздников, когда откроются все магазины и конторы, здесь мало что изменится.

Поглядывая на витрины антикварных лавок-музеев, я без труда представлял себе посещение таковой, где ты всегда будешь единственным посетителем, возможно за весь день. И тебя будут с надеждой обхаживать и расспрашивать о намерениях. Выйти из такого магазина молча - как-то неловко, Надо хотя бы спросить о гарнитуре из 12 стульев мастера Гамбса. А под обещание озадаченного торговца навести справки, и найти нужный вам гарнитур, можно вежливо удалиться.

Тем временем, Онода живописал мне о неограниченных возможностях, открывающихся передо мной в случае моего единения с Семьей и глубокого изучения Принципов.

- Завтра обязательно надо будет дозвониться до кого-нибудь в Бруклине, - думал я.

   - Завтра утром я уеду на службу. А ты оставайся, отдыхай, будь как дома, ведь мы же братья,- планировал Онода, - всё будет О.К, подберем тебе сестру… Преподобный Отец благословит тебя, и ты заживешь новой счастливой американской жизнью, - планировал братец Онода.

Вернулись домой. По телевизору - сплошь празднование. Захотелось в Нью-Йорк. С кораблей, расположившихся где-то между Нью-Джерси и Нью-Йорком на Гудзон реке, затеяли грандиозную стрельбу с фейерверком. С мостов между Бруклином и Нью-Йорком светопреставление было не хуже.

После телерепортажа о праздновании Дня Независимости, Онода предложил посмотреть видеокассету с лекциями о принципах религиозной доктрины. Здравствуй, грусть!

Я напомнил хозяйке об их семейной поездке в штат Техас к её родителям. Она же обещала мне показать видео хронику, снятую на камеру.

Дети дружно поддержали это предложение - и Оноде пришлось отложить кассету с лекциями в сторону.

Семейная хроника была записана на 8-ми миллиметровую кассету, и Онода попытался сослаться на техническую невозможность просмотра этой кассеты на обычном видеомагнитофоне VHS. Но дети быстро отыскали специальную кассету-приспособление, в которую вставили маленькую кассету и запустили в магнитофон.

Демонстрировалось летнее семейное путешествие к дедушке и бабушке. Остановки в мотелях, купания в бассейнах и прочие путевые фрагменты.

Дедушка и бабушка, то бишь, тесть и тёща Оноды, похоже, были небедными людьми. И мне показалось, что они не испытывали чувства особого удовлетворения от родственного союза с Японией.

   На следующее утро Онода должен был вернуться на свой рабочий пост в гостинице New Yorker. Я же, понятия не имел, чем мне здесь заняться. Вызвался проводить Оноду до электрички. Он засомневался в моих намерениях, и всю дорогу убеждал не спешить возвращаться в Бруклин, а пожить ещё какое-то время у него и отдохнуть. Уверял меня, что мы ещё не переговорили о многих важных вещах. Я вспомнил о видеокассете с лекциями. Но, похоже, что ему действительно хотелось, чтобы я пожил у него.

   Он напоминал мне моих семейных приятелей. Они приглашали меня зайти в гости на пару минут. Истинными же мотивами такого гостеприимства было стремление смягчить и отсрочить ожидаемые нападки-претензии со стороны истеричных жён.

Я не был уверен в мотивах гостеприимства Оноды. Но он уговорил меня. Пришлось пообещать, что не сбегу, и вечером мы увидимся. Я ценил участие в моей неустроенной туристической жизни, но всё же, пора было возвращаться в свою Бруклин-зону.

Железнодорожная линия проходила вдоль реки. Если я, верно, ориентировался в пространстве, то это была Гудзон речка. На берегу, сплошь, всякие яхт-клубы. Среди них - один теннисный. Любопытства ради, я приблизился. Обычная картина: пенсионеры в белых, нарядных шортах и тапках, старательно перекидывали через сетку теннисные мячи. Влезать в чужую песочницу мне не хотелось. Побрел дальше. На одной бензозаправочной станции заметил вывеску “Help wanted”, то бишь, нужен помощник. Кроме парня, дежурившего при этом заправочном хозяйстве, больше там никого не было. Я поинтересовался, какого рода помощь нужна. Тот был рад потрепаться с кем-нибудь и охотно ответил, что ему помощь не нужна. А вот его босс, хозяин этой заправочной, нуждается в работнике. Сам же он, хотел бы поскорей передать этот пост кому-нибудь. Якобы, он работает здесь по просьбе хозяина, пока тот не найдет замену. Также, он разъяснил мне, что следует делать на этом посту. Что же до оплаты и рабочего времени, то обо всём этом следует разговаривать с хозяином. Вручил мне анкету-заявление, которую следует заполнить и оставить на рассмотрение боссу. Я взял это с собой и обещал подумать. Забрел в парк, устроился на травке в тени и приступил к изучению анкеты.

Со следующего, после имени и фамилии пункта, в котором требовалось указать номер карточки социального обеспечения, стало ясно, что сменить этого парня на заправочной я не смогу. Кроме того, в анкете требовалось указать место и должности, на которых я был занят ранее: уборщик синагог в летнем хасидском лагере, стаж работы - три недели. Пунктов, на которые я не мог дать ответы, было достаточно. Без проблем, я мог, ответь лишь на вопрос об имени и фамилии. Да и те здесь произносились по-иному. В остальном же - ни адреса, ни телефона, по которым со мной можно связаться. Одним словом – космонавт. От слова космополит.

Я сказал: поехали, я махнул рукой! Подстелил эту анкету под голову и улегся на травке подумать, как быть далее. Я вздремнул. Отдохнув, направился обратно домой, полон решимости: завтра же возвращаюсь в Бруклин. Дома никого не было, но двери оставлены открытыми. Позднее, я спросил хозяйку, оставляла ли она двери открытыми для меня или забыла закрыть? И та ответила, что обычно, уходя неподалеку, они не закрывают квартиру. Положительный симптом для данной местности. В Бруклине таковое уже невозможно.

Пока я был один дома, воспользовался телефоном.

У Славки никто не отвечал. У Юрия, в их закарпатском представительстве, кто-то из его земляков ответил, что самого Юрия сейчас нет, но он здесь бывает. Чем занимается и когда будет, ответить затруднялись.

Благополучная, тихая Америка притомила меня за два дня. Ни работы, ни развлечений. В Бруклине - тоже ничего определенного. Но в этом котле хоть какое-то движение, в котором что-то ищешь и что-то узнаешь.

Вечером вернулся со службы Онода, и я сообщил ему о своём намерении посетить завтра Бруклин. Он пытался дознаться о моих планах, но я действительно, не мог ответить на все его вопросы. Видя мою неопределенность, он стал предлагать возможные варианты моей занятости в гостиничном или коммерческом хозяйстве Империи. Что же касается условий работы в семейном бизнесе, то здесь не было никакой ясности. Добровольцем? Спасибо, брат!

Вечер добили прогулками и просмотром видео лекций.

   Утром, позавтракав со всеми и пообещав им вести себя хорошо, я ушёл с Онодой на электричку.

Сумку пока оставил у Оноды дома, как залог моего скорого возвращения в Семью.

На остановке, перед прибытием электрички, Онода деликатно подсказал мне о необходимости покупки билетика до Нью-Йорка за пять долларов. Я спросил, не купить ли и для него? Мне показали проездной талон.

Ехали молча. Перед выходом, Онода предупредил меня, что на службе он будет до семи вечера, и я могу присоединиться к нему и вернуться на ночлег в Terry Town. Я поблагодарил и обещал, во всяком случае, не исчезать насовсем.

Доехав электричкой до центрального вокзала в Нью Йорке, мы перешли на станцию метро. Пару остановок проехали вместе. Онода вышел в центре Нью-Йорка, я же - поехал далее вниз, а там пересел на другой поезд - в Бруклин.

   Решил начать с посещения своего предыдущего места жительства и разузнать о нашей полуподвальной комнате и возможной почте для меня.

На этот раз мне повезло. На крыльце сидел, покуривая сигаретку, сосед по подвальной жизни - завхоз Эрик. Он по-своему был рад снова видеть меня. Поинтересовался, где и как я теперь поживаю. А я поинтересовался о нашей комнатке. И почте.

Оказалось, в нашу берлогу уже поселился какой-то мексиканец. На вопрос о временном подселении к нему Эрик ответить не смог. Пояснил, что новый мексиканский жилец абсолютно не реагирует на английский язык и выяснять с ним какие-либо вопросы можно только с переводчиком. Советовал привлечь для переговоров другого мексиканца, проживающего на первом этаже. Что до почты, то какие-то письма приходили, и он отдавал их русским ребятам с первого этажа.

Этих парней я немного знал. Один из них, Юра из Ростова, который когда-то и привёл нас к хозяину этого дома.

Я позвонил в квартиру. И снова удача. Открыл двери Юра. К тому же, он был подозрительно рад меня видеть и задавал много вопросов. Я объяснил ему, по какому поводу зашёл. Он просил не торопиться, предложил кофе и ушёл в комнату, искать мои письма. Я сидел на кухне в компании хронически работающего телевизора, холодильника и вентилятора.

Письмо, к моему удивлению, оказалось вскрытым. Но особого значения это не имело, пустая писулька от заочной барышни из штата New Mexico, которая никогда не была в штате Нью-Йорк и спрашивала, как мне там нравится?

 - Нравится! Когда есть деньги.

Просматривая письмо, я отвечал на Юрины вопросы о своих делах и планах. Узнав о моей жилищной неопределенности на данный момент, он сделал мне предложение.

Юра собирался через пару недель отлетать домой, а рентную плату за проживание в этой квартире, уже внёс за полный месяц вперёд. Ему не хотелось бы терять полумесячную рентную плату, и он предлагал занять его место.

Я ответил, что не могу ожидать, пока он съедет, и освободит место-диван, так как жильё мне необходимо уже сейчас. Я лишь обещал ему иметь его предложение в виду. И вообще, мне хотелось бы прежде переговорить со всеми ребятами, проживающими здесь.

Юра засуетился. Стал уверять меня, что ребята будут рады моему подселению, так как они заинтересованы разделить рентные расходы на четверых, и не хотели бы привлекать для этого совершенно незнакомого человека. А если мне сейчас негде жить, то можно остановиться и здесь. Они готовы потесниться до Юриного отъезда.

Я взял номер телефона, обещал подумать и просил Юру обсудить этот вопрос с остальными сожителями.

По пути к другому Юрию, от West 9-й улицы до East 2-й, я отметил исправно функционирующие на каждом углу фруктовые лавки с обилием дешевых бананов и прочих продуктов по сносным ценам, а также, китайские ресторанчики. Я отметил, что Бруклин показался мне на этот раз более приветливым и своим.

Ни друзей, ни врагов, ни каких-либо обязательств и почти 500 долларов в активе. Обычная серость Бруклина воспринималась вполне приемлемо. Присущий Бруклину уличный коктейль запахов овощных лавок, кондитерских, пекарен и прачечных не показался мне назойливо-отвратительным.

   В доме, где жил Юра и его закарпатские коллеги, вход в парадную был закрыт, но оснащен связью с квартирами. Я позвонил в их общагу без особых надежд, что в это рабочее время там кто-нибудь окажется. В ответ, кем-то включенный электрический замок на входной двери, негостеприимно зажужжал и металлически лязгнул. Я толкнул дверь и вошел в подъезд. Их квартира была на первом этаже. Кто-то уже открывал дверь. На пороге появился заспанный Юра. По всему было видно, что работой он обременён не был.

Я ответил на все его сонно-бестолковые вопросы и спросил: как обстоит дело с временным спальным местом в его закарпатском притоне. У них, как всегда, было перенаселено, но если очень надо…

На вопрос о работе, Юра ответил: все его земляки большую часть суток проводят на стройках. Перерывы делают лишь для приема порции борща, пива и сна. А с утра до вечера строят и реставрируют Бруклин. Рекомендовал поговорить об этом с ними. Мне не захотелось.

Он же, осваивал новый бизнес, о котором готов был поговорить со мной, если меня это интересует.

К тому моменту, Юра уже полностью проснулся и стал доставать из кладовки, заваленной порнографическими журналами, какие-то коробки с образцами товара, проспекты и прочие средства охмурения с торговым знаком "AmWay".

Всё, что он рассказывал, я уже приблизительно проходил на собрании дистрибьюторов продукции"Herbolife".

Коротко говоря, если я прикуплю коробку с их хозяйственными товарами, то меня зачислят, обучат… И очень скоро я начну зарабатывать большие деньги!

По суетливой настойчивости новоиспечённого дистрибьютора я понял, что Юра уже на Пути к Американской Мечте. И ему теперь нужны покупатели.

Я вяло, чтобы не обидеть товарища, спрашивал, что же требуется от меня? Оказалось, что рекомендуется не только покупать и продавать как можно больше, но и посещать собрания-консультации, где меня будут обучать новому коммерческому ремеслу.

Юра гарантировал мне успех и достаточно глубокое чувство материального удовлетворения. Аргументировал Юрий свои прогнозы тем, что я могу хоть как-то разговаривать на местном языке. А так же, как и он, - не люблю работать на стройках. С последним замечанием я живо согласился, и обещал обдумать его предложение. Юра настаивал принять участие в вечерних занятиях уже сегодня. Якобы там, я смогу узнать много интересного.

Я сослался на озабоченность жилищным вопросом, но обещал посетить школу в ближайшем будущем. На всякий случай, я поинтересовался о составе прихожан в их бизнес школе. Не успел я пояснить, что меня сейчас больше интересует доля женского участия в их движении, как он отрапортовал мне о подавляющем и активном большинстве сынов Давида…

Славку я надеялся найти на прежнем месте, в доме бабушки Марии. Решил пройтись пешком. Ориентиром был Brooklyn College с его стадионом. Я пошел по HWY, King's забегая по пути в некоторые магазины. Позвонил с уличного телефона. Славка был дома, но предупредил: через часок отправится в Нью-Йорк. Я попросил дождаться меня. Поездом сабвэя ехать туда было неудобно, да и хотелось прогуляться. По King's HWY дошёл до Bedford Ave. и свернул в сторону Brooklyn College. Прогулка заняла около часа. Славка был дома один. Его хозяйка по срочному выехала в Канаду к заболевшей сестре. Таким образом, вопрос о временном ночлеге молчаливо, автоматически решился.

Я тут же дозвонился к Оноде на службу и предупредил о своей чрезвычайной занятости и невозможности встретиться сегодня. Онода просил меня не исчезать совсем и быть осторожным. Напомнил мне о вездесущем Сатане! Я обещал ему быть бдительным, как советский разведчик.

Славка, тем временем, паковал сумку одежно-обувными подарками. Поинтересовался моими успехами в лагерном хасидском движении. Я коротко доложил.

Тогда он перешёл к своим проблемам. Стал жаловаться на местную бюрократию, с которой он столкнулся в процессе оформления денежного пособия (welfare). Сетовал на то, как много времени ему приходится торчать в казённых местах, будучи плотно окруженным чёрным угнетённым большинством. Просил помочь заполнить казённые бумаги на предоставление статуса постоянного жителя, то бишь, Green Card. Я охотно приобщился к этому историческому событию.

Вещи он собирал, чтобы с оказией, отправить родственникам на Украину. Оказалось, бабушке сюда позвонил какой-то лётчик гражданской авиации, работающий на линии Киев-Нью-Йорк. Бабушка отсутствовала, и он разговорился со Славкой. Договорились, что он доставит на Украину передачу.

Я решил присоединиться к этой случайной авиа-оказии и начал строчить письмо домой.

В сабвэй занырнули на конечной станции Flatbush Ave.- Brooklyn College и оказались в подземном филиале Африки.

Белобрысый Славка со спортивной сумкой и я, дописывающий своё письмо в ожидании поезда, выглядели в этой шахте, более противоестественно, чем парочка влюблённых гомиков где-нибудь в Центральном парке.

В поезде я продолжал строчить письмо, мысленно восхваляя исправно работающие кондиционеры, прохладно разбавляющие едкий замес запахов особого пота и дешёвой парфюмерии. До станции Atlantic Avе., где был переход на несколько других линий, мы оставались заблудившимися белыми пассажирами.

На Атлантик авеню мы перешли на другую линию и заехали куда-то на середину Манхэттена. Адрес был у Славки и я не вникал в процесс поиска. Пройдя пешком пару кварталов, мы отыскали нужный отель. Это оказалась старая гостиница в хорошем районе.

Молодые барышни, дежурившие на приёме, служебно улыбнувшись, поинтересовались, чего мы желаем. Я назвал номер комнаты и имя. Они подсказали нам, как туда пройти.

На этаже, отыскивая нужный номер, я обратился за подсказкой к тёте-уборщице, но она пше-не-разумела. Спросил, понимает ли она по-русски, и полька ответила: паны пилоты мешкают в палате такой-то.

Пан Иван был на месте и приветливо встречал нас. После знакомства перешли к обсуждению вопроса о передаче родственникам гуманитарной помощи. Попутно, я попросил его отправить из Киева пару писем. Всё легко решилось.

Затем лётчик поинтересовался нашей жизнью, особенно трудовой. Тема эта показалась мне малоинтересной, и я спросил: на чёрта ему это надо? Пожилой земляк стал жаловаться, что летать, в общем-то, нравится, однако, платят за это мало. В прошлый месяц, за три рейса Киев - Нью-Йорк он, якобы, получил чистыми не более 20 долларов. (лето 1993 года.)

Врёт, - подумал я, и посоветовал чаще брать передачи на Украину. Вот сегодня, только у нас взяв сумку и письма, он получил на месте свою месячную украинскую зарплату.

В принципе, летчик-земляк одобрял регулярное сотрудничество с нами, но вместо обсуждения деталей неожиданно перешёл к проблемам украинского бизнеса. Он начал жаловаться, что никто в Нью-Йорке не желает покупать Советское шампанское… Дешевле уже даром, не везти же обратно в Киев?

   - А по какой цене ты хочешь продать советское полусладкое удовольствие?

   - По десять долларов прошу, - застенчиво признался пилот украинских авиалиний.

   - Ну и напрасно просишь, вряд ли кто купит, - грубовато приземлил летчика Славка, - на Брайтон Бич такое можно и за шесть купить.

По реакции соотечественника было видно, что он и без наших советов хорошо знал, что и почём можно продать и купить на Брайтон Бич.

И вообще, мне показалось каким-то недоразумением, что для работников украинской гражданской авиации бронируют гостиничные номера где-то в центре Нью-Йорка. Ни шампанское продать, ни поговорить по-человечески. Вокруг бетонно-стеклянные джунгли и чужая суета. Неужели администрация и профсоюз не знают, что в Бруклине есть более подходящие районы для отдыха членов экипажей? На Брайтон Бич украинские пилоты могли бы расслабиться на пляже. И контрабандное сало с полусладким шампанским… если не продать, то обменять… на кокаин.

Пришлось пойти навстречу его пожеланиям: купить бутылку шампанского за десять долларов, и, здесь же в номере раскупорить её.

В процессе распития, я поинтересовался, почему в Киеве в кассах украинских авиалиний нам отказали в продаже билетов до Нью-Йорка в один конец? Только туда и обратно… Лётчик не мог объяснить почему. Вероятно, по той же причине, по которой и Советское шампанское упёрто, хочется продать за 10, хотя реально оно едва за 6 продается.

Расстались тепло. Лётчик обещал всё сделать, как договорились. Клялся позвонить, когда будет здесь в следующий раз.

Остаток дня и вечер прогуляли в Нью-Йорке.

Ночевать в комнате Славки оказалось очень жарко. Единственное удобство, которому я был благодарен - душ.

Утром Славка предложил посетить панель и, при возможности, поработать немного.

Заехали на перекрёсток Lynch и Bedford. Угрюмое сборище трудовых резервов с поразительным постоянством поджидало работодателей. Вливаться в их нестройные ряды не очень-то хотелось. Да и нужды особой не было. Но и бездельничать уже который день - занятие тоже не самое лучшее. Я пригласил Славку зайти к тёте Изе.

Там тоже ничего не изменилось. Кантора работала.

На удивление, тётя Изя узнала меня и даже спросила, почему я не в лагере? Ответил, что не согласился на обрезание. Она приняла мое короткое объяснение всерьез, но вопросов задавать не стала. Поспешила предложить работёнку, которую никто не хотел брать. Мы согласились. Изя вручила адрес, позвонила заказчику и сообщила о нашем скором прибытии. Деньги за услугу не спросила, вероятно, я стал у неё почетным клиентом.

Указанный адрес был в этом же районе - Вильямсбург. Приняла нас женщина средних лет, одетая в соответствии с предписаниями религии. Остриженная голова (не могу утверждать, но так говорят знатоки) прикрыта косынкой или париком, в зависимости от ситуации… и длинная юбка. Изъяснялась она школьным правильным, но неуверенным английским.

Выслушав моё представление, кто мы и зачем, она осторожно, как учитель вечерней школы, сделала замечание по поводу некоторых оборотов в моей речи, признав это излишне грубоватыми. Я ответил ей, что так говорят в Бруклине. Она призналась, что лишь неделю назад прилетела сюда из Израиля. И до этого никогда не бывала в США. Язык изучила дома.

Что же касается работы, в этом доме, то здесь она пока не хозяйка. Но насколько ей было известно, требовалось сорвать и вынести старый линолеум в одной из комнат.

Совместными усилиями отыскали в квартире подходящий для этого инструмент. Уединились со Славкой в прохладной комнате.

Линолеум оказался старым и хрупким, а самое неприятное то, что он был крепко приклеен к полу. С ковыряниями и разговорами мы провозились около трёх часов. Я рапортовал хозяйке о выполненной работе и пожелал получить оплату. В ответ пришлось выслушать, что этими вопросами ведает хозяин. Без него она ничего не может поделать.

Пришлось объяснять, что такая работа здесь обычно оценивается минимум пять долларов за час. И речь идет о каких-то 30 долларах, которые она может выплатить и самостоятельно.

Она всё же усомнилась в моём совете и позвонила кому-то. Поговорив на своем языке, она решилась заплатить нам на двоих 25 долларов.

   - Вы что звонили в Израиль, чтобы определить размер оплаты?  - спросил я.

Она смутилась, что-то пробубнила непонятное и просила подождать минутку. Вскоре, вынесла из другой комнаты ровно 30 долларов и, молча, вручила их. На том и расстались.

Вечером мы вернулись в дом на Glenwood. К нашему удовольствию, хозяйка ещё не прибыла из Канады, и мы пока могли пользоваться её гостеприимным домом.

Пиво было холодным, но это мало помогало. Все комнаты, кроме подвальных, были невыносимо душными. Кондиционер находился в той части дома, где проживала хозяйка. Мы не хотели злоупотреблять её гостеприимством и проникать на хозяйское пространство.

Кто-то позвонил. Трубку поднял Слава. Оказалось, это Юрий хочет меня. Я ответил. После неуверенных упрёков в том, что я исчез и не навещаю его и бизнес-школу (как будто я уже знал, где они заседают), он перешёл к делу. А дело его было до скучного старо: "Не займешь ли три сотни для развития перспективного дела?"

Отказать ему я не мог. В первую неделю, подрабатывая на случайных работах, мы должны были вернуть Славке какую-то сумму, потраченную нами на аренду жилья. И Юра подбрасывал нам на текущие расходы. Мы с земляком оставались его должниками и по сей день.

Договорились, что он подъедет к нам. Я прихватил деньги, и мы вышли во двор, присели на крыльце.

Это была тихая улочка Гленвуд. Через дорогу, напротив нашего дома располагалась прикрытая на летние каникулы школа. Мимо нас по тротуару проходили исключительно чёрные праздные обитатели Бруклина. Неподалёку находилась Флэтбуш авеню - центральная улица чёрного района. Было часов десять вечера. Душно, где-то рядом назойливо бухтела рэп музня.

Юра подъехал к дому на машине с тремя приятелями. Они были выряжены не по погоде: в костюмы и галстуки, - прямо из вечерней школы AmWay.

Поздоровавшись, Юра снова отметил, как много я теряю, игнорируя предложение присоединиться к их бизнесу. Я обещал подумать об этом, и поторопился перейти к вопросу, с которым он приехал.

Предложив ему 250 долларов, я выразил надежду на их возвращение в обозримом будущем. Судя по реакции нарядно одетых русских джентльменов, они не ожидали, что Юра решит этот денежный вопрос так легко и быстро.

Деньги из моих шорт перешли в Юрин костюм. Товарищи дружно напомнили, что они все ужасно спешат на какую-то очень важную встречу. На этом мы и расстались.

Возвращаться в душный дом не хотелось. Мы сидели на ступеньках, Славка интересовался: какого хрена эти ребята разъезжают на дешёвой машине, выряженные во фраки и с надутыми щеками? В такую жару!

Я ответил, что они хотят выглядеть важными и преуспевающими, а для этого им нужны были деньги.

Ночью спалось плохо. А утром ни ему, ни мне не захотелось предпринимать какие-либо шаги к трудоустройству.

Славка, зная мою слабость гулять в Нью-Йорке, предложил отправиться туда и посетить одно место, где он должен подать некоторые бумаги для оформления пособия.

Мы отыскали нужный казённый дом в Нью-Йорке в районе East Village. Вошли, на первом этаже определили по указателю номер нужного нам кабинета. Поднимаясь туда на лифте, мы удивились, как похабно расписана кабина лифта “писателями и художниками”, посещающими этот дом. Настенные росписи гармонично сочетались с устойчивым запахом. Мы выскочили из лифта на нужном этаже и оказались в окружении носителей этих запахов. И чиновники в приемной, и ходоки-просители в зале ожидания - были тёмных цветов. На всём здесь был липкий несмываемый отпечаток их каждодневного и многочисленного присутствия. Мы почувствовали себя непрошеными гостями-нахлебниками. Быстро выяснили, кому можно подать копию договора аренды жилого помещения, вручили эти бумаги клерку в приёмной и сбежали.

Проходя неподалеку от гостиницы New Yorker, мы зашли и туда. Онода оказался на службе. А я, как всегда, вовремя посетил его. Он поинтересовался о моём приятеле, но я не мог ничем порадовать Оноду, зная Славку как человека, занятого исключительно вопросами пособий.

Но Онода выразил надежду на его духовное исцеление. Со слов Оноды, своевременность моего появления в том, что сегодня или завтра в их загородном лагере отдыха будет проходить грандиозное мероприятие с участием многочисленных гостей из разных стран.

   Однажды я и мой земляк уже отдыхали в этом лагере. Нас пригласили туда на выходные дни. Как оказалось, это действительно живописное место в горах. Где-то час езды от Нью-Йорка. Охотно приняв приглашение, после часовой автомобильной прогулки по штату Нью-Йорк, оказались в загородном центре охмурения потенциальных членов Семьи.

Перед началом обещанного отдыха нам пояснили, что главным и обязательным условием вступления в Семью является глубокое изучение принципов.

Методика их изучения предполагает три курса.

Первый вступительный курс рассчитан на двухдневную программу лекций и дискуссий в условиях изоляции от внешнего мира. Для этих целей лагерь отдыха и был приспособлен.

Тот двухдневный курс оставил у меня приятное впечатление о природе штата Нью-Йорк и головную боль от интенсивного промывания моих советско-христианских мозгов.

В течение двух дней перерывы делались лишь для приёма пищи и ночного сна. Лекции читались на английском языке с применением различных наглядных пособий, схем, фильмов и прочих методических средств. В мои обязанности входило переводить всё услышанное и понятое своему земляку. Уже к вечеру первого дня я перестал воспринимать поток словесной любви и всеобщего человеческого единения. Мой тихий перевод для соседа по парте перерос в планирование дел насущных… и анекдоты.

По окончанию первого курса нас поздравили и выразили надежду, что вскоре мы вернёмся в аудиторию для прохождения второго курса занятий. Программа, которая рассчитана на 21 учебный световой день!

Я осторожно поинтересовался продолжительностью третьего, заключительного, курса. И когда узнал, что последний этап обучения рассчитан на три месяца занятий - в особых условиях изоляции - мысленно объявил себе академический отпуск.

Теперь Онода приглашал меня и моего приятеля посетить этот же лагерь просто отдыха ради. Зазывал он так улыбчиво и ласково… А Славке было так любопытно… что отказать им было трудно.

Мы спустились в подземное кафе и взяли там чего-нибудь выпить. Я попытался сослаться на неготовность к такой поездке, но Онода, выслушав мои неубедительные причины, просил подождать его здесь, и куда-то ушёл.

Пока мы оставались одни, Славик поинтересовался: в чём мои сомнения? Если там горы, озеро, питание и ночлег? На его взгляд, это то, что надо для проведения выходных дней. Я очень сомневался.

Онода вернулся с пакетом, из которого выложил для демонстрации полотенце, зубную щётку и прочие мелочи.

Я, в знак своего согласия, спросил, когда и откуда отправление. Онода тут же воспользовался телефоном и переговорил с кем-то о предстоящем выезде. К моему облегчению выяснилось, что выезд состоится не сегодня, как полагал Онода, а в субботу, то бишь - завтра.

Онода выдал мне записку с адресом и телефоном бруклинского отделения Церкви Единения, а также имя ответственного руководителя и пароль. Вручил мне пакет с полотенцами и выразил уверенность увидеть меня через пару дней в лагере отдыха. Я пообещал ему.

Вечером того же дня, когда мы были уже в Бруклине, я обнаружил, что указанный в адресе дом - совсем рядом с местом, где жил Славка.

Выйдя прогуляться, мы решили отыскать это место. Где-то на пересечении Foster Avе и Roger Avе мы нашли обычный двухэтажный дом с гаражом во дворе. Постучали в дверь, но в ответ - никакой реакции. У крыльца соседнего дома заседала компания с пивом. И я спросил: не знают ли они, кто в этом доме проживает?

Мой вопрос всех развеселил. Перебивая друг друга, нам сообщили, что в доме живёт бесчисленная интернациональная ненормальная семейка. И если мы постучим в другую дверь - нам обязательно откроют. Возможно, и мы тоже станем членами этой семьи.

На наш звонок открыла молодая корейская девушка. Я спросил её о человеке, имя которого выписал нам Онода. По её реакции понял, что этот товарищ пользуется авторитетом в семье. В данный момент он отсутствовал. И девушка поинтересовалась: по какому вопросу мы хотим его видеть. Пришлось коротко представиться и объяснить цель нашего визита.

Услышав от меня имена уважаемых членов семьи, девушка заговорила со мной более приветливо. К ней присоединилась ещё одна сестрица-корейка, и они выдали нам точное время отъезда.

В субботу утром, как договаривались, мы со Славой пришли в этот дом. Во дворе уже стояли два пассажирских микроавтобуса. На наш звонок в дверь, вышел брат очень чёрного цвета. На вопрос, чем он может помочь, я коротко объяснил, что мы приглашены на выезд в лагерь. Он пропустил нас в дом.

Первой комнатой оказалась просторная гостиная с креслами и телевизором. Мы упали в кресла. Брат был дневальным и совершал утреннюю уборку. Он угостил нас холодной водой и вернулся к своему занятию. Я сидел и посматривал на парня. Почему-то трудно было воспринимать его как члена семейства. Как-то неестественно звучала его речь, без привычной разговорной вульгарщины, без которой не обходятся уличные чёрные ребята. Вместо традиционного холодного баночного пива он принёс нам по стакану простой питьевой воды.

Я лениво гадал про себя: неужто его не волнуют звуки каннибальской музыки, доносящейся с соседней Флэтбуш авеню? И ему не хочется влиться в уличную жизнь? Я не знал его имени и мысленно называл его Патрисом Лумумбой.

Чуть позже по лестнице со второго этажа стали спускаться братья и сёстры. Каждый, заметив двух визитёров, включал для нас улыбку и бегло выражал радость видеть нас. Среди них оказалась уже знакомая мне барышня из Англии. Она тоже узнала меня. По причине своего неамериканского происхождения, либо из-за некоторой настороженности к чужаку со славянским акцентом, она скуповато проявила свою радость нашему появлению. Но всё же, поинтересовалась: как и для чего, я здесь? О себе мне нечего было рассказать, поэтому я спросил:

   - Ты тоже живешь в этом доме?

   - Да, сейчас мы живем здесь. А ты определился с местом жительства?

Меня удивила её осведомленность о моих проблемах. Онода докладывает обо мне.

   - Я пока остановился у этого парня. Здесь рядом на Гленвуд. Надеюсь, скоро что-нибудь подыщу подходящее.

   - У нас таких проблем нет, - уверенно заявила сестра из Англии.

   - У вас особая жизнь, - согласился я, - а у меня обычная, и проблемы тоже.

    - Мы готовы принять в нашу жизнь любого, кто уважает наши принципы и готов изучать их, - подвела итог сестрица, обещав продолжить разговор в лагере.

Когда она оставила нас. Славка, долго молчавший, теперь засыпал меня вопросами:

   - Ты её знаешь? Она предлагает тебе жилье? На каких условиях? У них здесь шо, коммуна?

   Выехали двумя автобусами. Из разговоров я понял, что водителю предстоит сегодня сделать не одну ходку в лагерь.

Из Бруклина в Нью-Йорк переехали через Вильямсбургский мост. На теннисных кортах в East River Park было много игроков, как обычно, в выходные дни. Съехав с моста, мы влились в плотное движение вдоль East River на Север. Среди моих соседей по автобусу никого из знакомых мне не оказалось. Мне не задавали вопросов. Я мог расслабиться и обозревать виды из окна.

Основной состав моих попутчиков составляли корейцы, японцы и представители Латинской Америки. И как исключение: паренек с итальянским именем и внешностью и заблудившийся черный Лумумба. Мы со Славкой - просто гости, туристы.

Своим армейским чутьем я скоро определил, что в нашем автобусе случайно собрались лишь рядовые, ни единого активиста-сержанта. Мы молча ехали. Кто-то дремал, кто-то думал о своём, другие беседовали о чем-то, а Лумумба откровенно радовался музыке, отгородившись наушниками. Никто не призывал петь песни хором и не пытался затеять дискуссий о Всеобщей Любви.

Вскоре стало ясно, что мы направляемся в известный мне лагерь. Когда прибыли на место, там было уже многолюдно. Кроме штатных братьев и сестёр разного ранга и возраста, сегодня здесь было много и гостей, подобных Славке.

Отличить гостей от членов семьи было нетрудно. Впервые прибывшие сюда, восторженно осматривали природные красоты, а братья и сёстры деловито суетились в подготовке мероприятия.

Мне, уже прошедшему здесь первый курс молодого брата, было ясно, что купания в озере вряд ли включены в программу отдыха. А вот лекции будут наверняка, и в изобилии.

Как я и предполагал, без присмотра гости долго не гуляли по лагерю. Хозяева гостеприимно объявили для всех команду: зайти в большое помещение, куда братья стаскивали столы и стулья. Всё уже было готово для лекций.

Лектором оказался достаточно подготовленный брат-просветитель. Говорил он с искренним энтузиазмом, похоже, что сам верил и нам советовал. Я, не вникая в содержание лекции, лениво рассматривал аудиторию собравшихся. Большинство составляли штатные братья и сёстры разных возрастов и национальностей. Все они отличались прилежным, несколько деланным вниманием, многие даже конспектировали. На остроумные примеры, приводимые лектором, члены семьи реагировали дружным восторженным одобрением.

Другая, меньшая и разношерстная часть слушателей реагировала на всё происходящее по-разному. Кто-то с любопытством внимал, другие больше разглядывали. Славка занял удобную позицию выжидания более интересной части программы. Вскоре, он задремал, как на вокзале. Барышня, сидевшая по соседству с нами, напялила наушники и настроилась на другую волну. Вероятно, Сlassic rock.

Лекция оказалось затяжной, что для меня не было неожиданностью. Сонный Славка начал бухтеть по поводу обещанных обедов и прочих развлечений.

Перерыв на обед, всё же, сделали. Перед тем, как подпустить нас к кормушке, объявили о следующем послеобеденном - мероприятии.

После обеда организаторы ловко разделили нас на небольшие группки. В каждой такой был брат-руководитель с опытом охмурения. Группы разошлись по лагерю и в узких дружеских кружках занялись духовными беседами.

Я попал в интернациональную группу, которую курировал молодой симпатичный парниша американец. Славу увели в другой коллектив.

Наша компания расположилась в тени на камешках, и мы начали со знакомства. Куратор коротко рассказал о себе и предложил каждому, по очереди, поведать о себе и своих духовных исканиях.

Из коротких докладов я понял, что большая половина нашей группы - это члены Семьи. Кроме своего имени и выражения любви к Истинным Родителям, им и сообщить-то больше нечего. Никакой личной жизни.

Другая половина группы тактично и однообразно заявила о своем прозрении, одобрении и присоединении.

Когда подошла моя очередь рассказать о себе, одноклассники уже не ожидали услышать что-либо новое.

Тот факт, что я прилетел сюда из зоны Чернобыля со своим атеистическим мировоззрением несколько расшевелил внимание группы. А когда я начал рассказывать о своих пожеланиях; найти место под американским солнцем, или хотя бы посмотреть, заработать и улучшить свой английский, куратор поспешил перехватить инициативу и направить беседу в нужное русло.

    - А как же Бог!? Ты ни слова не сказал о любви к Богу и ближнему! - напомнил он.

   - Если вы имеете в виду мое вероисповедание, то над этим я даже не задумывался. Полагаю, что верить можно и самостоятельно, не причисляя себя ни к какой церкви. Просто иметь своё такое чувство. Что до любви к Богу, то я верю в постоянное и вездесущее участие в нашей жизни того, что принято называть Богом. И я уважаю это. В своём отношении к ближнему я способен на уважение. Особенно, если это взаимно. Нет взаимного понимания - не может быть и любви. Откуда взяться любви к ближнему, если между нами недоразумения и полное непонимание. А ведь такого в реальной жизни, к сожалению, немало. Но я стараюсь понять ближнего. И, по возможности, полюбить…

   - Стоп, стоп, парень! - остановил мое сумбурное выступление куратор, поняв, что благодарений в адрес преподобного Отца от меня не последует.

Выглядел он озадаченным и, видимо, уже поставил мне диагноз: "тяжелобольной и серьезно заблудший", лечением которого надо заниматься отдельно.

Наставник как-то непоследовательно изменил тему урока, забыв о знакомстве с двумя оставшимися воспитанниками. Рассеяно перешёл к другой теме, нетактично проигнорировав кого-то, обратившегося ко мне с вопросом. Но не успел наш учитель восстановить процесс духовного воспитания, как его урок снова прервали.

Собрат привёл в нашу группу глухонемого гостя Славку. При знакомстве с ним смогли выяснить лишь то, что его притащил сюда я. И он хотел бы обучаться, в одном классе со мной.

На неожиданное предложение зачислить в наш класс ещё одного советского гостя, наш куратор посетовал: что ему и с одним хлопот хватает.

Глядя на их непедагогичные споры, я наблюдал их любовь к ближнему и думал про себя: эти ребята считают достаточным изучить кем-то впаренные им принципы, чтобы рядиться в учителя. Пытаются кому-то промыть мозги.

После коротких препирательств, начинающие миссионеры решили оставить Славку в нашей, окончательно парализованной в педагогическом смысле, группе.

Пока наставник пытался вернуть интерес группы к Божественным Принципам, Славка, уже абсолютно уверенный, что здесь никто не понимает русского языка, стал упрекать меня. Якобы, по моей вине он оказался на каком-то идиотском сборище. Возмущённо требовал от меня обещанного отдыха. Выражался он довольно сочно и энергично.

После бесед и размышлений о Боге, объявили команду - "на хозяйственные работы". Пока мы знакомились друг с другом, для каждой группы уже определили объём работ. Пребывание в лагере отдыха тщательно планировалось, от нас лишь требовалось быть послушными.

Работы, в основном, заключались в подготовке домиков для проживания. Подметали, чистили, мыли, перетаскивали кровати и матрацы. Заняло всё это не более часа. Однако, Славка стал всерьёз обвинять меня в умышленном вовлечении его в коммунальный дурдом, и заявил о своём отъезде при первой возможности.

Наконец, после полного обустройства лагеря к проживанию гостей, объявили о спортивно-развлекательной программе. И снова нас стали делить. Теперь, на волейбольные команды.

Мы поспешили к озеру. Там удалились от берега по деревянному мостику на квадратную деревянную платформу и с неё занырнули. Вода была чистой и тёплой. После плавания, мы разлеглись на тёплой деревянной платформе. Но не успели расслабится. К нашим именинам сердца шумно присоединилась группка молодых братьев и сестёр. К счастью, ребята оказались хорошими. Нас не доставали, а сразу же бросились в воду.

Среди них объявился и один русский - Виталий. Онода когда-то упоминал мне о нём.

Похоже, он частенько бывал в лагере и со многими братьями был хорошо знаком. Он советовал нам не воспринимать всерьёз религиозно-идеологическую нагрузку, а радоваться приятному.

Вечером, после ужина, Слава заметил какое-то движение вокруг микроавтобуса, на котором нас привезли. Он потащил меня выяснять, нельзя ли ему сегодня же вернуться в Бруклин?

И действительно, наш водитель собирался отъезжать в Бруклин с тремя пассажирами. Как он объяснил, взять дополнительных пассажиров без ведома старшего брата он не может. Всё строго контролировалось. Как в «Отеле Калифорния».

Вскоре возник старший корейский брат, ответственный за мероприятие. Им оказался тот самый представитель бруклинской семьи, записку к которому мне вручал Онода.

Ссылки на хорошо известного брата Оноду, заметно расположили его ко мне. Он вполне доброжелательно выслушал мою просьбу доставить Славку домой.

Однако он поинтересовался причиной досрочного отъезда. Мне это не понравилось. Возникло желание “полезть в бутылку” и заявить, что это уж не его дело. Ситуация не позволяла. Пришлось на месте сочинить благовидный предлог.

Моя короткая история о том, как Славик, позвонив домой, узнал, что его хозяйка - пожилая одинокая женщина - вдруг приболела. И просит приехать присмотреть за ней… Все это положительно тронуло слушателей. Старший брат дал добро на отбытие Славки.

Тот хмуро уехал, не попрощавшись.

Остаток вечера прошел в лекциях и песнопениях.

Немолодая женщина, родом из какой-то латиноамериканской банановой республики, используя весь свой запас английских слов, пылко советовала мне уединиться перед сном и помолиться вслух. С её слов, она когда-то приехала в страну с большими планами. Планы свои не реализовала, но с Богом сблизилась, чего и мне желала.

В домике, в котором мне предоставили спальное место, расположились ещё четверо братьев. Один из них оказался моим "одноклассником".

Он не нашёл ничего интереснее, как рассказать своим соседям по ночлежке о моих безбожных туристических намерениях. Заснул я под непрерывный поток душеспасительных советов, сыпавшихся в мой адрес из темноты со всех спальных мест.

Следующий день - по распорядку: до завтрака утреннее собрание с лекцией на тему совершенно беспредметную. В перерыве ко мне “заехал” лектор, с наигранной случайностью и праздностью спросив:

   - Как поживаешь, парень?

   - Не так уж плохо, - вежливо ответил я.

   - Как тебе здесь нравится? – продолжал рассматривать меня лектор.

   - Нравится. Особенно озеро, - дал я понять, что не стоит тратить на меня время.

   - А ты откуда, парень? – не отставал лектор.

   - Из Бруклина, - честно ответил я. 

Как будто ты не знаешь! - подумал я.

   - Нет, в Америку откуда ты приехал? – копал учитель.

   - Русский, - ответил я, не вдаваясь в административно-территориальные подробности.

   - Действительно?! - наигранно удивился лектор, - ну и как тебе наша идея?

   - Я пока затрудняюсь судить о вашей идее. Но вижу: многие люди вокруг этого нашли своё место под солнцем. Если они действительно счастливы, то это здорово, - уклончиво ответил я.

    - Конечно же, они счастливы. Все эти люди обрели новую, истинную, семью и смысл жизни, - завёлся лектор, почуяв иронию в моём ответе.

   - Возможно это так. Только какая необходимость утверждать, что Преподобный Отец - Мессия, Господь Второго Пришествия? Такое утверждение, по-моему, излишне и преждевременно.

    - А вот время покажет! - пообещал мне лектор. - А что тебе самому нравится у нас, кроме озера? Как тебе, всё-таки, наша идея? - не унимался зануда-лектор.

   - Ну, я должен вам объяснить, что русские по-своему воспринимают идеи о всеобщем счастье.

   - Объясни! – явно заинтересовался он.

   - Там, откуда я прибыл, людям с самого рождения вдалбливали Единственно Верную Идею, гарантирующую всеобщее счастье на Земле. Методы внедрения этой идеи, и воспитания - самые разные. Лагеря применялись также широко, и не только летние. Многих сомневающихся просто уничтожили физически, а многих, просто достали по жизни! Поэтому, у нас теперь несколько настороженное отношение ко всему Единственно Верному. Вы уж извините. Сомнение заложено в нас генетически, во всяком случае, таково моё личное восприятие. Возможно, с новым поколением, поколением пепси-колы, будет легче иметь дело.

    - Очень интересно! Я всё-таки, надеюсь, ты пока остаешься с нами? - оптимистично и осторожно закончил он беседу и оставил меня в покое.

Лекции о всеобщей любви разбавлялись закусками, купанием в озере и хоровым пением.

Перешли к художественной самодеятельности. Кто-то из массовиков-затейников свёл меня с соотечественником Виталием и настоятельно попросил подготовить и исполнить для всех что-нибудь русское. Озадачили!

Посовещавшись с ним, мы остановились на мудрой народной песне, про милого, отъезжающего в край далекий… Который, при всём своём желании, не может взять с собой подругу… По многим причинам...

Совместными усилиями вспомнили слова песни и подтвердили свою готовность выступить с номером.

Песни и танцы, представляемые людьми разных национальностей, даже в любительском исполнении вызвали у всех присутствующих живой интерес. Эти, очень различные, музыкальные и танцевальные представления здорово иллюстрировали колорит собравшихся здесь национальностей. Аудитория зрителей значительно возросла по сравнению с лекционной. Присутствовал даже весь обслуживающий персонал с кухни, освобожденный от лекций.

Объявили о нашем русском номере. Мы, выйдя на сцену, сочли необходимым сделать паузу-вступление. Большая часть предшествующих выступлений была так весела, что выплеснуть на зрителей нашу песню-грусть без предупреждения - было бы просто нетактично.

Мы коротко объяснили, что хотим, по мере своих способностей, исполнить старую народную, русскую песню о проблематичных человеческих отношениях.

Публика притихла. К чужим проблемам в этой стране относятся настороженно. Своих достаточно!

Почувствовав, что наступил подходящий момент, мы одним духом, как по стакану водки хлобыстнули, пропели-выплеснули эту грусть.

Возникла короткая пауза всеобщего внимания, любопытства и недоумения. Эмоциональное содержание нашего выступления не вписывалось в общий праздник лицемерного счастья, радости и гармонии.

Мы закончили. Присутствующие какой-то момент сохраняли тишину недоумения. Затем дружно зааплодировали, как впрочем, и всем другим выступавшим до нас.

После аплодисментов, сразу несколько человек просили нас подробнее рассказать, о чём была эта грустная песня?

По каким таким причинам, герой народной песни не может взять с собой в край далёкий любимую гёрлфренд?

Наш совместный комментарий, похоже, тронул каждого в какой-то степени. Они внимательно выслушали и снова стали аплодировать. Только теперь уже не по-американски: с выкриками одобрения, а с уважением. Или сочувствием.

Воскресенье. В течение всего дня в лагерь подъезжали люди. Чаще всего - семьи с детьми, приехавшие на своих автомобилях. Многие из них, как члены одной Семьи, в той или иной степени, знали друг друга.

Во время одного из перерывов я встретил жену Оноды с детьми. И заметил, что она хочет о чём-то поговорить со мной. Сразу после обмена приветствиями она выключила свою улыбку и перешла к вопросу, который её волновал:

   - Сергей! Это правда, что ты сравниваешь нашу Семью и Идею с тоталитарными коммунистическими режимами!? А наш чудный лагерь сравнил с ГУЛагом?

Свой вопрос она выплеснула мне так эмоционально, что это привлекло внимание ещё одной женщины, находившейся рядом. Мне так не хотелось затевать какие-либо дискуссии с двумя многодетными женщинами дмохозяйками! Тем более, что одна из них еще и очень беременна.

   - Нет, я лишь говорил, что мне, недавно прибывшему в вашу страну из общества, где всегда насаждались культ личности и авторитарные отношения, трудно принять на веру какую-либо идею и полюбить какого-либо вождя или Истинного Отца. Я полон сомнений и не скрываю этого. Учтите, что я всего полтора месяца в этой стране, и мне необходимо какое-то время, чтобы осмыслить происходящее вокруг меня.

Судя по реакции, мне удалось успокоить беременную женщину и вызвать понимание у случайной участницы. Они сочувственно выразили надежды на моё скорое исцеление и счастливое приобщение к новой жизни.

Я вспомнил о сбежавшем отсюда Славке и почувствовал себя мудаком.

Остаток дня меня больше всего интересовало время отъезда из лагеря. После разговора с женой Оноды осталось ощущение вины и казалось, что за мной постоянно наблюдают. Разговаривать больше ни с кем не хотелось.

До встречи с женой Оноды, я наблюдал как в перерывах между лекциями, вместо того, чтобы купаться в озере, молодые активисты окружали лектора и терзали его дополнительными вопросами. Тогда мне ещё хотелось приблизиться к ним и послушать: что же волнует этих странных ребят. Теперь же я не рад был, когда ко мне обратилась знакомая англичанка и тоже поинтересовалась, как мне всё это нравится?

Я был сдержан в своих оценках, Она заметила мою неразговорчивость и сменила тему:

   - Решил ли ты свой вопрос с жильём?

   - Надеюсь, что скоро решу.

   - Ты уже был в нашем доме в Бруклине. Если тебе негде остановиться, ты можешь поехать к нам.

   - Спасибо, я собираюсь ехать с вами, но думаю: мне есть, где переночевать сегодня.

Разговора по душам не получилось.

Многие, кто приехал в лагерь с детьми, уже разъезжались по домам. Основная же коммуна, как будто и не собирались возвращаться.

Шумные и бестолковые сборы начались, когда уже темнело. Я невесело подумал о том, что в Бруклин мы вернёмся к часам 11 вечера, и если хозяйка Славки будет дома, у меня могут возникнуть проблемы с ночлегом.

В дороге, мои новые знакомые братья и сёстры задавали мне немало разных вопросов. Но я, по возможности, обращал всё в шутки.

Подъезжая к Нью-Йорку, они снова поинтересовались, где я собираюсь ночевать. Осведомленность о моих текущих делах уже не удивляла меня. Мои шутки о более чем тёплой погоде и возможной ночевке под звездами только разжигали их любопытство. Уже в Нью-Йорке, они указывали мне на встречающихся чёрных бродяг - обитателей улиц и парков, и назидательно советовали отказаться от опасных экспериментов. Об этих несчастных бездомных братьях попутчики пренебрежительно отзывались, как о Bad spirit men, то бишь, как о субъектах безнадёжно опустившихся духовно.

Очень самоуверенные суждения о людях!

К дому бруклинской семьи подъехали поздно. Расставание было нецеремонным. Пока попутчики выгружались из автобуса, я, не обремененный багажом, обещал всем вскоре повидаться и растворился в сумерках улицы.

С уличного телефона позвонил Славке. Тот был дома, но и его хозяйка тоже. Договорились встретиться на улице. Минут через десять мы уже сидели на крыльце и трепались ни о чём.

Я уже подумывал позвонить кому-либо из ребят на East 2-ю улицу или West 9-ю, и ехать туда ночевать. Но неожиданно к нам вышла бабуля Мария - хозяйка дома. Мы не виделись с ней более месяца, и она была не против поболтать.

Бабушка знала о моей командировке в летний лагерь хасидов, и в этой связи, она имела ко мне порцию волнующих её вопросов. Она принимала меня, как только что прибывшего оттуда. Утомлять её объяснениями о перемещениях между лагерями хасидов и муней я не стал.

Пришлось рассказать о пребывании в хасидском лагере. Бабуля ворчливо подвела итог моим познаниям: Трёх недель общения с ними ещё недостаточно, чтобы узнать всю степень их коварства.

Я послушно признал её богатый жизненный опыт. И она гостеприимно пригласила оставаться ночевать в её доме.

Утром мы разбежались по своим делам.

Барахтанье между Бруклином и Нью-Йорком без определенного места жительства и постоянных доходов, уже не соответствовало ни одной из моих целей приезда сюда. Ни должного языкового совершенствования, ни экскурсий по стране, ни заработков...

Мимоходом зашёл в контору, предлагающую быструю и недорогую связь со странами Восточной Европы. Скучающий там польский пан, объяснил: что за один с четвертью доллар за фунт веса, они доставят на Украину посылку или отправят факсом письменное сообщение. Ни то, ни другое меня пока не интересовало. Я собирался уходить, но пан вдруг спросил, не интересует ли меня работа во Флориде?

Интересовала.

Выяснилось, что там у них, якобы, есть работодатели, которые могут обеспечить постоянной работой в сфере общественного питания или гостиничного хозяйства.

Смущало лишь то, что забота пана о моей занятости была небескорыстной. Ему хотелось бы, до моего отъезда к далёкому месту работы, получить с меня плату за его тяжкие хлопоты. Оценивал он свою услугу в 200 долларов, уверяя меня, что зарабатывать я там буду не менее 250 еженедельно.

Я предложил внести поправку в его условия: сначала моё трудоустройство и первая зарплата, а затем - я пересылаю ему вознаграждение за его услугу.

Он обещал подумать. Я тоже. На этом и расстались.

Продвигаясь вдоль полу чёрной Ocean Ave., я неожиданно набрел на сидящего у подъезда знакомого по трудовой панели.

Это был молодой сын Давидов, в детском возрасте завезённый сюда родителями из Молдавии. Мы едва знали друг друга. В большем, и не было необходимости. Я бы прошёл мимо, ограничившись приветствием, но тот оказался, на удивление, приветлив и любопытен. Начал расспрашивать: чем я сейчас занимаюсь, и вообще - был по-одесски прилипчив.

Выяснилось, что где-то срочно нужны работники. О самой работе он неопределенно рассказал, что дело непыльное и простое. Документы не требуются. Оплата - пять долларов в час, еженедельная выплата.

Я взял его телефон, обещал ответить, и побрёл далее.

В доме закарпатских ребяток на East 2-й улице, нашёл только Юру. Он то и был мне нужен. Остальные представители Хустовского района исправно работали в это время на стройках.

Юра же, был озабочен коммерческими вопросами. Встретил он меня серьёзно и начал сразу с дела: решился ли я, наконец, поступать на коммерческую службу в AmWay? И не дождавшись моего ответа, стал перечислять льготы, положенные коммивояжерам этой коммерческой империи. После перечисления льгот, он рассказал мне о последнем бизнес собрании. Передал весь блеск и шик, с которым проходило мероприятие. И, наконец, вытащил из кладовки тот же картонный ящик с товарами народного потребления, дотошно разъясняя мне, чем лучше стиральный порошок от AmWay, в отличие от прочих, продающихся в лавках на каждом углу.

Судя по стиральному порошку и прочим хозяйственным товарам, которые он уже показывал мне неделю назад, продавалось пока недостаточно. Стиральный порошок у Юры я не купил. Поговорить о чем-либо ином не получилось. Спрашивать о своих деньгах я не стал. На этом и расстались.

По King's HWY я прошел на West 9-ю улицу. Войдя в подъезд нашего дома, заметил, что в почтовом ящике есть почта. Кроме казённых извещений для ребят, о необходимости уплатить штрафы за неправильную парковку автомобиля, и прочих рекламных листков, я обнаружил письмо от своего заочного друга из городка St.Petersburg, Флорида.

Посылая ему с этого адреса письмо, я удивил его своим появлением в Бруклине и озадачил вопросами о возможном трудоустройстве во Флориде.

Его скорый ответ удивил меня не менее. Он дал мне бесплатную, письменную консультацию, суть которой сводилась к тому, что иностранцы, прибывшие в США по туристической визе, не имеют права на работу.

Интересно, во сколько бы он оценил подобную консультацию, обратись я к нему в контору как обычный клиент?

Больше вопросов к нему не возникало. Наша связь прервалась.

Я был удивлён, обнаружив почтовое послание от него. Распечатав конверт, я убедился, что ничего не изменилось. В этот раз он прислал мне рекламную листовку, извещающей о предстоящей телепередаче в St.Petersbuurg. Адвокат местной юридической фирмы будет отвечать на вопросы, а с ним, в качестве гостя, примет участие и он сам.

Каждый день американцы выгребают из почтовых ящиков массу подобных листовок, извещающих о супер выгодных распродажах, меню китайских ресторанчиков и прочий рекламный хлам.

Я так понял, что где-то в Питерсбурге сейчас люди получают подобные извещения о предстоящей телепередаче "Человек и Закон", с участием начинающего адвоката.

Одну такую листовку он решил выслать и мне в Бруклин. Спасибо!

Юра из Ростова был дома. Предложение о моём подселении на его место оставалось в силе. Кроме этого, он предложил купить у него за 100 долларов его автомобиль, 8-ми цилиндровый универсал, Ford Vagon Station. Я ограничился обещанием скоро подселиться в их квартиру и посодействовать ему в продаже его прожорливого Форда. Других жильцов квартиры повидать не удалось, но Юра заверял меня, что они будут счастливы моему подселению.

   Этим вечером я задержался в Нью-Йорке. Совсем забыл, что обещал пойти с Юрием на их вечерние бизнес занятия. Договаривались, что после школы мы пойдём к нему, где я останусь ночевать.

Когда я возвращался в Бруклин, было уже поздно. Предполагалось, что Юра уже вернулся домой. Единственной задачей в этой ситуации было то, что я не знал, как объяснить ему свой пропуск занятий.

Он по-юношески серьёзно воспринимал всё, что им втирали на занятиях, и обижался, когда я шутил по поводу его коммерческих начинаний.

Около полуночи я постучал в окно его комнаты. Юра вышел ко мне на улицу наряженный в костюм. Видимо, недавно вернулся. Вид у него был обиженный.

Без всяких предисловий о том, как много я потерял в этот раз, он выразил обиду и разочарование во мне. Оказалось, на этот раз, я непростительно подвёл его. Он обещал кому-то моё появление на занятиях и возможное вступление в их бизнес ряды…

Когда я честно признался, что застрял в Манхэттене и теперь рассчитываю на спальное место в его комнате, Юра расценил моё поведение по отношению к нему, как откровенный эгоизм. Было ясно, что теперь он предоставит мне ночлег только после утомительной порции упреков.

Всё это становилось до тошноты неинтересным. Ночь была и без того липкой и душной. Мне уже не хотелось ни слушать чьи-то нравоучения, ни ночевать в чьей-то комнате. До рассвета оставалось часа четыре. Я решил не злоупотреблять его, и без того, поруганной дружбой, объявил о своём уходе.

Планов на эту ночь и следующий день у меня пока не было. Вспомнил о приглашении на работу и предложении звонить по этому вопросу в любое время.

С первого же телефона и позвонил. Там не спали и сразу узнали меня. На работу следовало быть к семи утра. Где это находится, объяснять он не стал. Договорились, что встретимся в шесть утра на перекрёстке Ocean Ave. и Ave H, недалеко от его дома.

До встречи оставалось около шести часов. Спать совсем не хотелось. Духота стояла утомительная. Фруктовые лавки сворачивали торговлю. В одной такой я успел затовариться всем понемногу: бананы, персики, виноград. Хозяин или управляющий, занятый подсчётами не стал даже взвешивать мой фруктовый набор, а просто назвал какую-то приблизительную сумму, которая вполне устраивала меня. На этом и разошлись.

Многие уличные пожарные гидро краны в Бруклине стояли слегка приоткрытыми. Вода постоянно бежала. И это, как всем казалось, облегчало жару.

Под одним из таких гидро кранов я перемыл свой фруктовый запас и сам искупался по пояс.

Кроме пластикового пакета с фруктами, при мне был школьный портфель-сумка через плечо, в котором я обычно носил всякие необходимые мелочи. Там у меня были почтовые конверты, марки, бумага, записная книжка, ручки.

Решил присесть где-нибудь в освещенном месте и написать письмо. Поклёвывая виноград, я устало плёлся в направлении Brooklyn College, что неподалёку от места нашей утренней встречи.

   За сегодняшний день я отмахал по Нью-Йорку бесчисленное количество миль-часов. Возможно, я бы и подъехал вовремя к Юре, чтобы вместе посетить с ним его пресловутую школу, но уже после пяти вечера меня дёрнуло заглянуть в отель к Оноде. Тому, как всегда, было скучно на дежурстве, и он затеял со мной разговор. В этот вечер у него было ко мне очередное деловое предложение. Он тут же попросил кого-то подменить себя на вахте и увлёк меня в подземное кафе. Объяснить коротко и конкретно своё предложение Онода не мог. Интригующе улыбаясь и дружески похлопывая меня по плечу, он пригласил за столик, заказал у своих сестёр напитки и мороженное, а сам куда-то исчез.

Вернулся с увесистым портфелем. Прежде чем показать мне что-то, Онода поведал историю о том, как он прилетел в Нью-Йорк еще в 70-х годах и начал работать на Семью. О самой работе он обещал рассказать более подробно.

Затем, он, наконец, открыл свой портфель и вытащил кипу картинок с видом Нью-Йорка. Выполнены они были каким-то особым способом, что придавало изображению некоторую объёмность. Картинки мне понравились. Оказалось, работа заключается в уличной торговле этими шедеврами. И не только картинки. Возможен и другой товар, но рекомендовалось начать с этого.

Я поинтересовался ценами. В случае продажи, должен был сдавать Оноде по три доллара за каждую проданную. Продавать рекомендовалось по пять долларов.

Звучало всё это не так уж и плохо. Но я не был настроен на то, чтобы приставать к прохожим и уговаривать их приобрести это. Однако Онода был полон уверенности в успехе дела.

   После наших разговоров с Онодой, я бы еще успел к Юре. Но он настоял на том, чтобы я сегодня же взял несколько штук и попробовал это простое, но прибыльное дело.

Я вышел из отеля на 8-ю авеню с небольшой порцией товара и поспешил раствориться в толпе. Настроения заниматься этим цыганским делом у меня совсем не было. Проснулись амбиции несостоявшегося космонавта. Решил вернуться к Оноде с какими-то выводами обо всем этом минут через 20 и закончить сегодняшний эксперимент. Зашел в кафе рядом с Empire State Building. Там было людно, но тихо. Мне понравилось это место, и я решил пересидеть несколько минут.

Подошёл к стойке бара. Присел на высокий стул. И уложил на стойку пачку картинок.

Дежуривший за стойкой парень был не очень-то занят; трепался с двумя клиентами, попивающими пиво. Только я уселся, он бросил мне дежурное "как поживаешь и чего желаешь". Я пожелал цитрусового сока со льдом.

Подавая мне моё холодное питьё, кивнул на картинки и буркнул, что выглядит симпатично. Я предложил посмотреть. Он не отказался. К просмотру присоединились и двое любителей пива.

Не успел я начать свою торговую песню, как они закончили просмотр и рассказали, что обычно, такими картинками торгуют на улицах японцы и корейцы. И делают это излишне назойливо.

Назойливых я и сам не любил. Решил, что если этим людям уже предлагали подобные картинки, то и нет надобности повторяться. И место, и сок мне понравились.

А вот к Юре, на занятия я безнадёжно опоздал. И уже в который раз.

Возвращаясь к Оноде с товаром, хотелось рассказать ему, что я узнал от первых случайных потенциальных покупателей: о том что его братья-торговцы уже достали весь Нью-Йорк! С 70-х годов пристают к людям!

Но ничего этого я не сказал. На расспросы о моих "успехах" и впечатлениях лишь ответил: время для этого дела - не совсем подходящее. Возможно, в другой раз.

Он согласился, и сделал замечания по моему внешнему виду. Оказывается, моя футболка и шорты выглядят недостаточно представительно для занятия таким важным делом, как уличная торговля.

Он рекомендовал мне в следующий раз одеться поприличней, то бишь, брюки, белая рубашка и галстук.

   - Ну, это уж слишком! - подумал я, и собрался уходить.

Онода спросил, есть ли у меня такая одежда, и, не получив вразумительного ответа, выдал по-братски десять долларов… для приобретения делового костюма.

   Вместо того чтобы обзавестись костюмом (за 10 долларов) и спать дома, как порядочный, я расположился на удобной скамейке под уличным фонарем по соседству со стадионом Бруклин-колледж, и начал строчить письмо.

Хотелось объяснить: почему я уехал из хасидского лагеря и, уже который день, существую без определенного места жительства, чем занимаюсь, и что намерен предпринять в дальнейшем.

Писал об этом часа два. Съел все свои фрукты. Чёрные братья мимоходом предлагали мне чёрных сестриц и кокаин. Я воздерживался, как Спартак.

Когда я усомнился, что всю эту писанину можно будет вместить в один стандартный конверт - закончил своё изложение, упаковал, указал мамин адрес с пометкой "для всех, кому интересно", и прилёг на скамейке.

Качественного сна достичь не удавалось. Освещение было слишком ярким. В соседнем доме монотонно сопели кондиционеры. Мысли не покидали. Было уже около трех часов ночи. По времени и ощущениям я понял, что какое-то время всё же проспал на скамейке.

Умываясь под ближайшим пожарным гидрантом и приходя полностью в сознание, я стал припоминать, что во время моего уличного полусна, мне что-то снилось, или виделось сквозь сон. Надо мной неоднократно бесшумно возникали чёрные тени местных обитателей. Это были кратковременные, осторожные визиты. Губастые посетители, посапывая подобно кондиционерам, осторожно склонялись над спящим туристом и бегло оценивали свою ночную находку. Вероятно, не разглядев во мне ни спящей красавицы, ни какой-либо материальной ценности, они также бесшумно растворялись в ночи, не потревожив мой чуткий сон.

Теперь, волочась как лунатик, со школьным портфелем, я начинал понимать, что всё это мне не снилось. Ночная, бесшумная жизнь действительно шла своим чередом.

Чёрные сёстры молодого и неопределяемого возраста, видя меня, зазывающе сигналили конкретными телодвижениями. Группки ночных "шахтёров", тусующихся по тёмным закоулкам, с любопытством поглядывали на белого туриста с портфельчиком. По их блудливым взглядам нетрудно было предположить об их помыслах.

Я подумал, что мне пора определиться в пространстве и во времени. Иначе здесь меня могут скушать вместе с портфелем.

Я стоял перед перекрестком в ожидании зелёного света. Автомобильного движения не было. Я мог бы перейти улицу на красный свет. Но на другой стороне, мне навстречу, из темноты проявились два негатива. К удивлению, они законопослушно не шли на красный свет, неуклюже топтались на месте, сверкая в сумерках зубами и белками глаз. Они что-то обсуждали. Мелькнула мысль, что я оказался предметом их внимания.

Наконец, можно было перейти дорогу. Я пошёл. Двое же встречных пешеходов замешкались, как бы сомневаясь в направлении. Проходя мимо, я заметил, что они замолчали и бесцеремонно рассмотрели меня. Я почувствовал неладное, но не успел и подумать об опасности, и о том, что можно предпринять в этой ситуации, как услышал за спиной торопливые, крадущиеся шаги. Обернувшись, увидел этих же двоих шахтёров. Только в этот момент их действия уже были целенаправленны. Один из них, явно постарше, гориллобразный, пёр с никелированным пистолетом, направленным на меня. Как только я повернулся к ним, он выплеснул поток булькающих, шлёпающих звуков, из которых я понял, что должен тихо стоять и отдать им свои деньги.

Держатель пистолета выглядел достаточно придурковато и агрессивно. Я не осмелился проигнорировать его приказ. Остановился на месте, озадаченный и перепуганный. Приблизившись, тот с излишним усилием, упёр ствол пистолета в моё левое плечо и, угрожая кончить меня, потребовал деньги. Интонация была такова, словно я когда-то брал у него эти деньги, и теперь отказываюсь возвращать должное!

Я сделал робкую попытку заговорить с ним. Всего лишь сказал, что они ошиблись в субъекте и напали на пустого, заблудшего туриста, у которого нечего взять. Это безобидное замечание подействовало на владельца пистолета как красная тряпка на быка. Он просто взбесился. Вдавил свою металлическую игрушку в мое плечо, и, вытаращив покрасневшие от гнева глазища, зашлёпал губами угрозы, проклятия и требования. Стало ясно, что разговора, с этими остронуждающимися в дозе животными не получится.

Пока я лихорадочно оценивал ситуацию, гадал, насколько опасен большой, никелированный, блестящий пистолет, заряжен ли он или вовсе бутафорский? Тем временем, его молодой молчаливый ассистент уже пристроился сзади меня и приступил к обыску. Сначала он вырвал у меня из руки портфель. Как я понял: именно эта ерундовая вещь привлекла их внимание. Он торопливо вытряхнул на тротуар всё содержимое и приступил к сортировке. Первое, на что он набросился, была записная книжка с телефонами и адресами. Она внешне походила на бумажник. Не рассматривая, он сразу же забрал её. Я снова попытался объяснить, что этого всего лишь блокнот с адресами. Но нервный руководитель операции гневно зарычал на меня: "Don't move!.. " Передо мной стояло блестящее от пота, искаженное гневом и желанием лицо взрослого дегенерата. Безумные, налитые кровью глаза, выражали злобу и обеспокоенность. Его действия были абсолютно непредсказуемыми. Я покорно отказался от какого-либо вмешательства в их поисковый процесс.

Тем временем, молодой тщательно потрошил конверт с письмом. Обследовав, он с досадой бросил его, как ненужный хлам, и приступил к моим карманам. Нащупал в заднем кармане десятку, выданную мне Онодой. Его рука напряглась. Он лихорадочно вывернул карман, прошелестел найденной купюрой. В глазах стерегущего меня старшего, вспыхнула искорка облегчения. Я тоже был искренне рад, что они хоть немножко удовлетворены, и, возможно, подобреют.

Из двух других вывернутых карманов посыпалась мелочь. Молодой начал неловко подбирать с асфальта монетки покрупней. Я стоял с приподнятыми руками, старший так и упирался своим пистолетом в моё плечо. Вокруг на тротуаре были беспорядочно разбросаны мои вещи. Место было достаточно освещённое. Любой наблюдавший за происходящим, мог бы без труда догадаться, что здесь происходит.

Старшему не понравилось, как зазвенела рассыпанная мелочь и как молодой сообщник неловко подбирал это. Он рявкнул в его адрес, и я понял, что это была команда к отходу. Молодой оторвался от тротуара с мелочёвкой и потянулся рукой к моей серебренной цепочке на шее. Старший уже был в нескольких шагах от меня. Он засунул свой пистолет в карман и, удаляясь, свирепо прикрикнул на младшего. Тот, не посмев ослушаться, отказался от своей затеи и побежал за ним. Спустя несколько секунд они скрылись за ближайшим углом. Только мелькнули их чёрные хвосты-тени.

Я остался стаять на месте, не зная: возмущаться или радоваться. Подбирая с тротуара остатки своих вещей, отметил проснувшееся чувство досады. Двое нигеров, так, запросто, поимели меня, а я не посмел даже и пикнуть. Но волна возмущения скоро схлынула. С облегчением и благодарностью осознал факт своей физической целости-невредимости. Могло случиться всякое непоправимое. Мысленно я поблагодарил Оноду за его нелепые десять долларов на костюм, которые и удовлетворили этих полулюдей. Радуясь целости своих рук и ног, я поскакал в места более освещённые.

Сонливость исчезла, мысли беспорядочно прыгали. В этот момент идея о всеобщем равенстве и братстве, казалась мне дикой нелепостью! Ни равным, ни одинаковым с этими человекообразными я себя не чувствовал. Во всяком случае, так кричало моё напуганное подсознание.

Впоследствии, когда я рассказывал о случившемся Оноде и другим местным жителям, все они, как один, поздравляли меня с таким благополучным разрешением уличного конфликта. Как выяснилось из их комментариев, я, оказывается, вёл себя очень мудро. Потому, что позволил грабителям поиметь себя и не препятствовал им завладеть имуществом. Если уж попался в их цепкие объятия, будь послушен и не гневи их. Иначе, они могут нечаянно искалечить или вообще убить. Многие даже советовали мне всегда иметь при себе 5-10 долларов, которые могут спасти жизнь.

Как комментировали эту проблему местные жители, "угнетённое социальной несправедливостью" чёрное большинство Америки, особенно в местах их концентрированного проживания NYC, Brooklyn, Bronx, дружно уверовало в идею о том, что им здесь все очень обязаны. Ссылаясь на историю США, они утверждают, что эта страна построена благодаря исключительно их африканским предкам, которых насильно завезли сюда и использовали как бесплатную рабсилу.

Современные отпрыски убеждены в том, что американское общество теперь в неоплатном долгу перед ними. Размер этого долга пока точно не определён, но они твердо уверены, что, как наследники, имеют полное право на пожизненное и достаточное обеспечение.

Общественные потуги приобщить их к полезному занятию, порой воспринимаются ими как расовое притеснение. Всем своим тёмным видом эти ребята дают понять, что Природа и так достаточно обидно подшутила над ними, а вы еще и на работы нас хотите загнать! Мало вам того, что наши прадеды бесплатно работали?! Не доставайте нас своими запутанными правилами, законами и вытекающими из них обязательствами. Мы не понимаем и не желаем понимать их. Просто платите нам пособия, и не морочьте головы о всяких дефицитах бюджета.

Дети, как основание для дополнительных пособий, рождаются безудержно и запросто. Количественные перемены в семьях в связи с рождением или смертью, трудно контролируемы. Служащим соцобеспечения, порою, легче что-то предоставить просителю, чем проверять или оспаривать.

Фактически, в стране существует ещё одна, чёрная, Америка: со своим языком, культурой, традициями, ценностями. Это не отдельные уличные группки, а многомиллионный чёрный слой американского общества, активно проявляющий своё мировоззрение в музыке, спорте, в манере поведения, одежде. Чёрная, угнетённая Америка танцует под ритмы рэпа и количественно прогрессирует, А белая, стыдясь показаться расистами, терпеливо работает и законопослушно платит налоги. Подобно человеку, подобравшему на улице заблудшую кошечку или собачку. Принёс домой, покормил, обогрел, чему-то обучил. Так животное и осталось у него жить. Но, теперь он должен заботиться о благополучии своего младшего брата. Комплекс "старшего брата" обязывает иногда себе в чем-то отказать, только бы младшему было хорошо. Посмей только не угодить, они такой вой поднимут. Могут и зубы показать, а если надо, и руку кормящую укусят.

Об этом можно молчать, держа в кармане десятку, на всякий чёрный случай, чтобы оставили в живых. А можно и говорить – значит - быть расистом. Но проблема существует и прогрессирует, как об этом не умалчивай.

Так они и живут. Говорят, что мы, независимо от цвета кожи (и запаха) - равны и одинаковы. Только почему-то стараются жить подальше друг от друга. А порой, едва понимают один другого, а то и вовсе не пытаются понять.

Эти двое чёрных ребят не поняли меня. А я, удаляясь от места встречи с ними, сумбурно рассуждая, пытался понять их.

   Оказавшись в безопасном месте, я стал возвращаться в осмысленное состояние. Поинтересовавшись временем, я обнаружил, что часов на руке нет, даже не заметил, как их сняли с меня. Стало ясно, что я пребывал в состоянии эмоционального шока.

Забавная история, у этих часиков. Недели не прошло, как я случайно прикупил их на одной станции сабвэя у двоих чёрных ребят-торговцев. Я ожидал поезда, а они, покрикивая, приглашали купить у них часы… Всего по доллару. Поинтересовался. Оказались дешевые пластиковые электронные китайские. Но время и дату показывают исправно. Купил, и там же на станции надел их, а свои механические, позолоченные "Ракета", Ленинградского часового завода, убрал в сторонку. Ибо они в условиях выполняемых мною работ выглядели вызывающе роскошно, подобно золотому зубу Паниковского.

Короче, одни ребята днём продали мне часы, а другие ночью сняли. И те, и другие - довольны. Я тоже доволен, потому что, мои золотые сохранились. Оставленные где-то в сумке, у Оноды дома хранятся.

На встречу, мой приятель пришёл вовремя и не один, а с пареньком-соседом. Тоже - беженц из Литвы. Так мы, два беженца, один из Молдавии, другой из Литвы и один - просто турист из Украины, запрыгнули в поезд сабвэя и поехали в направлении Манхэттена. О предстоящей работе наш проводник ничего нам не рассказал. Обещал, что на месте мы сами всё узнаем.

Зато, узнав о моем недавнем прибытии из бывшего Союза, завёл разговор о притеснениях, которым подвергаются все евреи, живущие там. Я имел неосторожность заметить, что знаю многих таковых в Одессе и Херсоне, но они вовсе не похожи на жертв притеснений.

Молодой беженец из Молдавии был не по возрасту пузатым, воинственно настроенным защитником избранной нации. Он довольно откровенно выразил мне свою нелюбовь к русским, прошёлся в адрес некоторых национальных героев Германии и России и задиристо призывал меня к дискуссии на затеянную тему. Ожиревший от притеснений беженец всю дорогу не унимался, демонстрировал перед пассажирами поезда свой сионистский онанизм. Он выговаривал мне, словно я был виновником всех бед, пережитых советскими евреями. Невольно слушая этого урода, я подумал, что сам чёрт свёл меня с ним в это утро. Какое-то испытание на терпимость.

   Сошли мы на остановке Broadway, что в Бруклине в районе Williamsburg (не путать с Broadway, что в Нью-Йорке). Улица Бродвэй в Бруклине - неприглядная, грязная, торговая, с гремящими по верху поездами метро.

По этому Бродвэю мы и пошли вниз в сторону Манхэттена. Наш проводник продолжал доказывать мне, что весь мир в безнадёжном долгу перед избранной нацией! Я помалкивал.

Не сворачивая с улицы, мы дошли почти до берега East River. В одном из старых серых трехэтажных домов, по соседству со складами и мастерскими, размещалась контора, которой и требовались работники. У входа уже сидели работнички. Наш проводник объявил, что мы будем работать с ними, и просил объяснить нам обязанности.

   Познакомились. Ребята не спешили вводить меня в суть производственного процесса, но стали осторожненько расспрашивать: кто я, откуда, как долго в Америке, каков мой статус, как с языком и откуда я знаю этого молодого бригадира?

Я понял: им не безразлично с кем придется работать. С явным облегчением они узнали о моих далеко недружеских, но случайных отношениях с приведшим меня бригадиром.

Один из них, - рыжий, с признаками злоупотребления алкоголем, Володя, представился, как турист из Москвы. Но уже с двухгодичным стажем пребывания в Бруклине. Вова выглядел пообразованней, во всяком случае, похитрее, чем двое других его коллег.

Эти двое оказались братьями, якобы, из Ленинграда. Возможно, это было место отбывания последнего срока, где-нибудь в Ленинградской области. Это были неразговорчивые типы с неряшливой внешностью, о которых можно больше узнать, наблюдая за ними, нежели расспрашивая.

Вследствие их пребывания в Америке русская речь украсилась забавными вкраплениями английских звуков американского, нелитературного происхождения. Свою грязненькую внешность они облагородили дешёвыми пиратскими серьгами в ухо. У каждого братана по одной одинаковой серьге. И с песней по жизни...

Что же до работы, которую мне предстояло выполнять, то вся задача сводилась к тому, чтобы как можно больше распространить рекламных листовок.

Крикливо-красочный бумажный хлам призывал всех домохозяек дешево и быстро почистить свои ковры. Им предлагалось, лишь позвонить по указанным телефонам и ребята из конторы в Бруклине всё качественно сделают.

А заведение это, как я узнал, принадлежало нескольким парням из Израиля, проживающим здесь.

В основном, работа конторы заключалась в поисках заказчиков. Чисткой ковров они себя не очень-то утруждали.

Вытащив ковер на тротуар, (благо, место было захолустное, и пешеходы не мешали), его наспех чистили мощным пылесосом. Хозяйка могла бы сделать это и дома. После чистки ковёр сворачивали и грузили в микроавтобус. Микроавтобусы Caravan у них были приличные, совсем новые.

Кроме готовых к возвращению клиентам ковров, в автобус грузились коробки со свежеотпечатанными рекламными листовками. В каждый такой автобус - по бригаде: водитель-бригадир и 3-4 работника. В таком составе они выезжали в заданный сектор и в течение дня действовали, то бишь, распространяли рекламную информацию для домохозяек. И давали работу тем, кто отвечает в этих домах за уборку всякого хлама.

Перед отъездом я был представлен бригадиру. Это был парень арабо-израильской внешности с неизлечимым арабским акцентом. Он попросил записать для него моё полное имя и объявил о начале наших трудовых отношений.

Оплата по окончанию недели, по пять долларов за рабочий час. Остальные условия труда обещали разъяснить в процессе работы. В качестве моего сегодняшнего напарника определили Володю из Москвы.

Так, арабо-израильский водитель-бригадир, два брата-акробата, Володя-москвич и я, по Вильямсбургскому мосту переехали в Манхэттен. Остановились где-то в East Village в Нью-Йорке. Бригадир с какой-то азиатской стервозной строгостью провёл инструктаж, проконтролировал, сколько каждый из нас взял листовок и указал нам дома, в которые мы должны пронести их рекламу. Его инструкции угрожающе напоминали работникам о последствиях ненадлежащего исполнения наших обязанностей.

Мы с Володей направились к одному дому, пара братанов - к другому, что на противоположной стороне улицы.

Двери во всех подъездах, конечно же, закрыты. Или на входе кто-нибудь дежурит.

Войдя в подъезд за первую дверь, где размещались почтовые ящики, мы убедились, что следующая дверь заперта. Нас это не удивило.

Я наивно предложил рассовать листовки по почтовым ящикам. Володя, думая о чём-то своём, флегматично прогнусавил, что так не годится: листовки должны попасть в квартиры. Ибо наша реклама из почтовых ящиков будет просто выброшена в мусор на переработку. Для этих целей, здесь же стояла в углу пластиковая ёмкость, на треть заполненная свеженькими меню из китайских ресторанов и прочей зазывающей печатной продукцией.

Я понятия не имел, каким образом мы сможем пронести рекламу в квартиры дома. Но Володю, похоже, этот вопрос не волновал. Он, сосредоточено сопя, вытаскивал из почтовых ящиков корреспонденцию, которую мог выудить. Разглядывал конверты, перелистывал журналы, если это не представляло для него интереса, то отправлял обратно в ящик, при этом, не особенно заботясь в который. Если же обнаруживал что-нибудь интересное для себя, то по-хозяйски укладывал в свой портфельчик. К его радости, не всякая почтовая доставка, по своим габаритам, проходила в стандартный почтовый ящик, поэтому почтальоны раскладывали такие пакеты и бандерольки на почтовых ящиках, полагая, что каждый адресат возьмет ему предназначенное. Однако Володя пришел раньше этих адресатов. И теперь, не обращая внимания на моё присутствие, он с любопытством рассматривал небольшую бандероль. Прикидывал её на вес, нюхал. Наконец, пришел к выводу, что там нечто из парфюмерной продукции, и стал торопливо распечатывать свёрток. Оказалось мыло, но не простое, судя по запаху и упаковке. Кто-то прислал кому-то маленький душистый подарок. Вова был несколько разочарован обнаруженным, и, ворча себе под нос, всё же принял подарок, отправив его в свой портфель. Обследовав сегодняшнюю почтовую доставку, он деловито взглянул на часы и сделал вывод: "нормально". Затем он нажал сразу несколько кнопок вызова жильцов, откашлялся и приготовился к переговорам. Сначала из одной, а затем ещё из нескольких квартир разными голосами отозвались вопросом "кто там?" В ответ Вова невнятно, но уверенно прогнусавил, что здесь доставка от Federal Express. После короткой паузы, голос пожилой женщины раздражённо ответил, что она не ожидает ничего подобного. Володя не успел придумать продолжение этому диалогу, как разными мужскими и женскими голосами, из динамика захрипели вопросы. И Вова снова для всех объявил о доставке Federal Express. Из общего звукового коктейля можно было расслышать вопросы, сомнение, недоумение, раздражение. Затем, жужжание и металлический щелчок открывающегося замка. Володя прытко толкнул дверь и проскочил в подъезд, пока не передумали. Я - за ним.

В подъезде тихо и чисто. Видно, что здесь тщательно поддерживается порядок. Дом, хотя и не многоэтажный, но с лифтом. Нырнули в кабину лифта и отправились на последний этаж. Лифт, уважаемого возраста, но в хорошем состоянии, без настенных надписей, следов поджогов и мочи. Тихо и безотказно мы поднялись на верхний этаж.

Выйдя на площадку, Вова вытащил порцию листовок и шепотом призвал моё внимание.

   - Смотри, как это надо делать.

Он демонстративно взял одну листовку, кряхтя, нагнулся перед дверью квартиры, просунул листовку в щель между полом и дверью и ловким толчком запустил её в квартиру. Разогнувшись, с покрасневшей физиономией, он предупредил меня, что листовка должна полностью скрыться за дверью. Её не должно быть видно снаружи.

Я не стал расспрашивать, для чего все эти требования, а просто кивнул в знак согласия.

Далее, спускаясь с этажа на этаж, мы делали это вместе и довольно быстро.

Там, где листовка не проходила под дверью, наставник рекомендовал пропускать такие квартиры. Не задерживаться.

Переходя на очередной этаж, мы услышали, как открылась дверь квартиры этажом ниже. Приостановились на лестнице, затаились, пережидая, пока кто-то уйдет или зайдет в квартиру. Но шагов не было слышно. Володя, приложив указательный палец к губам, подал мне знак соблюдать полную тишину. Послышался вопросительный окрик мужчины:  Delivery? Но мы не ответили. В какой-то соседней квартире, на его окрик затявкала собачонка. Не дождавшись курьера Federal Express, мужчина ворчливо вернулся в свою квартиру. О чём мы поняли по шуму захлопнувшейся двери. Володя решил пропустить этот этаж, а далее, ниже всё также: нагнулся или присел, послал рекламную весточку, и, к следующей двери. Когда закончили дом, нам стало жарковато.

Перед тем, как выйти из подъезда, Володя деловито взглянул на часы. Я понял, что бригадир контролирует время пребывания в подъездах. Затем он глянул на почтовые ящики и записал себе номер дома и количество квартир. Вёлся статистический учёт о проделанной работе.

Выйдя на улицу, мы получили сигнал-команду бригадира, указывающий направление следующего маршрута.

Тем же способом, мы проникли в другой дом с подобным подъездом, и проделали то же самое.

Выходя из подъезда, встретились с бригадиром, поджидавшим нас перед закрытой дверью. Мы вышли, а он шмыгнул в открытую нами дверь, тихо скомандовав продолжать до конца улицы.

- Проверяет, сука! - проворчал Вова и спросил меня: всё ли я делал, как он мне показывал.

Не дожидаясь ответа, пояснил,

   - Если бригадир обнаружит халтуру, то это незамедлительно отразится на оплате. Звучало убедительно.

В следующем доме лифта не было. Вова рассердился по этому поводу. Проклиная жару, старые дома и неугомонного бригадира, он дотащился до третьего этажа и предложил мне подняться дальше без него, и сделать там всё, как следует, а он начнёт отсюда.

Когда я спустился, то нашёл его на прежнем месте, только уже присевшим на подоконник и покуривающим. Я присоединился. Отсидев какое-то время, мы пошли вниз. Ни он, ни я не продолжали наше рекламное дело, а просто лениво спускались по лестнице.

На первом этаже Вова всё же запустил по листовке под каждую дверь. В одной из квартир, в ответ, залаяла собака. На выходе Вова исполнительно записал количество квартир в доме, пробубнил что-то о системе проверок и возможности своевременно отдыхать. Он лениво пошарил по почтовым ящикам, не найдя ничего интересного, взял порцию листовок и рассовал их по несколько штук в каждый ящик.

Продвигаясь по тротуару к очередному дому, мы увидели, как из дома на другой стороне вынырнули наши коллеги. Микроавтобус с бригадиром поджидал нас в конце улицы. Братаны на своей линии немного отставали от нас. Кто-то воровато свистнул, мы обернулись и те профессиональным жестом попросили снизить темп. Вова согласно кивнул им в ответ.

В следующем доме нам никто не открыл двери. Но мы не расстроились. Вова прихватил из одного незапертого почтового ящика иллюстрированный журнал. Все ящики щедро наполнил нашей печатной продукцией.

В другом доме, уже в конце квартала, мы удачно пристроились к входящей в парадную женщине, и деловито, со своими портфелями (а Володя ещё и с карандашом за ухом), вошли в лифт. Женщина настороженно ответила кивком на мое "Good day", проводила нас внимательным взглядом, но ничего не спросила. Видимо, признала в нас за вполне сносных визитёров. Лифтом она не воспользовалась, а мы проехались. По пути наверх, Вова лестно отозвался о моих служебных успехах. И прокомментировал, что окажись он в этой ситуации с кем-нибудь из ленинградских братанов, эта тётя ни за что не пропустила бы их в дом. Подняла бы шум. На последнем этаже мы обнаружили лестницу, ведущую к двери-выходу на крышу. Туда и направились. Оказавшись на крыше дома, решили сделать перерыв. После подъезда, там показалось приятно свежо. Уселись в тени, подложив под задницы печатную продукцию. Вова аппетитно закурил и прикинул по времени, что до обеда мы, вероятно, должны будем пройти ещё одну такую улицу. Докурив, он занял позицию наблюдателя за улицей. Дождавшись, когда братья вышли из дома, мы спустились лифтом. Часть листовок оставили на крыше.

Выходя из дома, я напомнил Володе, чтобы он записал в учётную книгу количество листовок, оставленных здесь. Он делал свои статистические записи на ходу. Выглядело это вполне по-деловому.

Собравшимся у микроавтобуса, бригадир задал нам ряд обычных служебных вопросов. Мы отчитались о количестве квартир и предъявили остатки листовок. Он остался доволен. Направил нас на следующую улицу, а сам поехал искать место, где можно припарковать автобус.

За углом, на соседней улице, теми же методами мы продолжили своё дело. Дома были однотипные: старые, вероятно постройки 20-х годов, не многоэтажные.

В одном таком доме мы встретились с завхозом (superviser - человек, исполняющий функции мастера-смотрителя). Тот, без всяких вопросов, определил: кто мы такие и зачем пришли. Он коротко, но строго рекомендовал покинуть этот дом. Мы послушно подчинились и перешли к соседнему. Но не успели договориться с жильцами, чтобы нам открыли двери, как за нашими спинами снова возник этот же завхоз. Он явно был рассержен. Раздражённо заявил: что если мы не уберёмся отсюда, то он вызовет полицию.

   - Вы супервайзер и в этом доме? – спросил я его.

Безобидный вопрос вывел его из себя. Он стал орать, что это не наше, такое-сякое, дело! И что мы уже достали здесь всех своим рысканьем по домам и всей этой паршивой макулатурой!

В душе я согласился с ним, но его несдержанность и крикливость, были мне неприятны. Вдобавок к нашему конфликту присоединились одновременно несколько вызванных нами жильцов. Мы не могли им ответить, так как управдом не унимался и не отставал от нас. Он упрямо требовал, чтобы мы убирались. А из динамиков переговорного устройства, с раздражением, рычали: "кто там и что надо?!" Нам ничего не оставалось, как уйти и пропустить на этой улице ещё пару домов, чтобы удалиться от наблюдавшего за нами завхоза.

   До меня начало доходить, что эта работа не так уж проста и безобидна. Хозяева и жильцы-арендаторы рассматривают наши действия как незаконное вторжение в частную собственность. Я уж не говорю о листовках, которые мы рассовываем во все щели. Кому такое вмешательство понравится?

Удалившись от места конфликта, мы вынуждены были вернуться к делу.

В очередной дом проникли без затруднений. И как только вошли в подъезд, были приятно удивлены запахом… Знакомым и неамериканским. Это был запах рассола: чеснок, укроп, лавровый лист и прочее. Мы быстро отыскали источник нашего удивления. На первом этаже, в углу под лестницей, стояли несколько пластиковых бочек: в них то и созревали в пахучем рассоле мелкие огурчики. Попробовали. Понравилось. Решили взять с собой, но пластикового пакета ни у кого не нашлось. Пришлось подложить под входную дверь свернутую газету, чтобы не защёлкнуть замок, и выйти на улицу. За углом было полно всяких торговых лавок. Нырнули в какую-то булочную, удивили торговца своей просьбой о пластиковых пакетах и, ничего не купив, вернулись в подъезд за огурцами. Огурчики были все, как один, мелкие и твёрдые. Затоварившись, мы не стали беспокоить этот дом своей рекламой, и перешли к следующему.

От двери к двери, переговоры с невидимыми жильцами, обещания доставить прессу… Тихие короткие посиделки на крышах, вялое распространение рекламы. Кто-то халатно оставил свои кроссовки перед дверью. Вова их примерил. Увы, маловаты. Но уж слишком новы и хороши. На всякий случай, положил их в свой портфель…

В обеденный перерыв Володя оставил свои трофеи в автобусе и ушёл с братьями на поиски подходящего места общественного питания. Я прикупил пакет молока с булкой и присел в ближайшем сквере.

   - Если ничего не изменится, то так с Вовой можно доработать день. Но если я сегодня не высплюсь, то завтра уже не смогу выполнять и такую работу, - думал я.

После обеда ничего не изменилось. В одном доме Вове понравился спортивный велосипед. Осмотрели: итальянский, спортивный, недешёвый. Вова очень расстроился, что не мог сейчас же уехать на нём домой. Работа. Но, выходя из дома, записал себе адрес. Судьба велосипеда была решена.

Зато нам повезло в следующем доме. Мы с трудом проникли в огромный многоэтажный дом. По Володиным расчётам, чтобы качественно обойти все квартиры, едва хватило бы времени до конца рабочего дня. Это устраивало нас. Заехали на последний этаж, и нашли выход на крышу. К удивлению, там всё было здорово оборудовано для отдыха. Декоративный садик (roof garden): деревья и цветы рассаженные в бочках с землёй, пластиковая ёмкость в форме бассейна наполнена водой (уже совсем тёплой) кресла-качалки, разборные детские качели. И вид с крыши потрясающий!

Володя удобно расположился в кресле, закурил и обратился ко мне за советом. Ехать ли ему с нами автобусом или остаться и вернуться домой… на велосипеде?

Я поделился своей проблемой. Рассказал ему, что сегодня мне необходимо успеть решить вопрос с жильём и выспаться до завтрашнего утра. Поведал ему о своих ночных приключениях. К этому времени, на моём левом плече отчетливым синяком проявился калибр пистолета, которым меня уговаривали. Вова с живым интересом расспросил меня о случившемся, обследовал мой фигурный синяк и авторитетно заявил, что у него неоконченное высшее медицинское образование. После чего предложил присоединиться к их жилищной коммуне.

Жил он с двумя ленинградскими братанами и ещё одним типом, который застрял где-то в полиции. Его-то место Вова и предложил мне занять. Пожаловался, что сегодня тоже тяжело работалось: так как всю ночь они забивали в "козла" и пили.

Нашу дружескую беседу пришлось прервать из-за окончания рабочего времени. Почти всю имеющуюся при нас печатную продукцию мы оставили на крыше. Из дома мы вышли к пяти часам, все уже собрались у автобуса и поджидали нас.

Не дожидаясь служебных расспросов и упреков, Вова наплел бригадиру, как сложно нам было проникнуть в это здание, и сколько сотен квартир мы обслужили. А на каком-то этаже нам сделали замечание и хотели, в качестве наказания, заставить нас обойти все квартиры, собрать свои листовки и попросить у жильцов прощения за содеянное. Мы чудом избежали плена и унизительного наказания…

Бригадир положительно оценил наш профессионализм и ловкость. На этом рабочий день, слава Богу, закончился.

Не доезжая до конторы, я вышел, чтобы пересесть на поезд сабвэя. Бригадир напомнил, что завтра мне следует быть в конторе к семи утра. Я обещал.

Гонимый реальной угрозой снова ночевать на скамейке, я поехал прямо на West 9-ю улицу к ребятам, где мне предлагалось какое-то спальное место.

Время было удачное, и я застал на месте всех жильцов. Они уже знали обо мне и к моему бездомному утешению дружно предложили занять диван, хоть сейчас.

В этой средних размеров 2-х комнатной квартире, на тот момент проживало четверо туристов из России. Главный наниматель этого жилища - Саша и пригласивший меня Юра были из Ростова-на-Дону. А двое других, незнакомых мне ребят: Валентин и Костя - якобы, москвичи.

Юра объявил, что ему есть куда перейти. Поэтому, оставшиеся несколько дней до его отлёта, он здесь ночевать не будет и фактически, с сегодняшнего дня, уступает мне своё место. Двое других ребят, тоже собирались в обозримом будущем улететь домой. Таким образом, моё неожиданное появление, - трезвого и некурящего, для Саши-старосты оказалось очень кстати.

Квартира была более чем меблирована: телевизоры стояли везде, где только можно их разместить. Всё это с улицы, но в сносном состоянии. Спальные места размещались по два в каждой комнате. Юра, ночевавший где-то у своих друзей "на чемоданах", гостеприимно уступил свой диван в проходной комнате, а я обещал выплатить ему почти полумесячную рентную плату за спальное место.

Полная рентная плата за всю эту квартиру составляла 500 долларов ежемесячно, плюс какие-то коммунальные расходы. При проживании здесь вчетвером, на каждого приходится менее 150 долларов в месяц.

Решив жилищный вопрос, Юра сделал мне новое предложение. Ему хотелось продать свой прожорливый Форд-универсал. Цена была символической - всего 100 долларов, но мне эта радость и даром не была нужна. Я все же решил посодействовать ему в этом вопросе. Позвонил Славке. Сообщил о своих новостях и пригласил его приехать посмотреть эту 8-ми цилиндровую машинку. Заодно, подвезти мне денежку, которую я оставил у него на хранение.

Славка заинтересовался и обещал скоро быть.

Затем я позвонил Оноде и договорился с ним, чтобы он подвёз мою сумку на службу, а я бы забрал её.

Приняв душ и ужин, я занял своё новое место на диване, и в эту ночь мне не приснился даже обычный кошмар преждевременного, позорного возвращения на родину.

Проснуться рано утром, в этой туристической жилищной коммуне, было нетрудно. Не мне одному, надо было отправляться на работу.

Хотя, то чем мы вчера занимались в Манхэттене, трудно назвать работой, но сам факт прибытия в контору к семи утра, позволяет считать это службой.

   К моему приходу, на ступеньках у входа уже посиживали работнички. Некоторых из них, я вчера здесь не видел. Чуть позже началась суета. Вытащили и расстелили на тротуаре ковры, почистили и погрузили их по автобусам. К этому добавили несколько коробок с листовками и к часам восьми разъехались по разным районам. В этот раз я попал в другой бригадный состав. Рулевым бригады был один из долевых собственников этого коврового бизнеса, тоже выходец из Израиля, - Рубик, как он представился. Кроме меня, в бригаде ещё двое ребят из Мексики.

Я с первых же минут почувствовал иные отношения, отличные от вчерашней бригады. Прежде всего, это отношение самого бригадира и работников к тому, чем они вынуждены заниматься. У этих ребят хватало ума не воспринимать эту возню всерьёз. В пути не было строгих инструктажей: как следует засовывать листовку под дверь, и какие последуют наказания в случае ненадлежащего исполнения.

Мы медленно двигались в плотном утреннем автомобильном потоке к Вильямсбургскому мосту. Ускорить уличное движение бригадир не мог и относился к этому спокойно. Тщательно следил, чтобы радио было настроено на качественную музыкальную станцию. Когда он узнал, откуда я, то стал активно расспрашивать.

Завёз он нас в район Tribeca, что в нижнем западном Манхэттене (обозначается как Lower West Side), и стал кружить среди кварталов в поисках нужного адреса. Отыскав дом на Chambers Street, мы остановились и вытащили ковёр. Заодно прихватили и свои портфельчики, набитые листовками. После доставки ковра заказчику, мы должны были пройтись по этажам и сделать своё рекламное дело.

Я участвовал в доставке лишь одного из трёх ковров и понял, что из-за возможных чаевых, двое мексиканских коллег не настаивали на моём участии. Я же сидел в автобусе и трепался с бригадиром. Его английский был прост и понятен для меня, своеобразный акцент звучал не так кричаще, как у вчерашнего “началныка”. Я узнал, что он не так уж долго проживает в стране. Изначально, попал сюда по студенческой визе, кое-как окончил технический колледж, а за это время, вступил в брак с нужным человеком и таким образом добился статуса постоянного жителя.

Жаловался, как ему тяжело было учиться в колледже из-за языковой проблемы. Но ему так нравились в этой стране автомобили и женщины, что он преодолел все препятствия.

В течение рабочего дня мы положительно нашли общий язык, и работа проходила совершенно безболезненно. И даже приятно сочетаясь с экскурсиями по Нью-Йорку.

Наследив в районе между улицами Chambers и Canal, мы проехали вверх по West Side HWY (вдоль западного берега острова) и поднялись к Central Park. И снова приступили к своему делу на 50-х улицах.

Дома здесь были иные. На входе дежурили вахтеры. Мы должны были или как-то прошмыгнуть в дом, что было непросто, или договориться с дежурившим. Обычно, служившие на входе люди, быстро и безошибочно определяли истинную цель нашего визита и предлагали по-мирному отказаться от проникновения в здание. Просто оставить им порцию рекламной продукции, которую они обещали выставить в обозримом для всех жильцов месте. На этом и соглашались. Нашего бригадира устраивала и такая работа. Но если нам удавалось пройти в подобный дом, то этажей и квартир там бывало на пару часов работы.

Обойдя один такой дом вместе с мексиканцем Рафаэлем, мы за два часа совместной возни на этажах хорошенько познакомились и нашли общий язык. В прямом смысле, общим языком для нас был английский.

В таких случаях, как в армии, инстинктивно чувствуешь, кому эта служба в радость, а кому, просто "почётная обязанность".

У себя в Мексике парень преподавал математику в школе и вполне мог бы делать это и здесь. В Бруклине, Квинсе и в Нью -Йорке полно школ, в которых учатся испано-говорящие дети, тем более что, для математики язык особого значения не имеет. Но обстоятельства вынуждали поработать там, где это пока возможно.

   Подобные встречи с товарищами по туризму положительны в смысле обмена опытом и информацией. Гости прошенные и непрошеные, легальные и нелегальные, из разных стран, как правило, останавливаются среди своих соотечественников и пользуются уже накопленным опытом.

Несмотря на общее миграционное законодательство, у всякой этнической общины вырабатываются свои специфические методы достижения одних и тех же целей.

Китайцы, латинос, евреи-ортодоксы и евреи советские, итальянцы, поляки, у всякой этнической разновидности свои способы проникновения в страну и легализации, своя шкала тарифов за подобные услуги. Поэтому, встречаясь с товарищем по движению из другого лагеря, можно узнать о каких-то новых путях к "американской мечте". Подробности о том, как латинос попадают в США тайными тропами через мексиканскую границу, или как китайцев сотнями доставляют в трюмах морских сухогрузов - не менее интересны, чем посещение мексиканского или китайского ресторанчика.

   Вернувшись, домой после работы, я встретил на кухне Юру со Славой. К этому времени купля-продажа автомобиля уже состоялась, и они обмывали событие холодным пивом.

Акт сделки был ограничен процедурой обмена ста долларов на автомобильные ключи. Никаких переоформлений и регистраций. Как пояснял прежний владелец, на этих номерных знаках уже столько неоплаченных штрафов за парковку в недозволенных местах… Сумма штрафов перекрывает реальную стоимость самого автомобиля. Поэтому, он рекомендовал просто брать это и эксплуатировать. А все штрафы, о которых постоянно напоминали почтовые извещения, Юра простил властям, по случаю своего отбытия на родину. И Славе советовал делать также.

А вообще, машина хорошая, только топлива жрёт многовато. Взял бы её с собой в Ростов-на-Дону, да планы другие,- прокомментировал Юра.

Они допили пиво, я принял душ, и мы решили проехать на этом крокодиле. Юра, в качестве инструктора сел рядом с водителем - Славой.

Коробка передач была автоматической, что упрощало управление. Надо было лишь привыкнуть к габаритам. На каком-то углу Юра вышел, пожелав нам комфортной езды, а мы поехали на улицу Гленвуд к Славке.

Вечерело, но было душно. Кондиционер в машине не функционировал: открытием и закрытием всех боковых окон, Слава манипулировал нажатием кнопки, не отрываясь от управления автомобилем. Приятной неожиданностью оказалось звучание радио. Отрегулировав обдув, салона и настроившись на музыкальную станцию, мы катили по вечернему Бруклину. Кроме приобретения машины, для Славки также интересно было узнать, что контора, в которой я отработал уже два дня, нуждается в дополнительных работниках.

Ночевать я остался у него. Решили, завтра утром вместе ехать в контору.

Рано утром плюхнувшись в просторный салон Форда с музыкой, и по заплеванным полусонным улицам и авеню чёрных кварталов доехали до конторы.

Представление и оформление Славки на работу было ещё менее церемонным, так как погрузка уже шла. Нас определили в разные бригады. Мне показалось, что они неслучайно систематически меняли состав бригад, препятствуя, таким образом, сближению и воссоединению пролетариев разных стран.

Кроме Славы, появились ещё двое новых работников. Их также развели по разным бригадам. Я попал под начало того же Рубика. Бригада была из четырех человек, которых я не знал. Вскоре, познакомился с новеньким парнем из Болгарии - Иваном. В паре с ним мы проработали весь день.

Иван проявлял добросовестное усердие, как будто уверовал, что делает нечто общественно полезное. Он ещё не подозревал, что за рекламные посевы в частных домах, в лучшем случае, его могут попросить покинуть дом, а в худшем - задержать и сдать полиции, как нарушителя. Мне пришлось объяснять ему, что уж лучше пропустить какую-то квартиру или весь этаж, если там возникает препятствие, зато выйти из дома свободными и без конфликтов. И вообще, когда ты увидишь, как в этой конторе чистят ковры, то поймешь сам: люди, купившиеся на нашу рекламу, - просто жертвы обмана, - объяснил я ему.

Предостережения о возможных конфликтах и даже с участием полиции, всерьёз озадачили Ивана. Он откровенно, как старшему русскому брату, поведал мне о своей гуманной профессии гинеколога и надеждах поработать таковым и здесь, в Америке. Он уже подыскал подходящий колледж, по окончанию которого получит какой-то сертификат, допускающий его к этой деликатной медицинской отрасли, для начала, хотя бы в качестве ассистента. Но для поступления в этот несчастный колледж, ему необходимо ещё сдать экзамен по английскому языку (TOEFL, Test Of English as Foreign Language), то бишь, экзамен по английскому языку, как иностранному языку.

Когда-то в Киеве я делал попытку сдать такой экзамен. Пройдя первый этап в конкурсе, объявленном Фондом Сороса, был приглашён на экзамен по языку. Тестирование проводили американцы. Перед тем, как впустить нас в аудиторию, они тщательно идентифицировали каждого участника и прономеровали нас, как заключенных. Чтобы кто другой, вместо зарегистрированного участника, не применил свои знания. Каждому выдали карточку с персональным номером и включили на всю огромную аудиторию магнитофон с паршивой записью. А мы должны были прослушивать звучащие вопросы и диалоги, да поспевать указывать в карточке правильные ответы. Я их живых, едва понимаю, когда они носом говорят, а уж магнитофонная запись, звучащая в большой аудитории, это вообще - какая-то звуковая шифровка. Одним словом, я не набрал достаточно баллов и конкурс этот не прошёл.

Теперь, слушая о супер задачах Ивана-гинеколога, я, сочувствуя ему, представлял, как он будет расшифровывать диалоги на нью-йоркском языке. Вероятно, для приближения к реальному, диалоги будут озвучены представителем чёрного большинства.

Общались мы с Иваном, применяя русский и английский языки. Ему нравилось пользоваться своим славянским английским. Этот парень был положительным недоразумением в Нью-Йорке.

С болгарским гинекологом Иваном и Израильским бригадиром Рубиком работалось хорошо. Районы Нью-Йорка бригадир выбирал достойные внимания. Время шло легко, работа гармонично сочеталась с разговорами. Работали в пространстве вокруг Центрального парка. По меркам жильцов этих районов, мы губили своё время за смехотворно унизительную плату. Но мы делали это.

После обеденного перерыва, бригадир загрузил двоих наших агентов хорошей порцией листовок и высадил их в новом районе. Поставил перед ними задачу на остаток рабочего дня и оставил там, а нас с Иваном повёз в другое место.

С бригадиром у нас сложились приятельские отношения. Он сам постоянно проявлял инициативу поговорить о чем-нибудь кроме коврового дела. При всяком удобном случае, он расспрашивал меня о Советском Союзе (так он это называл).

Бригадир взял направление на север. Мы уже заехали в верхний Манхэттен, а он и не намеревался делать остановку. Как только он выбрался из заполненных транспортом улиц на просторную дорогу - с облегчением объявил нам, что направляется в New Jersey.

По дороге, мы рассказывали потенциальному гинекологу о том, как в разных местах подвергались экзамену TOEFL. Договорились до того, что нам с Иваном и в будущем следует продолжать профессиональное сотрудничество.

Тем временем, через G.Washington мост мы переехали на территорию другого штата: Нью-Джерси.

(Движение по мосту Джорджа Вашингтона было открыто в 1931 году. Мост соединил два района – Манхэттен и Нью-Джерси. Высота его конструкции составляет 183 м., а длина пролета – 1065 м. Строительство его обошлось в 59 млн. долларов. Мост Джорджа Вашингтона был спроектирован инженером Отмаром Амманном и архитектором Кассом Джилбертом. С первого дня и по сегодняшний мост Джорджа Вашингтона является самым загруженным мостом на планете. В 1962 г. к основному пролету был добавлен нижний ярус, что позволило увеличить пропускную способность моста.)  Поплутав немного в районе Bergen, мы отыскали нужное нам место. Это была цветущая, ухоженная жилая коммуна с дорогими домами. При въезде на территорию, дежурный вахтёр, прежде чем приподнять шлагбаум, поинтересовался целью нашего визита. Бригадир доложил, что мы доставили из чистки ковёр. Вахтёр хотел знать номер дома и имя клиента. Рубик заглянул в квитанцию, назвал адрес и неуверенно выговорил какое-то восточное имя. Охранник неудовлетворенно сморщился. Тогда бригадир протянул ему квитанцию. Тот взглянул, согласно кивнул, но на этом не успокоился. Просил подождать минутку. Связался с кем-то по телефону, уточнил: ожидают ли доставку ковра от такой-то компании, и лишь после этого пропустил нас на территорию.

Откровенное нежелание пропускать сюда посторонних, неизвестных субъектов, было вполне понятно. Охранять действительно было что.

Сравнивая эту коммуну с советским соц-быт-культом без освещения в подъездах, и со многими жилыми кварталами Бруклина, я понимал людей, обустроивших себе жилищный рай на отгороженной территории.

Где-то в этом районе находилось местечко Tenafly. (Correspondence Address: Al Di Meola.

P.O. Box 68

Tenafly, NJ, 07670. )

Когда подъехали к дому заказчика у входа, нас уже ожидала китайская бабушка. После обмена приветствиями, мы вытащили из автобуса огромный тяжёлый ковёр и внесли его в дом. Комфортно прохладный воздух, тишина и тонкий запах восточных благовоний располагали к тому, чтобы бросить тяжёлый ковёр и упасть на симпатичный кожаный диван обломовских размеров. Но бабуля пожелала, чтобы эта половая радость была устелена на прежнее место.

В комнате было достаточно добротной и увесистой мебели… подобно понравившемуся мне дивану. И всё это усложняло нашу задачу.

Нам троим, с тихим участием неамериканской бабушки, пришлось повозиться, пока ковёр был расстелен почти на всю площадь комнаты, и мебель расставлена на свои места.

Закончив, мы припотели, и выходить из прохладной комнаты на солнце не очень-то хотелось.

Бабуля тихим жестом пригласила нас на кухню, и, не спрашивая нас ни о чем, достала из холодильника сок, налила всем по бокалу. Мы, молча, приняли её мудрое приглашение как должное.

Пока мы угощались, она исчезла на минутку и вернулась с чайной купюрой, которую без слов вручила бригадиру.

После прохладного дома, наш накалившийся на солнце автобус показался передвижным адом.

Медленно продвигаясь к выезду, рулевой приостанавливался у почтовых ящиков, размещенных у проезжей части напротив каждого дома, и вкладывал туда наши ковровые вести.

Во время одной такой остановки, мужчина, подстригавший розы, заметил, как бригадир открывает очередной почтовый ящик. Он поинтересовался: кто мы есть и что ищем? В ответ, Рубик добродушно показал ему образец листовки и хотел, всё же, вложить его в ящик. Но реакция мужчины была отрицательной. Он категорически потребовал закрыть ящик и грубовато спросил: как мы, вообще, сюда попали? Рубик всё понял, на вопросы отвечать не стал, а просто тронул вперёд. Мужчина вышел на проезжую часть и понаблюдал, не продолжаем ли мы свое поганое дело.

Шлагбаум, контролирующий выезд, был в открытом положении. Дежурный лишь взглянул на нас, и что-то отметил в своём вахтенном журнале.

Вероятно, каждый подумал себе, что на сегодня уже достаточно. В подтверждение этой мысли, Рубик заехал на стоянку перед торговым центром и припарковался у ресторана МакДональдс.

Стандартный ресторан этого предприятия общепита отличался от тех, которые я посещал в Бруклине и Нью-Йорке. Холодные напитки посетители наливали себе самостоятельно, предварительно заплатив за бумажный стакан определенного размера. Цена в соответствии с размером ёмкости. Эта вольность позволяла клиентам наполнять свой бумажный стакан неоднократно, и работники ресторана не препятствуют. Также доступно были выставлены и пакетики с майонезом, кетчупом и прочими соусами, а не выдавались работниками вместе с основным заказом.

Кроме этих организационных моментов в обслуживании, и сами люди заметно отличались от бруклинской публики. Здесь мне больше нравилось. Это было моё первое посещение штата Нью Джерси. Ранее я уже слышал, что Бруклин и Нью-Йорк - не типичная Америка, во всяком случае, не лучшая её часть.

Возвращались в Бруклин через тот же Вильямсбургский мост. На теннисных кортах в East River Park продолжали играть в теннис. Только игроков стало больше, чем было утром.

Я же, с утра до вечера занят этой чушью. Работа называется. Уже который раз я наблюдаю с этого моста за резвящимися на кортах, и ещё не разу не побывал там. Но за это обещали в понедельник выдать зарплату за отработанную неделю. Бывалые советовали мне прихватить с собой какой-нибудь документ.

   Ребята, с которыми я теперь делил жильё, подрабатывали на случайных, временных работах. Занимались они этим уже около года, и на их телефон каждый вечер кто-нибудь звонил с предложением подрядиться на какую-нибудь подёнщину. Иногда, кто-то из них подписывался или предлагал это счастье кому-нибудь из своих товарищей по туризму. Языком английским, мои соседи обременены не были, но в условиях Бруклина успешно обходились и без такового. У них уже было достаточно русскоязычных знакомых и работодателей, чтобы не страдать от этого недостатка.

Саша - староста квартиры, успел, представившись евреем, получить временные документы, и пребывал на этот момент в стране, как визитер, официально запросивший и ожидавший предоставления ему политического убежища. Выданные ему, временные документы позволяли легально находиться в стране и работать. Не более. Возвращаться домой в Ростов-Дон он не собирался.

Двое других туристов были близки к тому, чтобы возвратиться в Москву. Друзья сообщали им из Москвы о больших и быстрых деньгах, которые можно зарабатывать в столице.

От Саши я узнал о ближайшем в Бруклине офисе соцобеса, куда можно обратиться за предоставлением Номера Социального Страхования (Social Security Number).

Воскресенье пролетело быстро и незаметно. Поездка в Нью-Йорк, встреча с Онодой, разговоры о Всеобщей Любви, доставка сумки с вещами обратно в Бруклин, пляж на Брайтон… И день прошёл.

На всякий случай, я оставил Оноде свой домашний телефон. В тот же вечер он позвонил мне и сообщил о какой-то новой Good Idea. Я обещал повидать его в ближайшие дни.

В понедельник утром все мои коллеги были в сборе и в состоянии возбужденного ожидания. Наши надежды оправдались. Один из бригадиров вынес из конторы чеки и роздал каждому.

Вероятно, зная нетерпение работников, они предоставили нам полчаса на посещение кассы, в которой выдавали наличные по этим чекам.

Я рассмотрел чек. Это был cash-check, в котором указывалось от кого, кому и сколько. Как мне объяснили: получить наличные по такому чеку можно только в кассах, принимающих таковые к оплате. Такое место было рядом.

Вся ковровая братия выстроилась в очереди к окошкам касс. В ожидании. Володя пояснил мне, что в какую-либо другую подобную кассу обращаться с этими чеками - бесполезно. Ибо такие чеки принимают, и выдают по ним наличные, если только уверены в обеспечении этого чека. Между конторами, расположенными рядом, вероятно была договоренность. Поэтому предъявление сюда чека от соседней коврово-очистной израильской фирмы - не вызывало у кассиров никаких сомнений.

Чеки принимались, сличались с именем в предъявленном документе; отчислялся один процент от указанной суммы за услугу, и выдавались наличные. Всех это устраивало.

В контору работники вернулись повеселевшие, с большими планами на сегодняшний вечер.

В этот день я снова работал с Володей, у которого имелось неоконченное высшее медицинское образование. Он тщательно проверял всё, что оказывалось доступным в обслуживаемых домах. Присвоенное, по-хозяйски стаскивал в микроавтобус.

Во время перерыва мы зашли в магазин, и я понял, что в его компании это небезопасно. Он не мог уйти оттуда, пока что-нибудь не украдёт. В его специфической реакции на чужие материальные ценности прослеживался профессиональный подход. Он как бы, постоянно совершенствовал своё мастерство… не корысти ради.

Проходя мимо фруктовых лотков овощной лавки, Вова мимоходом прихватил персик, что покрупней. Перед тем, как приступить к его поеданию, он затеял краткий поучительный урок о том, что моя щепетильность совершенно неуместна в этом городе, и в стране вообще. Здесь надо брать всё, что доступно, иначе возьмут другие…

Но Вовины комментарии были прерваны возмущенным китайцем. Он не поленился, выскочил из овощной лавки на улицу и эмоционально, с помощью жестов и своего Pidgin English стал укорять и позорить моего коллегу перед случайными прохожими. Старый китаец-лавочник оказался занудой и вогнал закалённого Вову в неловкое положение. Его попытки прикинуться непонимающим не срабатывали. Обиженному торговцу удалось-таки привлечь внимание людей и вызвать у них сочувствие. Всё это обеспокоило Володю и он, в целях примирения с неугомонным китайцем, отдал ему этот злополучный персик, как капризному ребёнку. Мы поспешили удалиться с места конфликта.

Несколько позднее, в этот же день, возвращаясь к прежней теме, Вова пожаловался мне, что им отключили телефон.

Выслушав его жалобу в деталях, я узнал, что это был особый телефон общего пользования. Особенность заключалась в том, что пользовались они этой услугой на крыше дома своего. Где-то там они пристраивались со своим телефонным аппаратом к телекоммуникациям и говорили с Россией. Делалось это обычно в ночное время, учитывая разницу во времени и прочие деликатные обстоятельства. Зато в продолжительности телефонных разговоров себя не ограничивали. Говорили от души! Звонили-то на родину, не куда-нибудь. Особенно, жаловался Вова: этим злоупотребляли братаны, которые ни в чём не знали меры. И вот, вчера этот контакт оказался прерванным. Вова выразил надежду, что это неудобство коснулось не только их, но и какого-то неизвестного абонента, который должен теперь что-то предпринять: оплатить счета телефонной компании и восстановить связь.

   - Поскорей бы эти люди что-то делали! Ужас как неудобно без телефона! Если не позвоню, как обычно, родственники начнут волноваться, - сетовал Вова.

И про огурцы в подъезде Вова вспомнил. Оказывается, он это место запомнил и заходил туда повторно. С его слов, в последний свой визит он нашел там лишь запах рассола. Бочки же с огурцами исчезли! Но он не терял надежд на новые засолы. О велосипеде он ничего не сказал, но вероятно, он его всё-таки угнал, когда ходил в соседний дом за огурцами.

Между прочими, Володя подсказал мне, что такие пирожные, как я покупал себе с молоком на обед, в Бруклине возле одной пекарни, можно брать в неограниченном количестве из контейнера… для отходов. Я удивился его совету. Но он стал уверять меня, что пирожные из тех контейнера ничем не хуже, чем те, которые я покупаю в магазинах.

Он стал разъяснять мне о проблемах с вовремя нереализованной продовольственной продукцией, особенно кондитерской. Вова настоятельно рекомендовал запомнить это место неподалеку от станции метро Fort Hamilton Parkway на одноименной улице. Для пущей убедительности, он со знанием дела, перечислил мне весь ассортимент и названия тортов, которые ему самому особенно нравятся.

В этот же вечер, уже дома, я оказался свидетелем домашней сцены распределения и потребления даров американского перепроизводства. Между Сашей-старостой и соседом по комнате Валентином шёл затяжной торг. Саша выступал в качестве продавца, а Валентин потенциального покупателя. Предметом торгов был пакет с изрядно поношенной, но хорошо постиранной одеждой.

Все предметы, от трусов до джинсов - от Calvin Klein. Ничего особенного в этом подержанном барахле не было, однако, этот модельер широко разрекламирован, особенно в Нью-Йорке, и цены в его фирменных магазинах отличались нескромностью. Надо же как-то покрывать расходы на рекламу. Известность торговой марки и дороговизна их продукции и были главными аргументами продающей стороны. Судя по набору белья, одёжке и тому, как всё это было по-домашнему, аккуратно сложено в пакет, Саша, вероятно, подобрал чьё-то безадресное подношение на улице. А дома, обследовав всё это, неподходящее предложил соседу.

Сосед Валик заинтересовался, примерил кое-что и торг пошёл. Цены были символические, от одного до трёх долларов за единицу. В отношении штанов и рубашек спора не возникло. А вот вокруг трусов и прочего нижнего белья, торг разгорелся ожесточённый. Аргументом покупающей стороны был тот факт, что это вещи - бывшие в употреблении… и даже очень!

Продающая же сторона предлагала, в таком случае, поехать в Нью-Йорк и купить такие же, только новые в фирменном магазине. Расходы на метро в оба конца - уже два с половиной доллара. Так за эти деньги, аргументировал Саша, можно не выходя из дома затовариться полным комплектом.

В итоге, хотя и с боём, всё было продано Валентину. Мелкие недоразумения по поводу степени износа трусов и окончательной цены на них были мирно урегулированы путём угощения мороженным и прочими соседскими взаимозачетами. Чей-то гардероб от С.К. получил нового владельца с возможным переездом в Москву.

В будущем, когда Валентин щеголял по квартире в трусах от всемирно известного модельера, в его адрес сыпались шуточки: "если не хочешь, чтобы мы распространяли историю происхождения твоих трусов и штанов, а напротив, говорили всем, что Валентин покупает одежку только у Calvin Klein, то сбегай и купи нам мороженного или пива."

Валентин был парнишей необидчивым, шутки понимал, и даже в присутствии гостей, подобные нападки расценивал как зависть соседей. Всегда отмечал высокое качество продукции от Calvin Klein.

   - Ещё бы ему не быть довольным! - посмеивался Саша, - на торговой 86-й улице нашего Валика знают во всех продовольственных лавках. Он там регулярно, в конце рабочего дня делает обход и собирает урожай перезрелых бананов и прочих фруктов за символическую цену, или вообще бесплатно. Пол холодильника забивает этими отбросами.

   - А вы потом дружно помогаете мне спасать эти перезрелые бананы и очень быстро освобождаете холодильник, - беззлобно парировал нападки Валентин.

   - Это ещё мелочи, Серёга! Тебе предстоит быть свидетелем очень необычных практических качеств нашего Валентина! - не унимался Саша.

Позже, когда Валентина не было дома, Саша, смакуя подробности, предупредил меня о необходимости пользоваться строго собственной посудой. Объяснял он это странной привязанностью Валентина к "родничку". Из Сашиного рассказа я узнал, что однажды утром, когда все проживающие в квартире собирались на работу, на кухне и в туалете-ванной возникли очереди. Саша, задерживаясь перед умывальником с бритьём, оказался свидетелем Валиного безграничного практицизма.

Здесь необходимо пояснить некоторую техническую особенность американских санитарных удобств. В отличие от привычных для нас способов смыва, когда вода наполняется в бачке, а при необходимости спускается напором в унитаз, американский вариант смыва иной. Унитаз, обычно, наполовину наполнен водой, и смыв непотребного происходит путём спуска этой воды из унитаза в канализацию. После чего, унитаз вновь наполняется новой порцией воды.

Вот эту-то новую и чистую, как утверждал на потеху своим землякам Валентин, воду, он и приспособился использовать в различных хозяйственных целях.

Как выяснилось, к изумлению его соседей, пользовался он "родничком" уже давно. А узнали об этом случайно, в то утро, когда Валентин не мог более ожидать, пока Саша освободит умывальник. Он, не обращая внимания на изумленного Сашу, просто умылся в "родничке".

Уже вытираясь полотенцем, он, наспех отвечая на вопросы удивленного Саши, объяснил свои действия тем, что вода, которую они используют в умывальнике и в унитазе, из одного источника, и одинаковая по качеству.

Саша не смог и не успел возразить ему что-либо, а от Валентина он услышал дополнительный аргумент, подтверждающий его правоту: сколько раз я уже мыл посуду в "родничке" - и ничего.

Из Сашиного повествования о Чудо Валентине и его родничке, следовало, что они позднее припомнили, как до появления в этой квартире Валентина, между проживающими постоянно возникали ожесточённые споры о том, кто должен чистить унитаз. Каждый надеялся, что это сделает кто-то другой, и как следствие, объект оставался без должного внимания и ухода.

Но с приходом в их туристическую коммуну Валентина, эта санитарная проблема как-то разрешилась сама собой. Унитаз всегда празднично сиял подобно улыбке самого Валентина.

Он не только умывался и мыл посуду, когда это бывало удобнее делать именно в унитазе, но и заботливо содержал его в чистоте. Всех это устраивало. Но все теперь тщательно следили за тем, чтобы посуда Валентина была чётко определена и хранилась на своём месте. Дабы не угораздило кого случайно попользоваться тарелкой Валентина.

   Сам Валик не унывал. Большую часть времени он проводил на брайтонском пляже, подрабатывая от случая к случаю, паковал чемоданы подержанными трофеями и готовился к скорому отлёту в Москву. По-моему, всем этим издевательским хохмам в его адрес он радовался не менее других.

Однажды, присутствуя при распаковке продовольственной добычи Валентина, я вспомнил о пекарне на Fort Hamilton Pkw. Поинтересовался: как он относится к кондитерским печным изделиям? Реакция была очень даже положительной.

Моё трудовое участие в распространении рекламы коврового сервиса пока продолжалось. Но, как мне объяснили ветераны этого движения, наши работодатели, обычно, после массового оповещения населения, начинают пожинать плоды своей рекламной деятельности. И тогда, они временно распускают бригады в отпуск без содержания, на неопределенный срок.

Морально и материально я был уже готов к этому.

Прошла неделя, как я отправил письмо своему земляку в хасидский лагерь. Этот лагерь Camp Rayim, по соседству с городишком Parksville, штата NY, находился в двух часах езды от Бруклина и по всем расчётам, моё письмо уже должно было давно дойти. Однако, ни телефонного звонка, ни письма в ответ не последовало, хотя я знал, что ребята по вечерам, после работы регулярно позванивали кто куда.

Как-то вечером, возвращаясь со спортплощадок на East 14-й улице, припотевший и осчастливленный случайной игрой в теннис с поляком-юристом, я решил зайти и к Юрию на East 2-ю улицу. Мы не виделись с ним более недели. А повидать его хотелось, хотя бы потому, что у него всё ещё оставались мои 250 долларов, и надо было определиться в этом вопросе.

На их квартире я застал не только самого Юру, но и большинство других, проживающих с ним земляков. Там же оказался и хозяин дома, который бился, как рыба об лёд, пытаясь донести до утопленного в пиве сознания украинских арендаторов некоторые правила общежития.

Благоприятная ситуация, чтобы избежать Юриного агитационного натиска по поводу поступления на службу в AmWay.

Юра сразу же представил меня хозяину, как субъекта, которому тот может сказать всё, что ему хочется.

А хотелось хозяину дома, чтобы его украинские жильцы выполняли требования новой программы - "Recycling", то бишь, “переработка отходов”. Он терпеливо объяснял жильцам, что все хозяйственные отходы необходимо сортировать. Стекло, бумагу, пластик складывать в отдельные мешки, а затем выбрасывать в соответствующие мусорные баки. Жаловался, что уже получил письменное предупреждение от городской коммунальной службы, и если они не будут соблюдать эти простые правила, то его начнут штрафовать, как владельца дома.

Я пересказал всё это, наблюдавшим за нашим диалогом ребятам. Последовала разборка на тему "кто сегодня дежурный и кто виноват?" После взаимных упрёков и оскорблений, ребята родили свой ответ арендодателю.

   - Скажи ему, что мы всегда так и делаем, как он просит. Но по ночам бродяги роются в мусорных баках и нарушают весь порядок.

Когда я уже пересказывал хозяину их объяснение, кто-то из ребят запоздало внёс дополнение.

   - Скажи, что кошки и собаки тоже лазят по этим бакам. Короче, Серый, объясни, что мы не виноваты. Это всё негры, бля!

   - Давайте лучше всё на евреев спишем. Их здесь больше, чем негров, - шутя, предложил я.

Хозяин, пожилой мужчина, выслушав коллективное объяснение, грустно улыбнулся и оценил это, как очень забавно, но просил всё же выполнять его просьбу.

Подгадав благоприятный момент, я робко коснулся денежного вопроса. Юра ответил мне сумбурной историей о многочисленных работодателях, задолжавших массу денег за выполненные им работы. Я поспешил оставить эту тему и собрался уходить, но Юра вызвался проводить меня.

Пройдя два квартала в сторону нашей W 9-й, он уговорил меня пойти прямо сейчас к одному из бригадиров, который, якобы, должен заплатить ему. А жил этот бригадир на Брайтон Бич. Было ещё не очень поздно, других дел у меня не было, и я согласился. Решили пройтись пешком. От King's HWY до Brighton Beach - это остановки четыре, если ехать сабвэем.

Было душно, но шагали мы бодренько. Юра дружески грузил меня рассказами о week end-ах в украинском баре на 2-й авеню в Нью-Йорке, о каком-то фестивале украинской культуры, новостями из дома…

Его восторги по поводу самобытности украинского музыкального и танцевального фольклора (в сочетании с печальными новостями от прибывающих туристов из незалэжной Украины) вызывали у меня грусть.

Там их в хвост и гриву кравчуки и звягильские имеют, а они себе пicнi спiвають…

На Брайтон Бич, несмотря на позднее время, “жисть” бурлила! Многие продовольственные лавки еще работали, тротуары захламлены бумажно-пластиково-жестянным упаковочным мусором. Мусорные контейнеры перед овощными лавками безобразно переполнены. Но настроение здесь царило приподнятое. У ресторанов с одесскими названиями шныряли русскоговорящие граждане США. Атмосфера привозной Одессы грубо нарушалась оглушительным грохотом регулярных поездов сабвэя, проходящих над улицей. Этот момент называется “Минутой молчания", ибо разговаривать невозможно, так как, кроме поезда, ничего не слышно.

Юра завёл меня в какой-то 4-х этажный, вполне приличный дом, и уверенно направился на нужный этаж. Перед тем, как позвонить в квартиру, он просил меня подтвердить, при необходимости, что деньги крайне и срочно необходимы!

Из квартиры выглянул, как я понял, тот, кто должен был Юре. Человек, приветствуя Юрия, настороженно покосился в мою сторону. Юра без проволочек заявил, что пришёл за своими деньгами. Таковы уж обстоятельства, кивнул он в мою сторону. Бригадир, с гримасой сочувствия и обеспокоенности, просил нас подождать минутку, и скрылся за дверью. Юра подал мне обнадеживающий знак. Мол, всё будет в порядке. И прошептал свой короткий инструктаж: я должен тебе сейчас отдать 350.

   - Понятно, - кивнул я в ответ.

Как и обещал, через минутку бригадир вышел из квартиры и увлек Юру в сторонку от меня.

Бормотания… шуршания… Юра чуть громче, чтобы я мог слышать, призывал спросить о чём-то меня. Но тот лишь взглянул в мою сторону, спрашивать не стал. Затем - затишье договоренности, рукопожатия на прощанье и торопливое исчезновение бригадира.

Тут же, на лестничной площадке Юра выдал мне 250, и что-то оставил себе. Выразил свою благодарность за соучастие. Якобы, моё присутствие положительно повлияло на решение этого вопроса. Как только вышли на улицу, Юра предложил зайти ещё в одно место на Брайтон Бич.

Я уж подумал, что теперь мы пойдем в какой-нибудь "Гамбринус". Но Юра повёл меня ещё к одному товарищу. Это оказался дом в самой гуще Брайтона, в 5-ом переулке. Там Юра сразу нашёл, кого хотел. Но этот приятель не был Юриным должником, а коллега  по бизнесу.

Тот, так же, попросил нас подождать. У него люди, и он занят. Юра ждать обещал, если тот даст нам чего-нибудь холодного попить. Звали товарища Антон. В многокомнатной квартире он снимал одну отдельную комнату. Туда он и проводил нас. В гостях у него были две женщины: мама и дочь. Посреди комнаты выставлена малогабаритная школьная доска, на которой разноцветными мелками кто-то начертил путаную схему. Суть этих цифр и стрелок можно было свести к классической формуле: Деньги, товар, деньги с наваром. Юра, увидев знакомую ему схему, понял, что гости - потенциальные торговцы AmWay.

   - Ну, как вам это? - обратился к ним Юра.

   - Да как вам сказать, - тяжело вздохнув, неопределенно ответила женщина, которая мама.

   - Давно ли в Америке? - снова полюбопытствовал Юра, но уже обращаясь к дочке.

    - Нет, недавно приехали. А вы работаете где-нибудь? - спросила девушка Юру.

   - Да, я работаю в этой фирме, - гордо ответил Юра, указывая на школьную доску. Затем, увидел указку, взял её и занял учительскую позу у доски. Я подумал, что надо как-то остановить эту “вечернюю школу”. Но в комнату вернулся Антон с графином питья и стаканами. Антон был более подготовлен к проведению урока, так как одет в костюм с галстуком. Юра же, в своих шортах и майке, выглядел у доски как двоечник. Антон поставил перед нами графин и поспешил усадить Юру.

   - Не мешай, - буркнул он Юрию и отобрал у него указку.

Юра принялся за сок, но продолжал делать замечания, перебивая Антона и отвлекая внимание женщин от предмета изучения. Мама с дочкой обрадовались такому вмешательству, стали задавать вопросы не по теме. Урок сорвался. Антон поднёс дополнительные стаканы. Все набросились на холодное питьё. Разговорились, познакомились.

Антон оказался откуда-то из Сибири. Дома работал врачом-терапевтом. Также, выяснилось, что у нас были общие знакомые. Один из них - Онода Сан! Антон, знавший Оноду более продолжительное время, предупреждал: что наш общий друг ещё тот святоша-делец. В общем, приятно поговорили…

На следующий день на работе, меня угораздило попасть в бригаду молодого Абрама молдавского.

Я чувствовал, что после нашего разговора о национальном вопросе в СССР, ещё в то первое утро, когда он привёл меня в контору, наши отношения обрели отчужденно-прохладный характер.

Славка в этот день тоже попал в мою бригаду. Район обслуживания бригадир выбрал в Бруклине. Red Hook и Brooklyn Heights - районывдольберега East River. Как и везде, входные двери закрыты или кто-нибудь на входе дежурит. Дома выбирал наш молодой босс и поручал конкретному работнику проникать туда. При этом оно ещё и пасло нас! Контролировал исполнение поставленной задачи. Заметив наши со Славкой намерения работать в паре, он тут же произвёл перестановку кадров по своему начальственному усмотрению.

День начинался паршиво. Работать под началом этого ожиревшего дегенерата совсем не улыбалось. Мелькнула мысль, что, доработав эту неделю и получив зарплату, можно выходить в  отпуск.

Вспомнился старый американский фильм «Три дня Кондора», Роберт Редфорд – главный герой. Его случайная подруга оказалась из этого района - BrooklynHeights… В том приключенческом фильме Редфорд был хорош! События середины семидесятых годов, дождливый предрождественский Нью-Йорк…

Теперь и я здесь, жарким летом 93-го, в компании беженцев из бывшего СССР, с сумкой на плече… Сею рекламные листовки паршивой еврейской лавочки.

Выйдя из очередного дома, я оказался нос к носу с бригадиром. Все другие коллеги в этот момент где-то рыскали или отсиживались по соседним домам. Он проверил, сколько в моем портфеле осталось листовок, добавил мне и повёл к очередному дому. Дом был хороший. Мы вместе вошли в просторный, с большими зеркалами холл. За стойкой сидел пожилой вахтёр, который сразу же увидел нас и уделил нам внимание. Бригадир, направляясь к нему, прошептал: чтобы я проходил в дом по его сигналу, хотя сделать таковое, незаметно для вахтёра, не представлялось возможным. Тот уже поднялся со своего места и всем своим видом вопрошал: чего нам надо? Бригадир уверенно заявил, что мы хотели бы посетить такого-то человека. Назвал какое-то имя с потолка. Вахтёр, хотя и на паршивом английском, но уверенно ответил, что в этом доме такие не проживают. Бригадир стал нагловато советовать ему проверить по спискам.

В какой-то момент, я оказался вне их диалога и внимания. Бригадир украдкой просигналил мне и я, без особого желания, прошмыгнул вглубь дома, к лестнице. Трудно сказать, заметил ли вахтёр мой рывок, но он ясно видел двух посетителей. На втором этаже, воспользовавшись лифтом, я поднялся на последний этаж. Спускаясь с этажа на этаж, я оставлял рекламные листовки, где только было возможно. Квартир в этом доме оказалось немного. Вероятно, они были большими. Перед каждой входной дверью располагался прихожий тамбур, оборудованный по вкусу жильцов, а то и меблированный. Похоже, недавно в этом доме побывал почтальон, так как почти в каждой такой прихожей лежали пакеты с почтовой доставкой. Кроме почты, в этих прихожих жильцы оставляли немало личных вещей: обувь, зонтики, велосипеды. Они полагали, что посторонних здесь быть не может. Я делал своё дело тихо и не спеша. Был уверен, что при выходе из дома мне не избежать встречи с вахтёром, а затем, и с самим бригадиром. В одной такой прихожей среди газет и журналов я обнаружил новенький томик с очередными фантазиями Стивена Кинга, доставленный из книжного магазина. Я взял книгу, полистал, вспомнил наставника Володю и Оноду, с его увещеваниями о вездесущем Сатане и соблазнах. Вложил в книгу свою рекламу и оставил на прежнем месте.

Моё воздержание оказалось очень своевременным. Внизу, на выходе, ситуация оказалась сложнее, чем я ожидал. Вахтёр в беспокойном одиночестве топтался у двери, дабы не пропустить меня. Я понял это по его реакции, когда он, наконец, дождался меня. Видно, что он, бедняга, переволновался. И теперь ему хотелось высказать всё, что у него накипело.

Начал с того, что двери заперты, и мне не уйти. Далее последовали угрозы, упрёки. Затем, слёзное повествование о том, как он ценит эту работу, и какие неприятности у него могут быть из-за того, что он пропустил меня в дом. Я искренне выразил понимание его беспокойства и заверил в том, что меня никто не видел в доме. И я ничего плохого не сделал. Старался, как мог, успокоить его. Показал свои листовки…

В ответ на мои объяснения, он вдруг, спросил, откуда я здесь взялся с таким акцентом?

Я признался, что мною управляет рука Москвы. А он охотно сообщил, что он румын, и у него большая семья. Я уж подумал, сейчас мы обнимем друг друга на прощанье и разбежимся. Но нет, мой румынский товарищ всё ещё сомневался во мне.

   - Извини, товарищ, но я не могу просто так отпустить тебя, ибо неизвестно что ты натворил в доме и какие возможны последствия твоего непрошеного визита.

   - Как же теперь быть? - кисло поинтересовался я.

    - Я должен спросить супервайзера, - ответил румын и принялся набирать номер по телефону.

Было слышно, как он докладывал кому-то о пойманном, с которым он не знает, что делать. Насколько я догадался, его босс не обрадовался такому сообщению и, видимо, отчитал бедного румына. После телефонного разговора настроение у того совсем испортилось. Он начал хныкать о том, какой он добрый, что до сих пор не вызвал полицию. И к тому же, супервайзер рассердился, что его беспокоят в субботу. Последний, вероятно, жил где-то рядом, ибо, спустя минут десять, он уже прибыл на место происшествия.

   - Ты? - спросил он, внимательно рассматривая меня.

   - Да, я.

   - Как проник в дом?

   - Пока мой коллега разговаривал с вашим человеком, я незаметно прошёл.

   - Как долго ты пробыл в доме и что там делал?

   - Я всего лишь оставил для ваших жильцов рекламу, - открыл я свой портфель и показал содержимое.

Убедившись, что ничего кроме листовок в моём портфеле нет, он взглянул на меня повнимательней, видимо, оценивая степень моей общественной опасности.

   - Ты работаешь на них? - брезгливо взглянул он на листок с перечнем ковровых услуг.

   - Да. Временно. Вынужден.

Возникла пауза.

   - Зачем ты меня позвал сюда!? Почему не вызвал полицию? - обратился он к румынскому вахтёру.

   - Я подумал, может не стоит поднимать шум? - неуверенно пояснил свои действия румын.

   - Если ты считаешь, что он хороший парень и ничего серьёзного не случилось, тогда, какого чёрта ты меня вызвал?! - раздражительно заворчал начальник на бедного румына.

   - Я решил сообщить тебе, чтобы вместе принять решение, - неуверенно ответил тот.

Похоже, им не хотелось поднимать излишний шум и признавать перед жильцами и работодателями допущенную ими оплошность. Они были бы рады замять этот случай, но сомневались: не натворил ли я чего в их доме? Кто-то должен был принять решение.

Старший по дому, чтобы как-то заполнить возникшую паузу, спросил:

   - Ты понимаешь, что совершил преступление против частной собственности, и если мы вызовём полицию…

Я уже был уверен, что они не хотят привлекать, ни полицию, ни кого бы то ни было.

   - Да, я понимаю, что вторгся в частный дом. Но мои намерения безвредны. Я лишь оставил по одному листику у каждой двери. Если бы я знал, что это так побеспокоит вас, то не делал бы этого.

Управдом слушал меня и внимательно рассматривал, гадал: не отпускают ли они коварного злодея, после визита, которого они будут иметь большие неприятности. Он еще раз взглянул на рекламную листовку, сложил ее и оставил себе.

   - О.К. Иди отсюда, - вынес он приговор.

Я так и сделал.

Кое-как добегали этот день. Наш бригадир постоянно проявлял свое недовольство мной, моей фамилией, или тем, что меня не загребли из того дома в полицию? В ответ, я дал понять, что эта работа не представляет для меня никакой ценности, и ему не следует корчить из себя великого босса.

Когда, наконец, закончили, почти все работники отказались ехать рабочим микроавтобусом в сторону конторы, сославшись на проживание в Бруклине, разошлись по домам. Бригадир уехал один. Славке надо было куда-то в другую сторону, и я ушёл сам. Неторопливо побрёл в сторону ближайшей станции сабвэя. Пройдя несколько кварталов, я оказался в паршивеньком районе. Перед спуском на остановку сабвэя какая-то чёрная ханыжка попросила у меня (quater) четвертачок. Чтобы отвязаться, я ответил, что не знаю о чём она. Но она увязалась за мной и охотно разъяснила: что квотор это "твони файв" (twenty five) двадцать пять центов.

С первого дня своего пребывания здесь я слышу их "твони" вместо "твенти". На этот раз я поинтересовался: почему твони, а не твенти? В ответ на меня смотрели, как на чудака, совершенно не понимая вопроса. Она снова протянула руку и повторила вопрос.

   - Сэр, просто дайте мне квотор. Пожалуйста…

   - Слушай, дорогая! Я работал всю неделю на дерьмовой работе, а деньги получу только в понедельник. Так что извини.

Дорогая учла это обстоятельство, но не отстала.

   - О.К, тогда дай мне дайм. Пожалуйста, сэр. (dime, т.е. 10 центов).

Пришлось дать. Подруга осталась довольна и пожелала мне хорошего дня.

*"Entering the system. To enter, place your token into the ternstile slot and walk through. All other people… A token-booth clerk will then open a special gate."

*Пропускная система. Чтобы пройти, опустите свой жетон в щель и проходите. Все другие люди… Клерк в киоске, продающий жетоны, откроет вам специальные ворота.

 Я спустился на остановку. Станция была безлюдной и обшарпанной. В будке-конторке сидела такая же подруга, как попрошайка у входа в подземку, только наряженная в униформу работника метрополитена. Мы были одни на этой станции. Пропускные вертушки особого препятствия не представляли. Покупать их бронзовые шайбы, чтобы проходить к платформе, уже поднадоело. Деньги имелись, но станция была такой засратой, что я решил просто перепрыгнуть через препятствие, как частенько поступают чёрные ребята.

Подойдя к барьеру, мне стало любопытно, наблюдает ли за мной шоколадка из своей стеклянной будки. Я обернулся. Она, как будто я её позвал, подняла голову и безразлично взглянула на меня. В этой ситуации стало как-то неловко проигнорировать её служебное присутствие и перепрыгнуть через вертушку.

   - Сестрица, закрой глаза! - обратился я к ней.

   - Зачем? - вяло удивилась она.

Моё дело попросить, - подумал я, и уперевшись руками на перилах прохода, поджал и перекинул ноги на другую сторону барьера. Уходя к платформам, я взглянул в её сторону. Она едва заметно, укоризненно покачала головой и снова уткнулась в чтение.

Вечером, я взял у кого-то из ребят велосипед, прихватил рюкзак и выехал на поиски того кондитерского места, о котором рассказывал Володя. По его описанию, было рядом со станцией сабвэя Fort Hamillton. Ехать туда от нас было неудобно, необходимо переходить на другую линию. Поэтому велосипед в этом случае был самым подходящим средством.

Когда я приехал в нужный район, уже темнело. Пришлось немного покружить вокруг. Но скоро, по запаху и прочим внешним признакам, я отыскал саму пекарню. Прямо перед зданием цеха, у оживленной проезжей дороги, стояли несколько пластиковых контейнеров с откидными крышками. Стоило мне заметить их, как стало ясно, что это именно то место, о котором говорил Володя. Вокруг контейнеров деловито копошились людишки. Приблизившись, я убедился, что это мои соотечественники, и тоже с велосипедами. Я наблюдал за ними со стороны, глазами случайного прохожего. Первое впечатление складывалось не очень-то хорошее, так как, назначение контейнеров было общеизвестно. Но вечерние сумерки и место исключали эти моральные издержки. Здесь просто никто на такое не обращал внимание.

Я приблизился. Ребята уже упаковывались. Спросил их: что хорошего здесь есть? Мне деловито разъяснили, что сегодня весь ассортимент в наличии, и главное, есть сегодняшняя продукция. Рекомендовали обращать внимание на дату изготовления. Упаковав свои трофеи, они уехали. Я остался один.

Встал на пластиковый ящик и заглянул в контейнер. Тот оказался почти полон: однотипные бумажные коробки с прозрачным верхом и стандартной этикеткой, содержащей информацию о наименовании, цене и дате. Я поглядел на эту беспорядочную кондитерскую кучу, и немного поколебавшись, приступил к отбору. Сначала, я руководствовался только датой происхождения. Затем, заметив однообразие моего выбора, вернул некоторые экземпляры обратно и разнообразил ассортимент другими сортами. Весь этот процесс занял лишь несколько минут, так как мой рюкзак вмещал в себя лишь коробок десять.

Занимаясь этим делом, я невольно посматривал за редкими прохожими. Их реакция на происходящее у контейнеров, была более чем положительной. Они вообще ничего не замечали, и никак не реагировали. Я успокоил себя тем, что если не придавать значения месту нахождения этих кондитерских изделий и учесть, что содержание и качество их ничем не отличается от тех, что продаются в любой бруклинской лавке, то ничего страшного во всём этом нет.

Обратно ехал с полным рюкзаком за спиной. Было уже совсем темно.

Ребята оказались дома, смотрели  телевизор. Чтобы забросить свои трофеи в холодильник, нужно было переместить в нём кое-какие продукты и освободить пространство. Я попросил ребят подвинуться. Взглянув на запасы, они поинтересовались - откуда?

Ответил: из одной кондитерской лавки, где когда-то работал пару дней. Отдали в связи с истекающим сроком реализации. Ребята дружно угостились и признали: продукт заслуживает место в их холодильнике. Валентин поинтересовался: случайно ли угощение, или возможны систематические поставки? Я выразил надежду на регулярность и объявил всем, что они могут чувствовать себя свободно в потреблении этих тортов. Процесс потребления начался незамедлительно. Валентин дал особенно положительную оценку торту с орехами. Дружелюбно обещал показать мне завтра одну фруктовую лавку, где в определенное вечернее время можно щедро загрузиться фруктами, сносного качества в широком ассортименте и бесплатно.

В субботу утром, когда я проснулся, ребят уже не было. Вероятно, они в этот день работали. Тортов, однако, в холодильнике тоже почти не было. Оставили мою долю. Справедливо.

Два дня, субботу и воскресенье, я просто отдыхал, далеко не ходил, подумывал, начинать ли следующую неделю работать в этой ковровой конторе? Перспектива - снова попасть под руководства молодого молдавского жида (простите, но иначе это не назовёшь) меня очень напрягала. Да и денежка уже кое-какая была. Можно сделать перерыв и поискать чего-то получше.

   Зашел в гости к Юрию на Е 2-ю. Его дома не было, но двери открыл один из его соседей-земляков и пригласил зайти. Он, и еще один представитель Закарпатья, расположились на кухне с полу галлоновой бутылью сухого калифорнийского вина. Мне предложили быть третьим.

Из их разговоров о работе, я понял, что все они работают у одного еврея, уроженца Закарпатья, то бишь, у земляка. Далее весь разговор свелся к технологии кирпичной кладки. Разлили по стаканам остатки вина, поступило предложение пойти в магазин и перейти к более существенным напиткам. Я сослался на неотложные дела и расстался с ними.

Прошел до Е 14-й улицы, на спортплощадки. Там было людно. Все теннисные корты заняты.

В этом теннисном любительском движении выделялись две школы: советская и китайская.

Игроки, имеющие какой-то опыт, обзаводились учениками разных возрастов и, как могли, но не бесплатно, давали им уроки тенниса.

Традиции культурной революции и развитого социализма устойчиво прижились на теннисных кортах бруклинского коммунального парка. Сеток на кортах уже не было. Насколько я мог, впоследствии судить - таковое нетипично для американских спортивных парков.

Здесь игроки приносили свою сетку. Обычно, это была забота тренера. А наигравшись, по-хозяйски снимали сетку, укладывали в сумку и уносили с собой.

Смешно и грустно было наблюдать, как двое чудаков, судя по языку - американцы, дождавшись, когда на одном из кортов закончили играть, с любительским энтузиазмом заняли корт.

Но спустя несколько минут, русскоговорящий теннисный учитель, закончив переговоры со своим учеником, собрал мячи и стал снимать сетку. Сетка повисла. Изумленные игроки приостановились и поинтересовались: в чем же дело!?

Хозяин сетки, не менее удивленный их наивным вопросом и английским языком, короткой фразой и убедительными жестами довел до их американского сознания тот простой факт, что сетка его личная. И он не может оставить ее.

По реакции неудовлетворенных игроков было видно, что им трудно понять такие правила пользования общественными кортами. Короче говоря, американские посетители этого бруклинского спорт парка, едва находили себе место в условиях советско-китайских традиций.

Тем не менее, теннис здесь был достаточно популярен. Взрослые и дети, евреи, китайцы и русские до темноты состязаются и дают друг другу уроки, совершенствуют свой любительский теннис и сбрасывают лишний вес. Гармония.

Воскресенье убил походом с Сашей-старостой на Брайтон пляж.

День был жаркий и безветренный. Но с океана поддувал свежий ветерок, шумно гудел прибой. Разговаривать было трудно - приходилось почти кричать, Людей было много и над пляжем стоял гул прибоя и голосов. Просторная песчаная полоса пляжа плотно усеяна разноцветными телами. Найти тихое место невозможно. Оставалось единственное удовольствие: искупаться. Торчать на пляже мы не стали. После океана ополоснулись под душем и поднялись на деревянную прогулочную набережную. Здесь также было полно полураздетых гуляющих.

В будние дни, на деревянной прогулочной палубе просторно: лишь спортсмены-бегуны, да праздные пенсионеры. Это деревянное, добротно сколоченное сооружение, тянулось вдоль берега, далеко в сторону полуострова, обозначенного на карте как Coney Island. Любопытным белым туристам, без десяти долларов, на всякий чёрный случай, гулять далеко в том направлении не рекомендовалось.

Домой с пляжа шли пешком. По дороге, Саша жаловался: недавно, когда он катался здесь на велосипеде, прямо по прогулочной палубе, пеший полицейский подал ему сигнал остановиться. Саша прикинулся глухонемым и воспользовался своим скоростным преимуществом. Такое дерзкое пренебрежение, вероятно, задело самолюбие и честь служивого, и тот воспользовался радиосвязью. Когда Саша, уже расслабившись, сходил по ступенькам с палубы на улицу, к нему медленно и неслучайно подползла патрульная полицейская машина. Он был неприятно удивлён, когда ему снова просигналили остановиться. Выскочивший из машины полицейский скомандовал оставаться на месте.

Несколько минут спустя, следом за Сашей прибежал и припотевший дежурный по палубе, команду которого он игнорировал. Это мелкое нарушение всерьёз разъярило служивого. Добравшись до нарушителя, тот накинулся на него, как на преступника, и тщательно обыскал. На Сашину беду, в его бумажнике обнаружили водительское удостоверение, которое тот совсем недавно, с большими хлопотами получил. И вот, прокатившись на велосипеде не в том месте или излишне быстро и опасно для пешеходов, и не подчинившись команде полицейского, Саша впервые применил своё водительское удостоверение.

Данные новенького удостоверения внесли в компьютерный "чёрный список". Велосипед забрали и закинули в багажник патрульной машины. Водительское удостоверение Саше вернули, но с квитанцией, в которой указывалось когда, где и что он совершил и в какие сроки должен уплатить штраф. Саша не понял, куда и как ему обратиться за своим велосипедом, и отчаянно махнул на это рукой. А вот, что же до штрафа и восстановления водительского удостоверения, этот вопрос его волновал.

Условия таковы: если не уплатить или не оспорить штраф в указанные сроки, то водительское удостоверение будет считаться недействительным.

Саша не успел и машину приобрести, как его право на вождение ограничили несколькими днями.

Кроме этой беды, он поведал и о другой назревающей проблеме. Суть её в том, что двое ребят, которые сейчас проживают и делят с нами рентную плату, намерены вскоре съехать. Валентин, якобы, заказал билет на второе августа, а другой сосед, уже в ближайшие дни куда-то переедет. Это обязывает двоих оставшихся жильцов, либо платить рентную плату, уже со следующего месяца по 250 долларов плюс коммунальные расходы, либо подыскать хотя бы одного дополнительного сожителя. Подумать было над чем. Задерживаться в Бруклинской квартире для меня не имело смысла. Меня здесь пока ничего не задерживало. А платить ежемесячно 270 долларов за жильё, так это мне и вовсе неприемлемо.

   В понедельник я приехал на работу с главной целью: получить зарплату. Начинать ли новую рабочую неделю - я так и не решил.

Получив чек, я неприятно удивился тому, что мне начислили сумму на 40 долларов меньше, чем предполагалось. Раздававший чеки, ответить на мой вопрос не мог, но советовал подняться в контору, и сверить записи о рабочих часах.

Я так и сделал. Один из боссов, который подписывал чеки, в этот момент оказался занят и просил подождать минутку. Я стоял и наблюдал за происходящим в конторе. Офис располагался на втором этаже, над коврово-чистильным цехом, и производил впечатление вполне процветающей фирмы. Приличная мебель, компьютеры и прочие конторские удобства, прохладный кондиционированный воздух. Над компьютерами шаманят девушки с приятной внешностью. Мне показалось, что кроме надувательства домохозяек, желающих почистить свои ковры, они занимаются ещё чем-то. Вероятно, импортируют в Америку наркотики.

Мои наблюдения были прерваны появившимся бригадиром из Молдавии. Его, вдруг, заинтересовало, что я здесь делаю? Я коротко изложил своё недоумение относительно начисленной мне суммы. И к своему удивлению, услышал в ответ.

   - Можешь никого не спрашивать. Тебе начислили за все часы, что были представлены к оплате.

Мне показались подозрительным и его уверенность в правильности, начисленной мне суммы, и то, что он пришёл сюда, когда естественным было бы бежать со всеми в кассу, получать зарплату. До меня дошло...

   - Ты хочешь сказать, что в прошлую пятницу ты мне урезал целый день? - спросил я его.

    - А ты что, думал, я тебе засчитаю все десять часов? - ответил бригадир вопросом.

   - Ну, ты и морж молдавский! – лишь подумал я, и поспешил оставить его.

Во всяком случае, я выяснил свой вопрос и определился: работать ли мне здесь и далее?

Из конторы я вышел свободным от всяких трудовых обязательств. Погожее утро. Чек на 220 долларов и масса свободного времени. У кассы я встретил Славку, сообщил ему о своём намерении выйти на заслуженный отдых. Тот ненастойчиво предложил поработать вместе ещё одну недельку. Я отказался. Мы редко когда работали вместе, всегда оказывались в разных бригадах.

Получив наличные, Славка вернулся в контору. Мне надо было решать, как распорядиться неожиданно свободным днём. На север пойдешь - в Нью-Йорк попадёшь, день прогуляешь и деньги потратишь. На юг пойдешь - в Бруклин, домой попадешь, ничего интересного не найдешь.

 

Рейтинг: 0 328 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!