ГлавнаяВся прозаКрупные формыПовести → Америка глазами заблудшего Гл.3

 

Америка глазами заблудшего Гл.3

6 декабря 2011 - Сергей Иванов

3

Гои и талмудисты.

 

   Это было 13 июня 93-го года, спустя три недели после нашего прилета в страну. Солнышко припекало. Воздух чистый. Тишина. Место чудесное, но в отношении работ, которые нам предстояло здесь выполнять, иллюзий у нас не было. Положительный энтузиазм вызывали лишь мысли об озере, еженедельных 220 долларах и неограниченном питании.  А в остальном - сомнения и грусть.

Нашим первым объектом оказался земельный участок на окраине лагеря, в форме мелкого котлована. Работодатели поручили нам  очистить участок от травы и прочей растительности. Подвезли лопаты, грабли, и, пожелав успеха, оставили нас.

Остальное всё как в армии: разница лишь в том, что лопатки были американскими, и мы могли не заботиться о форме одежды. Вместо старшины, в качестве контролера, к нам, время от времени, бесшумно подкатывал на электромобиле сам босс. Немногословно оценивал нашу работу, как good job, обеспечивал холодным питьем - и удалялся.

Поляк Бориска, так мы его звали, оказался самым молодым, как по возрасту, так и по стажу пребывания в Америке. Его представление о работе в лагере болезненно не совпадало с тем, что нам здесь предложили. Недоразумение было очевидным и жалким.

Между тем, несмотря на тоскливое содержание поставленной задачи, нас никто не подгонял, и мы, беседуя о своём, делали порученное, прикидывая по времени, чтобы сегодняшний рабочий день ограничился заданным объектом.

К вечеру, хорошенько подзагорев, выполнили большую часть работы. Подъехали босс и бригадир. Осмотрели результаты наших ковыряний и дали положительную оценку. Посовещавшись, они объявили об окончании рабочего дня и ознакомили всех с лагерным режимом.

Каждое утро, кроме субботы (выходного дня) к половине восьмого мы должны быть готовы к труду. Часов в 12 - обеденный перерыв минут на 45, и до 6 вечера - работа.

Затем, работодатели поинтересовались нашими именами. Бригадир представился нам как Даг (сокращенно от Даглас). А босс, подумав, заявил, что мы можем обращаться к нему просто - Босс.

Озеро оказалось чистым и прохладным; похоже, что там были родники. На озере мы встретили двух польских рыбаков.

Двое молодых панов с зелёными картами и спиннингами, приехали сюда на сезонную работу из Бруклина, где они живут уже несколько лет со своими родителями. Один, совсем молодой, ещё школьник, зато свободно говорил по-английски, и уже, как американец, до идиотизма любил автомобили. Другой - значительно постарше и приторможенней. Рыбная ловля для них была спортивной забавой. Но пойманную рыбу они не отпускали, а уносили в барак, довольные своим уловом. Только с рыбой ничего не делали, так как продуктов было более чем достаточно. Через пару дней, когда рыба портилась, её выбрасывали. И так всякий раз.

К нашему приезду, на кухне был редкий срач. Когда мы познакомились с этими молодыми панами поближе - стало понятно, почему кухня так уделана.

Наши регулярные чистки и призывы к поддержанию элементарного санитарного порядка на кухне вызывали у польских соседей лишь недоумение и укрепляли мнение о русской диктатуре.

Лагерь пустовал: кроме плавания в озере после работы, можно было играть и в теннис на вполне приличных кортах.

Работа, которую нам ежедневно поручали, ничего особенного не представляла: много красить, стричь траву, развозить всякую мебель по казармам.

А по вечерам снова: озеро, душ, ужин. В прихожей офиса мы обнаружили три функционирующих телефона-автомата, с которых наш таджикский коллега ежедневно звонил своим землякам в Бруклин и домой в Таджикистан. Бруклинские земляки, не подумав, рассказали ему о таком способе связи, как collect call, то бишь, звонок за счёт другой стороны (если та сторона согласна). Вот они то и стали той стороной. Теперь, каждый вечер, после работы, он приглашал меня с просьбой заказать для него переговоры.

Я связывался с оператором, заказывал такой collect call с желаемым абонентом и называл имя заказчика. Его земляк в Бруклине всегда соглашался на оплату подобных звонков, и они беседовали на своем языке. Я не понимал, что говорит мой коллега, но было очевидно, что он очень нуждался в таких сеансах связи. После разговора на родном языке, он выглядел счастливым. Но иногда случалось, что оператор, набрав бруклинский номер, попадал на автоответчик. Наш приятель отказывался верить, что там «никто нет дома», и это вызывало справедливый гнев: Шайтаны, совсем испортились в этой Америка!.. Трубку не поднимать когда я звонит.

Заказать переговоры с родиной за счёт таджикской стороны, к сожалению, не представлялось возможным. После набора таджикского номера оператор механически диктовал условия связи, требовал опустить в автомат определённую сумму.

Одним словом, кругом Шайтаны!

Пятница, для кого-то конец недели, то бишь, week end, а для других - шабаш.

(евр. schabat - покой). 1) Еврейский праздник субботы.

2) у рабочих - окончание работы, отдых, время, свободное от работы на хозяина.

После обеда босс подкатил ко мне на своём электромобиле для гольфа, с порцией ценных указаний.

Начал он с того, что на какое-то время вынужден покинуть лагерь, обещал вернуться в воскресенье к началу рабочего дня. Но, несмотря на его отсутствие, нам следует качественно доработать этот день. А в субботу (выходной день) вести себя трезво и достойно. Что же касается зарплаты за неделю, то он просил разъяснить всем работникам, чтобы не беспокоились о своих деньгах. Он обещал хранить их у себя. А если потребуется какая-то сумма, он выдаст и учтёт.

В общем, его указания и условия показались мне приемлемыми, и я не стал задавать вопросы.

Мойша покинул лагерь. Небо нахмурилось. Мы дружно сделали перекур, который, в ожидании дождя и обсуждении указаний босса, затянулся до скончания рабочего дня. Работа осталась незаконченной. Дождь прошел стороной. Неделя истекла.

После обычных процедур: плавание, душ и ужин, наши польские соседи (в связи с отъездом хозяина) поведали нам о своей обычной программе досуга в конце недели.

Все мероприятия сводились к обходу доступных хранилищ с продуктами питания и прочим инвентарем. Их интересовало наше мнение на этот счёт, а также гарантии , что соседство не окажется препятствием для привычных утех.

Вкратце они рассказали: где и что можно найти. Мы поняли, что они уже не один раз отправляли свои трофеи с родственниками, посещавшими их по субботам.

Осуждать их, или как-то препятствовать, мы не стали. Дождавшись темноты, взяли фонарики и начали с кладовки со спортивным инвентарём. Кладовая поразила нас неописуемым беспорядком. Либо это был такой порядок хранения, либо - это следствие предыдущих визитов наших польских коллег.

Мячи и сетки для всяких игр были свалены в кучу. Чтобы хоть что-то выбрать, надо было рыться во всем этом бедламе. Для себя мы прихватили  дешевенькие теннисные ракетки и несколько мячей. Найденную там же новенькую теннисную сетку пока оставили. Польские друзья щедро загрузились комплектами для настольного тенниса и бейсбольным инвентарём. На наши расспросы, куда они всё это денут, и вообще: что будут делать со всем этим добром, - они ответили: что в Бруклине всё пригодится.

Повидав беспорядок, в котором всё хранилось, мы стали относиться к этим ценностям, как к бесхозным, и задумались о том, что же нам может понадобиться, и как лучше организовать хранение спортинвентаря.

Вернулись со своими спортивными трофеями в казарму. От польских ветеранов поступило новое предложение: посетить продовольственные кладовые. Возражений не было. Голодными мы себя не чувствовали, но и делать особо нечего.

Там мы нашли немало вкусных вещей: шоколад, кондитерские изделия, консервированные фрукты и соки.

Обеспечив себе сладкую субботу, мы закончили свой атеистический шабаш.

Суббота прошла в праздном безделье. Единственное серьёзное дело за весь день - это поход в ближайший городишко и отправка писем домой. Да и то, как позднее выяснилось, моё письмо не попало адресату. Вероятно, оно завалялось в почтовом офисе сонной американской провинции или нашло своего любопытного читача на каком-нибудь поштовом отделении Украины.

В воскресенье босс выразил своё разочарование нашей трудовой недисциплинированностью и поинтересовался, почему мы не закончили в пятницу покраску скамеек. Я объяснил это начавшимся дождем. Другие работники просто не поняли вопроса. На этом, глухонемой трудовой конфликт был исчерпан.

Босс стал наблюдать за нами более тщательно. И как следствие, предложил молодому поляку Бориске собрать вещи и приготовиться к возвращению в Бруклин. Согласований с профсоюзным комитетом не требовалось. Больше мы не видели нашего польского коллегу. Вместо него босс привёз двоих кадров из Сибири.

Это были: молодой парень из Свердловска – Игорь, с трехлетним стажем лишения свободы в советских исправительных лагерях, и его земляк – Паша, бывший шахтёр, со своей грустной американской историей.

Босс определил их работать в столовой. Поговорить с ними мы могли только после работы.

Наши новые коллеги из Сибири случайно нашли друг друга на какой-то станции нью-йоркского сабвэя. Причиной их знакомства послужило одновременное желание посетить туалет. Так как бывший сибирский шахтёр не мог разрешить простую задачу с той же легкостью, как это делают местные "шахтёры" (афроамериканские), то он обратился с вопросом к приглянувшемуся пареньку.

К своему удивлению и удовлетворению, на вопрос, выраженный жестами, Паша получил ответ на понятном ему русском языке. Вскоре обнаружилось много общего. Кроме языка и гражданства, они оказались горячо солидарны в желании посетить туалет и найти работу.

Так, объединив свои усилия и жизненный опыт для решения общих задач, соотечественники оказались на кухне еврейского религиозного лагеря, в глубинке штата Нью-Йорк.

Сын шахтёра Паши уже несколько лет, как проживал в Лос-Анджелесе. Подженился на местной гражданке и легально осел там. Источником его существования в Америке, похоже, были доходы американской жены. Она специализировалась на консультациях по вопросам налогового обложения. Сам же молодой сибиряк подпрягался, как мог, в музыкальной отрасли - с надеждой на известность и богатство.

Выйдя из шахты на пенсию, отец Паша вздумал перебраться из Сибири в Калифорнию и воссоединиться с сыном в тёплых, хлебных краях.

Вероятно, письма молодого охламона к родителям в сочетании с розово-сладкими теле приветами Михаила Таратуты, вскружили головы советским пенсионерам.

Паша всерьёз решил сменить место жительства. Продав квартиру и машину с гаражом, он с женой и какой-то наличностью прилетел к сыночку.

Как он понял на месте, приглашение сына было мотивировано тем, что его американская жена, желая пристроить русского мужа, прикупила недвижимость и дала согласие на обустройство музыкальной студии для репетиций и прослушиваний. Как уверял всех молодой русский предприниматель от шоу-бизнеса, оборудованное помещение можно будет регулярно сдавать в аренду и получать от этого доход.

Но купленное по случаю, помещение, не было приспособлено для рок мастерской, и требовало существенных реконструкций. Если привлекать для работ местных мастеров-профессионалов, то их работу, естественно и соответственно, нужно оплачивать, а на таковое - жена не выделяла ему средств. Вероятно, он поклялся, что сам засучит рукава и всё организует. Вот и решил пригласить родителей. Учитывались мастеровые навыки папы, и предполагалось, что родители приедут с кое-какими деньгами.

На расспросы о Калифорнии Паша отвечал, что вся его "калифорния" ограничилась стенами будущей музыкальной студии. Американизированное чадо хватко взяло в оборот своих наивных родителей, попавших в его цепкие объятия.

Дружно, по-семейному, как в Сибири, родители щедро пожертвовали все нажитые сбережения, на благо будущего их сына. Собственный мастеровой опыт и оставшуюся энергию они самоотверженно применяли на реконструкции помещения, полноправно принадлежащего американской невестке.

Сынок принимал родительские пожертвования так охотно и по-американски активно, что у его приопустошённых родителей начало пробуждаться чувство реальности и возникли вопросы.

Вскоре, папа Карло (Паша) и его жена поняли суть своего пребывания в Америке и мотивы гостеприимства собственного чадо. Со временем, они выяснили, что недвижимость, которую они так самоотверженно улучшают, абсолютно принадлежит человеку, которого они, в сущности, и не знают.

Невестка занималась собственным бизнесом, и ей некогда было вникать и разгадывать странные русские взаимоотношения. Это выходило за рамки её американского понимания: пожилые супруги, продав всё своё имущество где-то в Сибири, прилетают в Калифорнию к своему оболтусу. И целыми днями бесплатно ремонтируют и улучшают её собственность, покупая необходимые строительные материалы за свои кровные.

Усомнившиеся и подуставшие родители не могли даже поговорить с кем-либо, кроме как с сыном-прорабом. Их робкие попытки повидать Лос-Анджелес и пообщаться с русскоговорящими, наталкивались на ловкие и заботливые ограничения.

Наконец, отец Паша и его жена поняли: куда они попали. До них дошло, что гостить у сыночка означает: бесплатно работать со стройматериалом, купленным на их же деньги.

Первые самостоятельные шаги предприняла мама. Просматривая русскоязычные газеты, среди объявлений о предлагаемых работах, она отыскала молодую русскую семью в Нью-Йорке, нуждающуюся в женщине без вредных привычек для присмотра за ребёнком и ведения домашнего хозяйства. Кроме зарплаты, предполагалось проживание и питание на месте.

Связавшись по телефону и договорившись о встрече, она решилась ехать туда.

Просьбами и требованиями, ей удалось получить от сына какую-то сумму денег, и она сразу же улетела в Нью-Йорк.

Встреча и переговоры с супругами-работодателями, к счастью, прошли успешно. Её приняли в семью, и она приступила к воспитательно-хозяйственной работе, на этот раз, уже с какой-то оплатой.

Муж Паша, пока оставался в гостях у сына, и ожидал вестей из Нью-Йорка.

Убедившись, что жена трудоустроена, супруги решили, что Паше следует заканчивать бесплатные работы на благо американской муз индустрии, и без него процветающей. И, как можно скорей, переезжать к ней в Нью-Йорк.

Для переезда на восточное побережье Паша изыскивал средства правдами и неправдами. Свои же деньги ему приходилось выпрашивать у сына-работодателя мелкими порциями, под всякими надуманными хозяйственными предлогами.

Наконец, собрав нужную сумму, он тоже съехал, так и не достроив задуманную сыном музыкальную студию.

В сущности, за время пребывания в Лос-Анджелесе, супруги потеряли там не только сбережения, привезенные из Росси, но и сына. Для них стало очевидным, что родители его абсолютно не интересуют, и кроме кровного родства их уже ничто не связывает. Более того, они поняли, что для них будет лучше - держаться подальше от этого паразита.

Так, утомлённый непривычной калифорнийской жарой и пришибленный американской реальностью, сибиряк Паша появился в нью-йоркском метро, с дорожной сумкой и немым вопросом о туалете.

Его случайный знакомый земляк Игорь был в возрасте его сына, и прибыл в США всего несколько дней назад. Им было о чём поговорить. О ельценовском пьяно-разорительном бардаке в России, об отсутствии туалетов в нью-йоркском метро, безденежьи и возможных способах выживания.

Каждый из них располагал своим небогатым опытом пребывания в Америке. Но Игорь, в отличие от Паши, имел некоторые преимущества. Несмотря на его молодость, он успел ещё до приезда сюда избавиться от ложных иллюзий. Он трезво смотрел на Америку сквозь толстые линзы своих очков и воспринимал реалии без паники и восторгов. Верное представление о жизни, какой она может быть и к чему нужно быть всегда готовым (как пионер), он получил ещё в советской Сибири, отбыв там, в исправительных лагерях три года.

Бесплатную путёвку в лагерную жизнь ему предоставили местный комитет госбезопасности и "народный" суд.

Упекли его от имени и в интересах советского народа за "распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный строй".

После своего освобождения, Игорь обзавёлся семьёй. Так как, последние три года он работал лишь в целях своего исправления, то женихом он оказался небогатым. Зато с редким жизненным опытом.

Наученный лагерными уроками, Игорь хорошо помнил, как многого ему там не хватало, и как тяжко доставались редкие радости-сладости. Поэтому, к туризму в Америке он начал готовиться серьёзно и заранее.

Проведав о существовании где-то в Нью-Йорке русской православной церкви, он проявил себя в Сибири, как активист местного прихода. И получил от батюшки рекомендательное письмо к православному отцу в Нью-Йорке.

С письмом и заготовленной трогательно грустной историей, сразу же по прилету в Нью-Йорк, он направился на аудиенцию к местному Владыке.

Не с первого раза, но всё же, местный православный отец принял Игоря. Горемычному православному туристу позволили расцеловать руку батюшки, а затем терпеливо выслушали его историю-просьбу.

Грустная исповедь о гонениях коммунистами-антихристами на родине-уродине, и всякими случайными работодателями-иудеями здесь в Нью-Йорке, в сущности, сводилась к тому, что в настоящий момент он нуждается в ночлеге и, если можно, в деньгах.

Владыка понимал младших братьев-единоверцев без излишних объяснений. Он хорошо знал, зачем приходят к нему православные земляки. Его благословение было по-американски деловым. Батюшка выдал просителю направление на поселение в общежитие, состоящее на балансе русской православной церкви Нью-Йорка. А также, состряпал ему первый американский документ, удостоверяющий личность прихожанина. Эта бумаженция содержала фотопортрет Игоря, напечатанный ещё в Свердловске, и его паспортные данные. Все было убедительно заверено подписью местного православного батюшки и его печатью.

- Паспорт - спрячь в надежное место, а этот документ всегда держи при себе, на всякий американский случай. И с молитвой по жизни! - отечески проводил-благословил он Игоря.

Общежитие Игорь отыскал на 111-й улице, где-то по соседству с Харлемом (Harlem river). Обозначалось оно как монастырь имени Святого Патрика, (или Лейтенанта Шмидта).

Вопросы поселения и прочие пункты монастырского устава контролировались комендантом, проживавшим там же. Им оказался старый пропитый морской волк, ирландского происхождения.

Он принял от поселенца направление Владыки и показал ему спальное место, которым новичок может пользоваться. И дал понять, что в случае нарушения устава, член коммуны может быть лишен этого блага.

Это было дно, на котором находили себе пристанище люди, не желающие или неспособные жить по-другому.

Имея в прошлом трехлетний лагерный опыт, Игорь особо не удручался. Всё это рассматривалось как временный вариант.

Проживая в нью-йоркской богадельне, он допустил лишь несколько незначительных ошибок: воспользовался коммунальным холодильником для хранения прикупленных впрок продуктов, и одолжил нескольким соседям, по их просьбе, по 2-3 доллара на сигареты.

Неписаное правило устава гласило: положил что-либо в холодильник, а равно - одолжил кому-либо - прости долги ближнему, как и мы прощаем тебе и забудь о потерянном.

Преследуя цель - найти работу и заработать то, что ему не заплатили на родине в исправительных лагерях, Игорь не собирался злоупотреблять гостеприимством этой ночлежки. Но для аренды жилья и обращения к услугам посреднических агентств по трудоустройству, у него пока не было денег. Поэтому, возникший вариант летних лагерей, где сносно оплачиваемая работа сочеталась с жильём и питанием, был для него вполне приемлемым, в сложившейся ситуации.

К моменту встречи двух земляков Паша уже повидался со своей супругой и убедился, что предоставленная ей по месту работы комната, вовсе не предполагает проживание там и мужа-Паши. Таким образом, он мог лишь навещать супругу. Тем не менее, его жена была неплохо устроена, и теперь оставалось найти место под солнцем для самого Паши.

В процессе поисков он связался со своим новым, случайным и единственным приятелем - Игорем. При обмене информацией о вариантах трудоустройства, у них возник адрес тёти Изи. Она-то и направила сибиряков в распоряжение хозяина лагеря Мойши. Лагерный босс определил двух товарищей на кухню, под начало своего брата и шеф-повара.

В нашем бараке они сначала вместе заняли свободную комнату. Но после недели совместного проживания и сотрудничества, подустали друг от друга и разъехались.

Пару днями ранее до их приезда, на наши натруженные головы свалился новый, не в меру энергичный бригадир.

Среди рабочего дня, к нам приблизился молодой, быковатого вида шляпоносец, и представился как новый помощник босса, наш непосредственный бригадир. Из его представлений мы поняли, что впредь, вопросами нашей занятости будет ведать именно он, так как босс занят другими, более важными, делами. Позднее Мойша подтвердил это и самоустранился от нас. Он основательно засел в конторе, вокруг которой становилось всё более оживленно. Начали прибывать всякие поставщики, подрядчики и прочий люд.

Сотрудничество с новым бригадиром серьёзно подпортило атмосферу налаженного труда и быта. Не знаю, сколько Мойша платил этому "сержанту", но его бестолковый энтузиазм и суетливость достали нас уже на второй день его руководства.

Он мог, как в порядке вещей, припереться к нам в нерабочее время и назойливо призывать нас отложить все дела и срочно пойти что-то разгрузить. Робкие аргументы об истекшем и достаточно продолжительном рабочем времени, мало что значили для него. На все случаи был один ответ: "Скоро детей привезут, а у нас ещё не все готово".

Работа под его руководством превратилась в марафон-штурмовщину, а отдых был подпорчен регулярными просьбами-призывами где-то, что-то доделать.

Заканчивалась вторая неделя сотрудничества с боссом Мойшей. Со дня приезда бригадира Бени наши контакты с боссом свелись к минимуму. Зато его молодой наместник Беня доставал нас теперь 24 часа в сутки.

Наконец, начали прибывать дети. Привозили их партиями на автобусах. Или же родители подвозили своим транспортом.

По национально-религиозной принадлежности народа, нахлынувшего в лагерь, стало ясно, что лагерь наш особый, и режим отдыха здесь будет с определенным уклоном.

Кроме казарм для детей, (кстати, только мальчиков), на территории лагеря были и домики для семей. Лагерь заполнялся шляпами, бородами, сюртуками, чемоданами и сундуками.

Молодёжь была экипирована на удивление основательно, на все случаи жизни. Спортивная сумочка, с которой я прилетел с другого континента, была просто школьным ранцем в сравнении с теми сундуками, которые привезли с собой детки.

Пока детский религиозный десант шумно оккупировал казармы, мы выгружали из автобусов их багаж и развозили на грузовичке.

Рабочее время подходило к концу, а чемоданов навезли гору. Назревали переговоры с Мойшей о сверхурочных работах.

Когда рабочее время закончилось, мы присели у чемоданной горы на перекур. Спустя несколько минут наш бригадир прилетел к нам с вопросом на лице.

Пришлось объяснять, что ещё задолго до его появления здесь, с Мойшей состоялся договор о рабочем времени и размере его оплаты. И следует помнить, что наше рабочее время с 8 до 18, суббота - выходной.

Что же касается трудовых авралов в интересах счастливого еврейского детства, то эти случаи надо бы обсудить дополнительно.

Такое проявление пролетарского сознания озадачило Беню. Его армейские призывы-команды "взяться дружно" не расшевелили нас. Тогда он попросил не расходиться и обещал сообщить о наших претензиях боссу.

Спустя минут 15 они вернулись вместе. Боссу было явно не по душе разгребать проблемы, которые он возложил на бригадира. Всем своим надутым видом и тоном Мойша показывал, что не воспринимает всерьёз наши капризы, и не намерен тратить на эту чушь свое драгоценное время и терпение.

- Что случилось, ребята? - обратился к нам босс.

- Ничего не случилось, просто закончилось рабочее время, и мы намерены разойтись на отдых. Вот только Беня считает, что мы должны работать 24 часа в сутки.

Босс сморщился от всего этого, как от дурного запаха.

- Ребята, вы же видите, приехали дети. И сейчас не время для споров. Обсудим все это в более подходящее время. Я учту ваши переработки при начислении зарплаты, - неопределённо заявил босс.

Затем, выразив надежду на правильное понимание ситуации, он спешно оставил нас с пастухом Беней. Удалился в контору, дав всем понять: не втягивайте меня в свои дешёвые разборки. Я плачу деньги не для того чтобы меня доставали.

Бригадир включил свой сержантский энтузиазм и поспешил поправить пошатнувшийся авторитет.

От чего-то съеденного, или услышанного, у меня разболелся живот. Моё моральное и физическое состояние не располагало к сверхурочным работам.

Перемены в поведении босса по отношению к нам начинали беспокоить, подобно расстроенному желудку.

Распаковываясь, детки выставляли полупустые чемоданы и сундуки на крыльцо казарм. Мы должны были подбирать их и свозить в отведенное для хранения место.

Изматывающие приступы обиженного желудка гоняли меня в туалет каждые десять минут. Продолжать этот сверхурочный мазохизм становилось невыносимым.

Место для складирования сундуков отвели на чердаке над медпунктом. Мой земляк и один из поляков забрались наверх, а мы с таджиком таскали чемоданы из грузовика и подавали им на чердак.

В общем-то, работа была сносной, если бы не боли живота и зародившееся сомнение.

Наши коллеги скрылись в потёмках чердачного пространства и принимали от нас чемоданы через квадратный люк, к которому вела лестница. Но делали они это крайне медленно. Мы были вынуждены торчать на виду и ожидать их сигнала для подачи очередного сундука. Меня терзал расстроенный желудок. Таджик нервничал. Пока я сбегал в туалет, он слазил на чердак поторопить коллег. Вернувшись из туалета, я застал его в паническом настроении. Оказалось, наш таджикский товарищ, стал невольным свидетелем мелких краж. Он возбужденно и сбивчиво доложил мне об увиденном на чердаке, и просил предпринять что-нибудь во избежание неприятностей. Истекающий холодным потом и поносом, я вяло интересовался: чего его это так волнует? Наше дело - подавать им чемоданы, а их - принимать. Если им там хочется, пусть занимаются ещё и сортировкой вещей. Нам-то чего беспокоиться!? Но его боязнь оказаться несправедливо обвинённым в соучастии была неукротима… Подобно моему поносу, который беспокоил меня побольше, чем происходящее на чердаке. От неконтролируемых желудочных коликов меня бросало в пот и дрожь. Мой напарник настойчиво требовал от меня повлиять на земляка. Подталкивал слазить на чердак и взглянуть какую необъятную армейскую, брезентовую сумку облюбовал себе мой товарищ и теперь наполняет её подарками. Но я отказывался туда лезть, боясь опоздать в туалет.

В очередной раз, я обещал скоро вернуться и помчался в туалет, уже в своей комнате. Едва успев донести свою боль до унитаза, я принял решение не возвращаться на работу, а оставаться здесь наедине с внутренней проблемой.

Часа два спустя, ребята вернулись с работы. Кто-то пешком, с полными штанами страхов. Другие на грузовике, с трофейными армейскими мешками. От них я узнал, что босс обещал подойти к нам в столовую к девяти часам и урегулировать назревающий трудовой конфликт.

Позднее, когда все, кто хотел, помылись и поужинали, заявился босс в сопровождении молодого помощника. Мойша дипломатично прихватил с собой холодное баночное пиво для быдла.

Заседание началось с раздачи напитков и благодарностей за сверхурочную работу. Затем последовал вопрос:

 - Так о чём вы хотели поговорить со мной? – обратился к нам босс, и уставился на меня в ожидании ответа.

Ребята, неохотно отрываясь от банок, поручили мне, от их имени, объяснить боссу всё, что нас волновало.

Далее последовал диалог между предпринимателем-работодателем и туристом-работником, утомленным поносом и сомнениями.

Заверения о том, что мои вопросы и пожелания исходят от всего, пьющего пиво, коллектива, не вызвали у босса никакой реакции. Понятно, что мои предложения, обсудить порядок оплаты сверхурочных работ, а также выплатить зарплату за отработанные две недели, огорчили хозяина.

- Вы что, не верите мне!? – по-одесски ответил он вопросом.

- Верим, но хотим, чтобы наши отношения были более конкретны и предсказуемы.

- Так что же конкретно, ты, Серджий, хочешь? - с заметным раздражением продолжил Мойша.

- Мы просим, чтобы соблюдались изначальные условия о 10-ти часовом рабочем дне и шестидневной неделе. А также, выдавать зарплату еженедельно, наличными. Вот и все, чего мы хотим.

- Если это всё, то я постараюсь решить возникшие проблемы. Но зачем вам наличные деньги до окончания работы в лагере? Где вы собираетесь их хранить?

- Честно говоря, наши заработанные деньги нам понадобились потому, что по мере их накопления, меняется ваше отношение к нам.

- Что ты имеешь в виду? - с явным любопытством отреагировал босс.

- Мы имеем в виду то, что последние дни управляющий Беня (от вашего имени) привлекает нас к работам, когда ему захочется и сколько захочется. Совершенно не считаясь с условиями нашего договора. Полагаем, когда подсоберется наша зарплата ещё за пару недель, то с нами уже никто не будет обсуждать никаких вопросов.

- Серджий, это кто так считает? Ты?

- Нет, это наше общее мнение.

- А ты взгляни. У них сейчас есть работа на ближайшие два с половиной месяца, питание, никаких хлопот и расходов на аренду жилья, вокруг чудная природа, холодное пиво после работы… Все довольны! В Бруклине вы всего этого не имели. Так о каких проблемах ты мне рассказываешь? Если что-то не нравится именно тебе, тогда давай обсудим твои претензии.

- Можно и так. Тогда, я хотел бы получить зарплату за отработанное время, и впредь, получать своё еженедельно.

- Хорошо. В конце недели получите свои деньги. На сегодня всё?

Не дожидаясь ответа, босс и его адъютант поспешили покинуть нашу столовую.

Осоловевший интернациональный трудовой коллектив беспорядочно забухтел о необходимости профсоюзного движения, объединяющего нелегальных работников в США, о ежедневном холодном пиве за сверхурочные работы, об учреждении первичной комсомольской и компартийной организации в лагере…

Затем поток предложений перерос в русско-польские дебаты о еврейском вопросе и об исторической роли Гитлера и Сталина. И, конечно же, о вездесущем тайном разрушительном участии сионизма в мировой истории… в целях создания пресловутой господствующей нации.

Вскоре, собрание разделилось на два лагеря. Поляки примитивно свели дебаты к территориальным претензиям к русской стороне.

Из столовой неожиданно прибыл Игорь. Вид у него был натруженный и озабоченный. Очки, подремонтированные ещё дома в Свердловске, с помощью синей изоляционной ленты, запотевали, поэтому он постоянно снимал и протирал их. Фартук жирно блестел, противно попахивая.

Игорь был чем-то взволнован и хотел поговорить с нами. Но ему не удавалось встрять в коллективную историческую разборку со своим мелким кухонным вопросом. Закурив и выждав благоприятный момент, он с трагическим видом известил русскую и польскую стороны о ситуации на еврейской кухне.

Из его доклада и по его потно-замызганному виду мы поняли, что работники общественного питания оказались не готовы к такому количеству гостей-едоков. Они едва успели управиться после обеда, как толпа привалила на ужин.

С его слов, шахтёр Паша, как кухонный работник, совершенно неприспособлен к такому лагерному режиму работы. Якобы, он не поспевает, постоянно жалуется на жару, тоскует по сибирской шахте и жене.

Свой доклад Игорь закончил неутешительным, но реалистичным прогнозом. Если продолжать кухонные работы в прежнем составе и темпе, то они с Пашей вряд ли и до утра перемоют эти горы посуды. А предполагается, что это ещё не все детки приехали.

Его предложение доложить боссу о ситуации, и сообща предпринять что-то, насторожило и отрезвило трудовой коллектив. Собрание поспешно само распустилось, все спешно разошлись по комнатам. Перспектива быть причастным ещё и к проблемам кухни не радовала никого. Игорю же не терпелось выплеснуть всё накопившееся нам и босу, и в этом ему нужна была помощь.

Так как коллектив, сославшись на усталость, не проявил признаков пролетарской солидарности, то Игорь робко попросил меня пойти и объясниться с шеф-поваром. Прямо сейчас!

Я ответил, что сегодня я уже достаточно объяснялся с самим боссом. Болит живот, хочется спать, и вообще… Начинаю скучать по Нью-Йорку.

Следующий день прошел в плотной рабочей суете. Везде срочно что-то передвигалось, доделывалось, убиралось. Ощущалась натянутость отношений. Контакты с боссом свелись до минимума, и причиной тому была не только его занятость. Молодой управляющий Беня весь день суетился с нами, но был более осторожен и внимателен. Видимо, босс приказал ему наблюдать за поведением и настроением работников и докладывать о замеченном.

Во время обеденного перерыва я встретил Пашу незанятым. Он как-то грустно отдыхал, слонялся в нашей барачной столовой. На мой вопрос, как поживает, он кисло отшутился и попросил подстричь его.

Вечером, после работы, мы нашли место в сторонке - и я стриг его заросшую головушку. С Пашиних слов, последний раз он стригся еще дома, в Сибири. Я стриг его и слушал. Настроение у бывшего шахтёра - упадническое, силы покидали его, а кухонная работа вызывала аллергию. Температурные условия и темпы работы, оказались непосильными для Паши. А сегодня, вероятно от жары, пошла носом кровь, и шеф-повар отпустил его с Богом. Паша выражал готовность получить расчёт за отработанные им дни и съехать.

Я пытался объяснить ему, что съезжать следует, когда есть куда и с чем, а не в его положении. Мои советы, поработать еще 2-3 недели, и лишь с пятью-шестью сотнями дергаться куда-то, не воспринимались. Парень-пенсионер был аккуратно подстрижен, но морально и физически сломлен.

В Пашиной истории я видел Америку глазами незадачливого гостя из России. Грустно, но не смертельно. Можно и нужно сопротивляться. Жизнь в советской Сибири приучила его к иным ценностям и человеческим отношениям. Здесь же ценность номер один – Доллар, и все человеческие отношения круто замешаны на нём. До смешного просто: прилететь сюда из России или Украины и начать называть себя не Сашей, Лёшей, Максимом, а - Алексом или Максом, поменять одежку, "украсить" свою речь десятком английских слов, половина из которых нецензурные. Несколько сложнее - найти своё место в чужой жизни-марафоне, и в приемлемом для себя темпе и ритме двигаться к поставленным целям, оставаясь собой.

Паша, к этому моменту, не очень-то хотел и мог постигать что-либо. А тем более - приноравливаться к новому языку, климату, иным ценностям и отношениям. Он просто и откровенно затосковал по друзьям и рыбалке в своей Сибири. Эти радости были далеки и недосягаемы, поэтому он регулярно связывался с женой по телефону; откровенно хныкал, выражая своё желание приехать к ней. Однако его всхлипы звучали более естественно, чем американизированный выпендреж советских суперменов: "Привет, это я, из Нью-Йорка, у меня всё О-Кей!"

А между тем, в столовой назревала очередная производственная необходимость. Во время обеденного перерыва нас посетил Игорь. Весь взмыленный, в замызганном чёрном фартуке висящем на голом, блестящем от пота и жира, хилом торсе. Православный крест тактично предательски исчез с его впавшей груди. Изолента на очках начала отклеиваться, кончик её болтался между глаз. Он был больше похож на работника ЖЭКовской живодёрни, чем на помощника повара.

Игорь жаловался, что с обеда пахает в неполном составе, без напарника. Уже дал знать шеф-повару, что после ужина, без привлечения дополнительных работников, он один не в силах всё перемыть.

Кто может быть в лагере этими дополнительными работниками, мы хорошо знали.

Снова захотелось в Нью-Йорк. Долго ждать не пришлось. Закончив рабочий день, мы были сверхурочно приглашены на кухню. Аргументы наших хозяев были просты, - Надо! Ситуация требует. Скоро прибудут дополнительные работники, и тогда всё наладится, а сейчас…

Здравствуй, Грусть!

Рабочий день затянулся до часов двух ночи. То, чем мы занимались этой ночью, здорово напоминало армейскую службу, наряд на кухне. Подобными были и поставленные перед нами задачи, и немая, безрадостная покорность, с которой мы уткнулись в них. В армии это называлось воинской службой и обеспечивалось волей офицеров и прапорщиков, возведённой в закон. А здесь - работой, на основе материальной заинтересованности. И эту заинтересованность, уже третью неделю, босс услужливо придерживал у себя. Такая ситуация определенно не нравилось мне: коллективная немота коллег, режим труда и отдыха, услужливость нашего босса в хранении заработанных нами денег, - всё это вызывало беспокойство. Если у него на хранении подсоберутся ещё двух-трех недельные активы работников, то он, пожалуй, легко сможет уговорить нас не только работать по 20 часов в сутки, но и изучать талмуд, в свободное от работы время.

Туристическая программа складывалась паршиво. Надо бежать, пока дело не дошло до обрезания.

Всё это уже когда-то было: в детском саду, школе, армии, университете. Везде, в той или иной степени, тебя пытались построить, приучить, убедить, обломать, поиметь.

Отрабатывая на кухне сверхурочную ночь, я расспросил Игоря о работе и быте в исправительном лагере. Удивлялся ему, как это он, "правозащитник" с трехлетним стажем лишения свободы, вляпался в это кухонное дело. А ведь гражданин не какого-то полу признанного Израиля, а богатейшей супердержавы - страны, с редким культурным наследием, историческим опытом рабочего и профсоюзного движения… С разветвлённой сетью карательных "народных" органов, контролирующих это же движение.

Прошёл ГУЛаг и медные трубы! Сохранил свои честь и достоинство, в прямом (от слова прямая кишка) и переносном смысле. И после всего, оказался на этой пархатой кухне. Прилетел из революционного города Свердловска (Ешуа-Соломон Мовшович Свердлов – революционер-тиран, начавший карьеру профессионального киллера с двадцатилетнего возраста), и приземлился в еврейском лагере в глубинке штата Нью-Йорк.

В этой случайности прослеживается горькая историческая ирония и наглядный пример мировой еврейской паутины.

- Та мне бы только подсобрать первые денежки, для раскрутки в этой стране, и тогда… Видал я в гробу весь этот ненормированный иудейский шабаш с их бесконечным жаренным чикеном (chicken), - строил планы Игорь.

Худо-бедно, общими усилиями, к двум часам ночи, поставленную перед нами кухонную задачу, мы передвинули до завтра.

А завтра, началось с уборки синагог. Лагерные синагоги начали функционировать и кто-то должен содержать их в достойной чистоте.

   Занимаясь этим, мы обследовали все закоулки. На сцене, за занавесью, я обнаружил забытые хозяевами два катушечных магнитофона: Sony и Kenwood, с крепкими головками и сквозными каналами. Габариты и вес аппаратов не позволяли предпринять что-либо по их спасению в данный момент. Я ограничился лишь тем, что бережно очистил их от пыли и перенёс в дальний уголок, прикрыв тряпьём, прочь от глаз антихристов.

Этими морально устаревшими динозаврами электроники, явно давно не пользовались и вряд ли будут. А у меня дома, всё ещё  упрямо хранилась огромная музыкальная коллекция на магнитофонных катушках.

Но задуманная транспортировка безнадёжно устаревших для синагоги магнитофонов, в Новый Йорк, а затем - через Атлантический океан- в Новую Каховку, так и не состоялась.

После синагоги нам предложили почистить спортзал. В прежнем составе: я, мой земляк и таджик, перетащились со своим инструментом из синагоги в спортзал. Объект представлял собой полномерную баскетбольную площадку с деревянным полом, который следовало помыть. Мы прибыли туда во время перерыва в занятиях. У баскетбольных щитов с мячами резвились молодые хасиды. Появление троих, известных в лагере субъектов, с метлами и швабрами, следовало понимать, как "пора всем покинуть помещение". Прозвенел звонок на урок, и юноши разбежались по классам изучать своё единственно верное учение.

Перед началом чистки решили сделать разминку с мячом. Во время игры мы заметили оставленный кем-то на скамейке бумажник. Сомнений, что рано или поздно, кто-нибудь вернётся за ним, не было, и меня удивил нездоровый интерес моего земляка, с которым он кинулся к своей находке.

- Сделай же что-нибудь, - запричитал таджик и поторопился в другую сторону, к щеткам и швабрам.

Содержимое бумажника уже обследовалось, когда я заявил, что не буду ни в каком качестве принимать участие в разбирательствах в случае конфликта.

- Думай сам, иметь или не иметь. Но при разборках, не ссылайся на непонимание претензий, и меня к этому не привлекай.

- Я тоже ничего не видел! - вставил таджик.

Такая дружная неподдержка озадачила нашего коллегу. Таджик, отстранившись от возникшей ситуации, угрюмо работал щеткой и бормотал призывы к Аллаху.

Мытьем полов и катанием мячей, поглядывая на часы и на бумажник, мы заканчивали своё дело на объекте. Не знаю, чем бы всё закончилось, но до нашего ухода в спортзал забежал вполне взрослый парень, вероятно, начинающий преподаватель Моисеева Закона, и уверенно направился к предмету нашего беспокойства.

Прихватив бумажник, он на ходу бегло заглянул вовнутрь, скользнул взглядом по нашей компании, наверняка запомнил нас и вышел.

- Шайтан не попутал нас. Слава Аллаху! - с облегчением подвёл итог наш таджикский коллега.

А ситуация представлялась достаточно живо: хозяин не находит свою вещь и, разумеется, обращается к нам со своим вопросом.

Это очень удобно, абсолютно не понимать чужой язык в проблематичных ситуациях, и проявлять разговорную активность в случаях типа "доброе утро, босс! я рад вас видеть, босс!"

После спортзала нас направили на уборку классов. Когда мы прибыли, там ещё продолжались занятия, и нас просили потерпеть минут 20. Мы согласились.

Усевшись на травке возле входной двери в класс, которая была открыта, мы могли слушать урок.

Это были многократные хоровые повторения за учителем каких-то фраз. Если не видеть аудиторию учащихся, то можно было подумать, что они изучают иностранный язык. Но исступление, с которыми, бубнились заклинания, кричало, что учат здесь не язык, а нечто более важное и судьбоносное.

Столы в классе завалены толстыми книгами, у многих учащихся - диктофоны.

Пока в классе нестройным хором обращались к своим Богам, между нами стихийно возникла атеистическая дискуссия на тему "уместны ли технические средства для изучения религиозных догм?" И заберут ли они с собой свои диктофоны, когда закончат урок и предоставят нам, наконец, помещение для чистки?

Таджик, поняв сатанинскую суть обсуждаемого нами вопроса, вспомнил об Аллахе и убежал, пробормотав какую-то невнятную причину отлучки с объекта.

Когда учащиеся вышли из класса, мы приступили к своим материальным делам. Но трое неуспевающих, с хилыми реденькими бородёнками, закатив в экстазе глаза, продолжали блеять о чём-то сокровенном. Мы уважительно повременили с началом уборочных работ и полистали их книжищи. Не найдя ни еденной знакомой буквы в писаниях, и даже не определив: с которой стороны - слева или справа - читается это дело, я отложил книгу и примерял чей-то сюртук и шляпу.

"Нееврей, который интересуется законами евреев, либо изучает их, заслуживает смерти"

(Талмуд Санхедрин, 59 а; Шагига, 13 а).

Зеркала в классе не было, но и без него я мог видеть свои костлявые, волосатые ноги в кроссовках, комично торчащие из-под чёрного сюртука. Получился этакий шотландский вариант хасида-ортодокса. К сожалению, брюк в классе не оставили. Я взял самый толстый талмуд под мышку и окликнул своего коллегу. На вопрос, сошел бы я за их парня, если ко всему этому добавить мою рыжую бороду и чёрные брюки с башмаками, он ответил, что и раньше никогда не воспринимал мою фамилию всерьез.

Я отложил талмуд и взял щётку. Попробовал свое дело в этом наряде, оказалось, крайне неудобно. Пришлось вернуться в собственную шкуру. Подметание полов в чёрной фетровой шляпе (не хуже Горбачёвской) и сюртуке из качественной английской шерсти болезненно напоминало мне о несоответствии занимаемой должности.

Пятница - конец недели. У них - подготовка к шабашу, а у нас - повышенная трудовая активность.

К заходу солнца они наряжаются в парадные сюртуки и шляпы, плотно набиваются в синагоги и неистово сотрясают воздух нестройными хоровыми стенаниями. В это время им не до нас.

Я могу отвлеченно понять их религиозные чувства, особенно их упрямое самоубеждение в своём превосходстве над прочими неполноценными гоями. Но воспринимать всерьёз многие условности, которыми они сопровождают свои еженедельные шабаши, я едва ли мог.

Взрослые, бородатые дядьки протягивают, от дерева к дереву, верёвочку вокруг всего лагеря, условно отмечая территорию гетто для коллективного духовного онанизма, в соответствием со своим хасидским учением*. Во время этих действ, они не позволяют себе даже мысленного соприкосновения с какой-либо работой. Чтобы включить освещение или откупорить бутылки с питьевой водой - для этого богопротивного дела приглашается работник-гой. В общем-то, дело не пыльное и даже забавное, и мы охотно идём навстречу их иудейским пожеланиям. (Евр. hoi - народ. Так евреи называют всякого нееврея, неправоверного.  Общее еврейское название для всех – не евреев; гой - звучит с оттенком презрения.)

Но в период шабаша они отказываются, также и думать, а уж тем более, говорить с посторонними о делах. В пятницу вечером заканчивается рабочая неделя и нам, как им помолиться, хочется, если не получить наличными, то хотя бы услышать устное подтверждение о начислении каждому того, ради чего мы здесь холуйствуем.

Так, перед началом святых действ, когда босс и его адъютант-бригадир уже облачились в праздничные сюртуки, я, от имени и при поддержке трудового коллектива, кощунственно напомнил об их обещании выплатить нам наличными все трудовые активы.

Как я и ожидал, такое напоминание глубоко оскорбило религиозные чувства работодателей. Они недовольно просили нас продолжать работу и ожидать.

Перед самым началом религиозных оргий в главной синагоге, босс, в сопровождении своего адъютанта, посетил нашу столовую. Оба держались подчеркнуто официально, и всем своим видом исключали какие-либо торги. С собой они принесли заготовленные конверты с наличными для каждого работника и списки с тщательно законспектированными рабочими днями и часами. В списках, на удивление чётко были зафиксированы неполные рабочие дни и совершенно не упоминались наши сверх удлинённые рабочие будни, переходящие в ночи.

Но главным сюрпризом для меня стало то, что к выплате мне предоставили, лишь за две недели, - строго по 220 долларов за каждую. За одну неделю зарплату почему-то придержали.

Объяснил это босс тем, что однонедельная зарплата остаётся у работодателя до окончания договорных работ, в качестве залога. В случае расторжения трудовых отношений по инициативе работника, без согласования сторон, залог остается работодателю в качестве компенсации. Иными словами, этот залог обеспечивал послушание работника. О доплатах за сверхурочные часы босс отказался беседовать с нами, важно сославшись на шабаш.

Я предположил, что и по окончанию работ в лагере, получение залога может быть обусловлено каким-нибудь неожиданным дополнительным условием, предписанным их иудейским законом. Например, нашим обрезанием.

Аргументы к босу о том, что мы так не договаривались, не были услышаны. Нас имели в виду.

С пятьюдесятью долларами я уже прибывал в Нью-Йорк. Теперь мне захотелось вернуться туда с 500. К тому же, я уже кое-что знал в этом городе.

Я чувствовал, что не задержусь в этом летнем гетто. Отношения с боссом были натянутыми. Я высказал ему своё мнение по поводу примитивного метода удержания работников и управления ими.

Сегодня у них по расписанию шабашный ужин после которого, снова возникнет потребность в нашей сверхурочной помощи. А завтра у нас по договору - выходной день, но хрен они смогут обойтись целый день без нашего участия! Кому ещё, как не нам, убирать, мыть, чистить и подносить, когда весь лагерь будет говеть в шабашных обжорствах и молитвах?

Этот же, обиженный на нас босс, пришлёт к нам своего управляющего и тот будет призывать нас поработать несколько лишних часов. Если не хотим потерять хранящиеся у босса деньги.

Тем не менее, неделя закончилась. Начинать новую, в сложившихся производственных и человеческих отношениях - не очень-то хотелось. Мысленно проигрывались сборы, отбытие из лагеря и возвращение в Бруклин.

Шабаш начал официальную часть в центральной синагоге. После этого все перейдут в столовую, и там состоится затяжной, обильный ужин с песнопениями. Я не находил ответа на вопрос, как после торжественного ужина управится неполная бригада кухонных работников?

Уже к часам 11 вечера, когда мы собирались залечь спать, с ответами на все вопросы пришел блестящий от пота и жира Игорь и вызывающе нарядный бригадир Беня.

Можете обвинять меня за подобные наблюдения и выводы в каких угодно грехах, но эта нация действительно отличается некоторыми, присущими только ей, качествами!

Лишь несколько часов назад, оно стояло здесь с боссом, важно раздувало щеки и давало нам - гоям, понять, где наше место. А теперь притащил с собой в качестве заложника загнанного на кухне Игоря, и по-приятельски приглашает нас поработать ночью.

   - Помогите своему товарищу! – призывал нас Беня.

Я бы так не смог.

Невольно задумаешься об исторически сложившемся отношении к избранной нации. Когда их бородатые педагоги, не заботясь о том, что ты слышишь их и что-то понимаешь, указывают молодым воспитанникам на нас и сравнивают с неполноценными, слепыми, заблудшими животными…

Игорь тоже просил нас помочь, ибо одному до утра никак не убрать все кухонные шабашные останки.

Нам ничего не оставалось, как присоединиться к нему. Бригадир Беня был доволен собой. Вероятно, он думал, что, имея в качестве залога по 220 долларов с каждого работника, они теперь держат нашего Бога за бороду, и смогут вертеть нами, как и сколько им угодно. Его самодовольный вид хозяина положения окончательно склонил меня к решению расстаться с ними.

В субботу утром мы могли отоспаться. Но как только выползли из комнат, с нами сразу же захотели переговорить.

Конечно же, босс понимал, что у нас всего один свободный день в неделю и у каждого какие-то планы. Но столовая должна работать. Детям и гостям не будешь же объяснять, что шахтёр Паша предал нас в такой напряженный период. Получив расчёт за отработанную неделю, он тихонько отъехал к своей жене, оставив взмыленного Игоря на кухне одного. Но скоро все наладится и зачтётся, а сейчас надо помочь…

Слушая его посулы, я думал о том, как своевременно и мудро сбежал с кухни Паша. Удивлялся коварному Мойше. Как он ласково приглашает нас поработать на него семь дней в неделю по 14 часов ежедневно, а на всякий конфликтный случай, придерживает у себя наши денежки. Да эти избранные и всеми “обиженные”, если дорвутся до власти (впрочем, почему “если”? Они уже давно и везде при власти), всех прочих за людей считать не будут! Оказавшись в большинстве в маленьком лагере, они открыто дают нам понять, что мы неполноценные.

В обсуждении деталей очередного субботника я уже не принимал участия. Было ясно, что мои коллеги, нравится им это или нет, согласятся с его уговорами. А стоило лишь, всем дружно сказать "нет" и очередной шабаш захлебнулся бы в их собственном дерьме. И босс Мойша, как миленький, выслушал бы наши требования о выплате зажатого им залога, условиях оплаты сверхурочных работ, имел бы нас не за быдло, а за людей, с которыми следует считаться.

Но кто-то кому-то уже что-то обещал. Работники, молча, разбрелись по комнатам переодеваться. Я тоже ушёл в комнату. Собирать сумку.

Мой земляк расспрашивал меня, куда я подамся, где буду жить и что делать? На все его вопросы я мог лишь ответить, что оставаться здесь и позволять им иметь себя, как бессловесное животное, у меня нет никакого желания. Чего ради, и какая необходимость так унижаться? Это же очевидно, что им мало иметь нас как дешёвую рабсилу, им хочется ещё и показать своё превосходство над нами.

Сами-то они полны сомнений. Достаточно на них взглянуть - все признаки вырождения! Обрезанные биороботы. Среди подростков единицы умеют плавать… Почти все, без сюртуков - рахиты. Отгородили в озере лягушатник площадью 20 квадратных метров, закрепили свои очки резиночками и учатся плавать. Детям не разрешают разговаривать с нами, опасаясь чуждого влияния, да ещё приговаривают им: не будете учиться, уподобитесь этим животным.

Когда сумка была собрана. Оставалось дойти до трассы и там пристроиться на какой-нибудь транспорт, идущий в Нью-Йорк.

Земляк вызвался проводить меня. По дороге он искренне интересовался: не страшно ли мне вот так, одному, наобум, куда-то ехать?

Уезжать в Нью-Йорк, особенно, когда завтра там будут праздновать День Независимости - не так уж и страшно, как оставаться здесь ещё на два месяца в качестве бессловесного быдла.

   Мы сошли с гор в сонный предпраздничный городишко. Выбрали место на обочине трассы, возле светофора, где транспорт, идущий в направлении Нью-Йорка, приостанавливался, и можно было заявить о своём намерении-направлении.

Реакцию проезжающих на мою заявку можно было оценить как молчаливое удивление. Очевидно, что такой способ путешествия - уже в далёком прошлом, и моё появление с сумкой на обочине лишь праздно развлекало проезжающих. Вероятность быть приглашенным к попутной езде оказалась ничтожной.

Посовещавшись, решили, что моему земляку и бывшему сотруднику, пора возвращаться в лагерь – образчик Нового Мирового Порядка. Мне же - пора предпринимать самостоятельные шаги. Договорились, что как только я определюсь с местом жительства, я сообщу ему свой адрес.

На этом, наше короткое совместное путешествие “Новая Каховка - Новый Йорк”, закончилось. Что не случается - всё к лучшему. А в данном случае - к всеобщему облегчению.

 



*Хасидизм (от др. еврейского хасид – благочестивый), религиозно-мистическое течение в иудаизме, возникшее в 1-й половине 18 в. Среди еврейского населения Волыни, Подолии и Галиции. Начался как оппозиционное движение против официального иудаизма, в частности – раввината. Для хасидизма характерны крайний мистицизм, религиозная экзальтация, почитание цадиков («праведников» «провидцев»). Постепенно сблизился с раввинатом. Наиболее активные приверженцы хасидизма в Израиле и в Бруклине, штат Нью-Йорк – филиал Израиля в США. (Советская энциклопедия 1987 г.)

© Copyright: Сергей Иванов, 2011

Регистрационный номер №0001011

от 6 декабря 2011

[Скрыть] Регистрационный номер 0001011 выдан для произведения:

3

Гои и талмудисты.

 

   Это было 13 июня 93-го года, спустя три недели после нашего прилета в страну. Солнышко припекало. Воздух чистый. Тишина. Место чудесное, но в отношении работ, которые нам предстояло здесь выполнять, иллюзий у нас не было. Положительный энтузиазм вызывали лишь мысли об озере, еженедельных 220 долларах и неограниченном питании.  А в остальном - сомнения и грусть.

Нашим первым объектом оказался земельный участок на окраине лагеря, в форме мелкого котлована. Работодатели поручили нам  очистить участок от травы и прочей растительности. Подвезли лопаты, грабли, и, пожелав успеха, оставили нас.

Остальное всё как в армии: разница лишь в том, что лопатки были американскими, и мы могли не заботиться о форме одежды. Вместо старшины, в качестве контролера, к нам, время от времени, бесшумно подкатывал на электромобиле сам босс. Немногословно оценивал нашу работу, как good job, обеспечивал холодным питьем - и удалялся.

Поляк Бориска, так мы его звали, оказался самым молодым, как по возрасту, так и по стажу пребывания в Америке. Его представление о работе в лагере болезненно не совпадало с тем, что нам здесь предложили. Недоразумение было очевидным и жалким.

Между тем, несмотря на тоскливое содержание поставленной задачи, нас никто не подгонял, и мы, беседуя о своём, делали порученное, прикидывая по времени, чтобы сегодняшний рабочий день ограничился заданным объектом.

К вечеру, хорошенько подзагорев, выполнили большую часть работы. Подъехали босс и бригадир. Осмотрели результаты наших ковыряний и дали положительную оценку. Посовещавшись, они объявили об окончании рабочего дня и ознакомили всех с лагерным режимом.

Каждое утро, кроме субботы (выходного дня) к половине восьмого мы должны быть готовы к труду. Часов в 12 - обеденный перерыв минут на 45, и до 6 вечера - работа.

Затем, работодатели поинтересовались нашими именами. Бригадир представился нам как Даг (сокращенно от Даглас). А босс, подумав, заявил, что мы можем обращаться к нему просто - Босс.

Озеро оказалось чистым и прохладным; похоже, что там были родники. На озере мы встретили двух польских рыбаков.

Двое молодых панов с зелёными картами и спиннингами, приехали сюда на сезонную работу из Бруклина, где они живут уже несколько лет со своими родителями. Один, совсем молодой, ещё школьник, зато свободно говорил по-английски, и уже, как американец, до идиотизма любил автомобили. Другой - значительно постарше и приторможенней. Рыбная ловля для них была спортивной забавой. Но пойманную рыбу они не отпускали, а уносили в барак, довольные своим уловом. Только с рыбой ничего не делали, так как продуктов было более чем достаточно. Через пару дней, когда рыба портилась, её выбрасывали. И так всякий раз.

К нашему приезду, на кухне был редкий срач. Когда мы познакомились с этими молодыми панами поближе - стало понятно, почему кухня так уделана.

Наши регулярные чистки и призывы к поддержанию элементарного санитарного порядка на кухне вызывали у польских соседей лишь недоумение и укрепляли мнение о русской диктатуре.

Лагерь пустовал: кроме плавания в озере после работы, можно было играть и в теннис на вполне приличных кортах.

Работа, которую нам ежедневно поручали, ничего особенного не представляла: много красить, стричь траву, развозить всякую мебель по казармам.

А по вечерам снова: озеро, душ, ужин. В прихожей офиса мы обнаружили три функционирующих телефона-автомата, с которых наш таджикский коллега ежедневно звонил своим землякам в Бруклин и домой в Таджикистан. Бруклинские земляки, не подумав, рассказали ему о таком способе связи, как collect call, то бишь, звонок за счёт другой стороны (если та сторона согласна). Вот они то и стали той стороной. Теперь, каждый вечер, после работы, он приглашал меня с просьбой заказать для него переговоры.

Я связывался с оператором, заказывал такой collect call с желаемым абонентом и называл имя заказчика. Его земляк в Бруклине всегда соглашался на оплату подобных звонков, и они беседовали на своем языке. Я не понимал, что говорит мой коллега, но было очевидно, что он очень нуждался в таких сеансах связи. После разговора на родном языке, он выглядел счастливым. Но иногда случалось, что оператор, набрав бруклинский номер, попадал на автоответчик. Наш приятель отказывался верить, что там «никто нет дома», и это вызывало справедливый гнев: Шайтаны, совсем испортились в этой Америка!.. Трубку не поднимать когда я звонит.

Заказать переговоры с родиной за счёт таджикской стороны, к сожалению, не представлялось возможным. После набора таджикского номера оператор механически диктовал условия связи, требовал опустить в автомат определённую сумму.

Одним словом, кругом Шайтаны!

Пятница, для кого-то конец недели, то бишь, week end, а для других - шабаш.

(евр. schabat - покой). 1) Еврейский праздник субботы.

2) у рабочих - окончание работы, отдых, время, свободное от работы на хозяина.

После обеда босс подкатил ко мне на своём электромобиле для гольфа, с порцией ценных указаний.

Начал он с того, что на какое-то время вынужден покинуть лагерь, обещал вернуться в воскресенье к началу рабочего дня. Но, несмотря на его отсутствие, нам следует качественно доработать этот день. А в субботу (выходной день) вести себя трезво и достойно. Что же касается зарплаты за неделю, то он просил разъяснить всем работникам, чтобы не беспокоились о своих деньгах. Он обещал хранить их у себя. А если потребуется какая-то сумма, он выдаст и учтёт.

В общем, его указания и условия показались мне приемлемыми, и я не стал задавать вопросы.

Мойша покинул лагерь. Небо нахмурилось. Мы дружно сделали перекур, который, в ожидании дождя и обсуждении указаний босса, затянулся до скончания рабочего дня. Работа осталась незаконченной. Дождь прошел стороной. Неделя истекла.

После обычных процедур: плавание, душ и ужин, наши польские соседи (в связи с отъездом хозяина) поведали нам о своей обычной программе досуга в конце недели.

Все мероприятия сводились к обходу доступных хранилищ с продуктами питания и прочим инвентарем. Их интересовало наше мнение на этот счёт, а также гарантии , что соседство не окажется препятствием для привычных утех.

Вкратце они рассказали: где и что можно найти. Мы поняли, что они уже не один раз отправляли свои трофеи с родственниками, посещавшими их по субботам.

Осуждать их, или как-то препятствовать, мы не стали. Дождавшись темноты, взяли фонарики и начали с кладовки со спортивным инвентарём. Кладовая поразила нас неописуемым беспорядком. Либо это был такой порядок хранения, либо - это следствие предыдущих визитов наших польских коллег.

Мячи и сетки для всяких игр были свалены в кучу. Чтобы хоть что-то выбрать, надо было рыться во всем этом бедламе. Для себя мы прихватили  дешевенькие теннисные ракетки и несколько мячей. Найденную там же новенькую теннисную сетку пока оставили. Польские друзья щедро загрузились комплектами для настольного тенниса и бейсбольным инвентарём. На наши расспросы, куда они всё это денут, и вообще: что будут делать со всем этим добром, - они ответили: что в Бруклине всё пригодится.

Повидав беспорядок, в котором всё хранилось, мы стали относиться к этим ценностям, как к бесхозным, и задумались о том, что же нам может понадобиться, и как лучше организовать хранение спортинвентаря.

Вернулись со своими спортивными трофеями в казарму. От польских ветеранов поступило новое предложение: посетить продовольственные кладовые. Возражений не было. Голодными мы себя не чувствовали, но и делать особо нечего.

Там мы нашли немало вкусных вещей: шоколад, кондитерские изделия, консервированные фрукты и соки.

Обеспечив себе сладкую субботу, мы закончили свой атеистический шабаш.

Суббота прошла в праздном безделье. Единственное серьёзное дело за весь день - это поход в ближайший городишко и отправка писем домой. Да и то, как позднее выяснилось, моё письмо не попало адресату. Вероятно, оно завалялось в почтовом офисе сонной американской провинции или нашло своего любопытного читача на каком-нибудь поштовом отделении Украины.

В воскресенье босс выразил своё разочарование нашей трудовой недисциплинированностью и поинтересовался, почему мы не закончили в пятницу покраску скамеек. Я объяснил это начавшимся дождем. Другие работники просто не поняли вопроса. На этом, глухонемой трудовой конфликт был исчерпан.

Босс стал наблюдать за нами более тщательно. И как следствие, предложил молодому поляку Бориске собрать вещи и приготовиться к возвращению в Бруклин. Согласований с профсоюзным комитетом не требовалось. Больше мы не видели нашего польского коллегу. Вместо него босс привёз двоих кадров из Сибири.

Это были: молодой парень из Свердловска – Игорь, с трехлетним стажем лишения свободы в советских исправительных лагерях, и его земляк – Паша, бывший шахтёр, со своей грустной американской историей.

Босс определил их работать в столовой. Поговорить с ними мы могли только после работы.

Наши новые коллеги из Сибири случайно нашли друг друга на какой-то станции нью-йоркского сабвэя. Причиной их знакомства послужило одновременное желание посетить туалет. Так как бывший сибирский шахтёр не мог разрешить простую задачу с той же легкостью, как это делают местные "шахтёры" (афроамериканские), то он обратился с вопросом к приглянувшемуся пареньку.

К своему удивлению и удовлетворению, на вопрос, выраженный жестами, Паша получил ответ на понятном ему русском языке. Вскоре обнаружилось много общего. Кроме языка и гражданства, они оказались горячо солидарны в желании посетить туалет и найти работу.

Так, объединив свои усилия и жизненный опыт для решения общих задач, соотечественники оказались на кухне еврейского религиозного лагеря, в глубинке штата Нью-Йорк.

Сын шахтёра Паши уже несколько лет, как проживал в Лос-Анджелесе. Подженился на местной гражданке и легально осел там. Источником его существования в Америке, похоже, были доходы американской жены. Она специализировалась на консультациях по вопросам налогового обложения. Сам же молодой сибиряк подпрягался, как мог, в музыкальной отрасли - с надеждой на известность и богатство.

Выйдя из шахты на пенсию, отец Паша вздумал перебраться из Сибири в Калифорнию и воссоединиться с сыном в тёплых, хлебных краях.

Вероятно, письма молодого охламона к родителям в сочетании с розово-сладкими теле приветами Михаила Таратуты, вскружили головы советским пенсионерам.

Паша всерьёз решил сменить место жительства. Продав квартиру и машину с гаражом, он с женой и какой-то наличностью прилетел к сыночку.

Как он понял на месте, приглашение сына было мотивировано тем, что его американская жена, желая пристроить русского мужа, прикупила недвижимость и дала согласие на обустройство музыкальной студии для репетиций и прослушиваний. Как уверял всех молодой русский предприниматель от шоу-бизнеса, оборудованное помещение можно будет регулярно сдавать в аренду и получать от этого доход.

Но купленное по случаю, помещение, не было приспособлено для рок мастерской, и требовало существенных реконструкций. Если привлекать для работ местных мастеров-профессионалов, то их работу, естественно и соответственно, нужно оплачивать, а на таковое - жена не выделяла ему средств. Вероятно, он поклялся, что сам засучит рукава и всё организует. Вот и решил пригласить родителей. Учитывались мастеровые навыки папы, и предполагалось, что родители приедут с кое-какими деньгами.

На расспросы о Калифорнии Паша отвечал, что вся его "калифорния" ограничилась стенами будущей музыкальной студии. Американизированное чадо хватко взяло в оборот своих наивных родителей, попавших в его цепкие объятия.

Дружно, по-семейному, как в Сибири, родители щедро пожертвовали все нажитые сбережения, на благо будущего их сына. Собственный мастеровой опыт и оставшуюся энергию они самоотверженно применяли на реконструкции помещения, полноправно принадлежащего американской невестке.

Сынок принимал родительские пожертвования так охотно и по-американски активно, что у его приопустошённых родителей начало пробуждаться чувство реальности и возникли вопросы.

Вскоре, папа Карло (Паша) и его жена поняли суть своего пребывания в Америке и мотивы гостеприимства собственного чадо. Со временем, они выяснили, что недвижимость, которую они так самоотверженно улучшают, абсолютно принадлежит человеку, которого они, в сущности, и не знают.

Невестка занималась собственным бизнесом, и ей некогда было вникать и разгадывать странные русские взаимоотношения. Это выходило за рамки её американского понимания: пожилые супруги, продав всё своё имущество где-то в Сибири, прилетают в Калифорнию к своему оболтусу. И целыми днями бесплатно ремонтируют и улучшают её собственность, покупая необходимые строительные материалы за свои кровные.

Усомнившиеся и подуставшие родители не могли даже поговорить с кем-либо, кроме как с сыном-прорабом. Их робкие попытки повидать Лос-Анджелес и пообщаться с русскоговорящими, наталкивались на ловкие и заботливые ограничения.

Наконец, отец Паша и его жена поняли: куда они попали. До них дошло, что гостить у сыночка означает: бесплатно работать со стройматериалом, купленным на их же деньги.

Первые самостоятельные шаги предприняла мама. Просматривая русскоязычные газеты, среди объявлений о предлагаемых работах, она отыскала молодую русскую семью в Нью-Йорке, нуждающуюся в женщине без вредных привычек для присмотра за ребёнком и ведения домашнего хозяйства. Кроме зарплаты, предполагалось проживание и питание на месте.

Связавшись по телефону и договорившись о встрече, она решилась ехать туда.

Просьбами и требованиями, ей удалось получить от сына какую-то сумму денег, и она сразу же улетела в Нью-Йорк.

Встреча и переговоры с супругами-работодателями, к счастью, прошли успешно. Её приняли в семью, и она приступила к воспитательно-хозяйственной работе, на этот раз, уже с какой-то оплатой.

Муж Паша, пока оставался в гостях у сына, и ожидал вестей из Нью-Йорка.

Убедившись, что жена трудоустроена, супруги решили, что Паше следует заканчивать бесплатные работы на благо американской муз индустрии, и без него процветающей. И, как можно скорей, переезжать к ней в Нью-Йорк.

Для переезда на восточное побережье Паша изыскивал средства правдами и неправдами. Свои же деньги ему приходилось выпрашивать у сына-работодателя мелкими порциями, под всякими надуманными хозяйственными предлогами.

Наконец, собрав нужную сумму, он тоже съехал, так и не достроив задуманную сыном музыкальную студию.

В сущности, за время пребывания в Лос-Анджелесе, супруги потеряли там не только сбережения, привезенные из Росси, но и сына. Для них стало очевидным, что родители его абсолютно не интересуют, и кроме кровного родства их уже ничто не связывает. Более того, они поняли, что для них будет лучше - держаться подальше от этого паразита.

Так, утомлённый непривычной калифорнийской жарой и пришибленный американской реальностью, сибиряк Паша появился в нью-йоркском метро, с дорожной сумкой и немым вопросом о туалете.

Его случайный знакомый земляк Игорь был в возрасте его сына, и прибыл в США всего несколько дней назад. Им было о чём поговорить. О ельценовском пьяно-разорительном бардаке в России, об отсутствии туалетов в нью-йоркском метро, безденежьи и возможных способах выживания.

Каждый из них располагал своим небогатым опытом пребывания в Америке. Но Игорь, в отличие от Паши, имел некоторые преимущества. Несмотря на его молодость, он успел ещё до приезда сюда избавиться от ложных иллюзий. Он трезво смотрел на Америку сквозь толстые линзы своих очков и воспринимал реалии без паники и восторгов. Верное представление о жизни, какой она может быть и к чему нужно быть всегда готовым (как пионер), он получил ещё в советской Сибири, отбыв там, в исправительных лагерях три года.

Бесплатную путёвку в лагерную жизнь ему предоставили местный комитет госбезопасности и "народный" суд.

Упекли его от имени и в интересах советского народа за "распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный строй".

После своего освобождения, Игорь обзавёлся семьёй. Так как, последние три года он работал лишь в целях своего исправления, то женихом он оказался небогатым. Зато с редким жизненным опытом.

Наученный лагерными уроками, Игорь хорошо помнил, как многого ему там не хватало, и как тяжко доставались редкие радости-сладости. Поэтому, к туризму в Америке он начал готовиться серьёзно и заранее.

Проведав о существовании где-то в Нью-Йорке русской православной церкви, он проявил себя в Сибири, как активист местного прихода. И получил от батюшки рекомендательное письмо к православному отцу в Нью-Йорке.

С письмом и заготовленной трогательно грустной историей, сразу же по прилету в Нью-Йорк, он направился на аудиенцию к местному Владыке.

Не с первого раза, но всё же, местный православный отец принял Игоря. Горемычному православному туристу позволили расцеловать руку батюшки, а затем терпеливо выслушали его историю-просьбу.

Грустная исповедь о гонениях коммунистами-антихристами на родине-уродине, и всякими случайными работодателями-иудеями здесь в Нью-Йорке, в сущности, сводилась к тому, что в настоящий момент он нуждается в ночлеге и, если можно, в деньгах.

Владыка понимал младших братьев-единоверцев без излишних объяснений. Он хорошо знал, зачем приходят к нему православные земляки. Его благословение было по-американски деловым. Батюшка выдал просителю направление на поселение в общежитие, состоящее на балансе русской православной церкви Нью-Йорка. А также, состряпал ему первый американский документ, удостоверяющий личность прихожанина. Эта бумаженция содержала фотопортрет Игоря, напечатанный ещё в Свердловске, и его паспортные данные. Все было убедительно заверено подписью местного православного батюшки и его печатью.

- Паспорт - спрячь в надежное место, а этот документ всегда держи при себе, на всякий американский случай. И с молитвой по жизни! - отечески проводил-благословил он Игоря.

Общежитие Игорь отыскал на 111-й улице, где-то по соседству с Харлемом (Harlem river). Обозначалось оно как монастырь имени Святого Патрика, (или Лейтенанта Шмидта).

Вопросы поселения и прочие пункты монастырского устава контролировались комендантом, проживавшим там же. Им оказался старый пропитый морской волк, ирландского происхождения.

Он принял от поселенца направление Владыки и показал ему спальное место, которым новичок может пользоваться. И дал понять, что в случае нарушения устава, член коммуны может быть лишен этого блага.

Это было дно, на котором находили себе пристанище люди, не желающие или неспособные жить по-другому.

Имея в прошлом трехлетний лагерный опыт, Игорь особо не удручался. Всё это рассматривалось как временный вариант.

Проживая в нью-йоркской богадельне, он допустил лишь несколько незначительных ошибок: воспользовался коммунальным холодильником для хранения прикупленных впрок продуктов, и одолжил нескольким соседям, по их просьбе, по 2-3 доллара на сигареты.

Неписаное правило устава гласило: положил что-либо в холодильник, а равно - одолжил кому-либо - прости долги ближнему, как и мы прощаем тебе и забудь о потерянном.

Преследуя цель - найти работу и заработать то, что ему не заплатили на родине в исправительных лагерях, Игорь не собирался злоупотреблять гостеприимством этой ночлежки. Но для аренды жилья и обращения к услугам посреднических агентств по трудоустройству, у него пока не было денег. Поэтому, возникший вариант летних лагерей, где сносно оплачиваемая работа сочеталась с жильём и питанием, был для него вполне приемлемым, в сложившейся ситуации.

К моменту встречи двух земляков Паша уже повидался со своей супругой и убедился, что предоставленная ей по месту работы комната, вовсе не предполагает проживание там и мужа-Паши. Таким образом, он мог лишь навещать супругу. Тем не менее, его жена была неплохо устроена, и теперь оставалось найти место под солнцем для самого Паши.

В процессе поисков он связался со своим новым, случайным и единственным приятелем - Игорем. При обмене информацией о вариантах трудоустройства, у них возник адрес тёти Изи. Она-то и направила сибиряков в распоряжение хозяина лагеря Мойши. Лагерный босс определил двух товарищей на кухню, под начало своего брата и шеф-повара.

В нашем бараке они сначала вместе заняли свободную комнату. Но после недели совместного проживания и сотрудничества, подустали друг от друга и разъехались.

Пару днями ранее до их приезда, на наши натруженные головы свалился новый, не в меру энергичный бригадир.

Среди рабочего дня, к нам приблизился молодой, быковатого вида шляпоносец, и представился как новый помощник босса, наш непосредственный бригадир. Из его представлений мы поняли, что впредь, вопросами нашей занятости будет ведать именно он, так как босс занят другими, более важными, делами. Позднее Мойша подтвердил это и самоустранился от нас. Он основательно засел в конторе, вокруг которой становилось всё более оживленно. Начали прибывать всякие поставщики, подрядчики и прочий люд.

Сотрудничество с новым бригадиром серьёзно подпортило атмосферу налаженного труда и быта. Не знаю, сколько Мойша платил этому "сержанту", но его бестолковый энтузиазм и суетливость достали нас уже на второй день его руководства.

Он мог, как в порядке вещей, припереться к нам в нерабочее время и назойливо призывать нас отложить все дела и срочно пойти что-то разгрузить. Робкие аргументы об истекшем и достаточно продолжительном рабочем времени, мало что значили для него. На все случаи был один ответ: "Скоро детей привезут, а у нас ещё не все готово".

Работа под его руководством превратилась в марафон-штурмовщину, а отдых был подпорчен регулярными просьбами-призывами где-то, что-то доделать.

Заканчивалась вторая неделя сотрудничества с боссом Мойшей. Со дня приезда бригадира Бени наши контакты с боссом свелись к минимуму. Зато его молодой наместник Беня доставал нас теперь 24 часа в сутки.

Наконец, начали прибывать дети. Привозили их партиями на автобусах. Или же родители подвозили своим транспортом.

По национально-религиозной принадлежности народа, нахлынувшего в лагерь, стало ясно, что лагерь наш особый, и режим отдыха здесь будет с определенным уклоном.

Кроме казарм для детей, (кстати, только мальчиков), на территории лагеря были и домики для семей. Лагерь заполнялся шляпами, бородами, сюртуками, чемоданами и сундуками.

Молодёжь была экипирована на удивление основательно, на все случаи жизни. Спортивная сумочка, с которой я прилетел с другого континента, была просто школьным ранцем в сравнении с теми сундуками, которые привезли с собой детки.

Пока детский религиозный десант шумно оккупировал казармы, мы выгружали из автобусов их багаж и развозили на грузовичке.

Рабочее время подходило к концу, а чемоданов навезли гору. Назревали переговоры с Мойшей о сверхурочных работах.

Когда рабочее время закончилось, мы присели у чемоданной горы на перекур. Спустя несколько минут наш бригадир прилетел к нам с вопросом на лице.

Пришлось объяснять, что ещё задолго до его появления здесь, с Мойшей состоялся договор о рабочем времени и размере его оплаты. И следует помнить, что наше рабочее время с 8 до 18, суббота - выходной.

Что же касается трудовых авралов в интересах счастливого еврейского детства, то эти случаи надо бы обсудить дополнительно.

Такое проявление пролетарского сознания озадачило Беню. Его армейские призывы-команды "взяться дружно" не расшевелили нас. Тогда он попросил не расходиться и обещал сообщить о наших претензиях боссу.

Спустя минут 15 они вернулись вместе. Боссу было явно не по душе разгребать проблемы, которые он возложил на бригадира. Всем своим надутым видом и тоном Мойша показывал, что не воспринимает всерьёз наши капризы, и не намерен тратить на эту чушь свое драгоценное время и терпение.

- Что случилось, ребята? - обратился к нам босс.

- Ничего не случилось, просто закончилось рабочее время, и мы намерены разойтись на отдых. Вот только Беня считает, что мы должны работать 24 часа в сутки.

Босс сморщился от всего этого, как от дурного запаха.

- Ребята, вы же видите, приехали дети. И сейчас не время для споров. Обсудим все это в более подходящее время. Я учту ваши переработки при начислении зарплаты, - неопределённо заявил босс.

Затем, выразив надежду на правильное понимание ситуации, он спешно оставил нас с пастухом Беней. Удалился в контору, дав всем понять: не втягивайте меня в свои дешёвые разборки. Я плачу деньги не для того чтобы меня доставали.

Бригадир включил свой сержантский энтузиазм и поспешил поправить пошатнувшийся авторитет.

От чего-то съеденного, или услышанного, у меня разболелся живот. Моё моральное и физическое состояние не располагало к сверхурочным работам.

Перемены в поведении босса по отношению к нам начинали беспокоить, подобно расстроенному желудку.

Распаковываясь, детки выставляли полупустые чемоданы и сундуки на крыльцо казарм. Мы должны были подбирать их и свозить в отведенное для хранения место.

Изматывающие приступы обиженного желудка гоняли меня в туалет каждые десять минут. Продолжать этот сверхурочный мазохизм становилось невыносимым.

Место для складирования сундуков отвели на чердаке над медпунктом. Мой земляк и один из поляков забрались наверх, а мы с таджиком таскали чемоданы из грузовика и подавали им на чердак.

В общем-то, работа была сносной, если бы не боли живота и зародившееся сомнение.

Наши коллеги скрылись в потёмках чердачного пространства и принимали от нас чемоданы через квадратный люк, к которому вела лестница. Но делали они это крайне медленно. Мы были вынуждены торчать на виду и ожидать их сигнала для подачи очередного сундука. Меня терзал расстроенный желудок. Таджик нервничал. Пока я сбегал в туалет, он слазил на чердак поторопить коллег. Вернувшись из туалета, я застал его в паническом настроении. Оказалось, наш таджикский товарищ, стал невольным свидетелем мелких краж. Он возбужденно и сбивчиво доложил мне об увиденном на чердаке, и просил предпринять что-нибудь во избежание неприятностей. Истекающий холодным потом и поносом, я вяло интересовался: чего его это так волнует? Наше дело - подавать им чемоданы, а их - принимать. Если им там хочется, пусть занимаются ещё и сортировкой вещей. Нам-то чего беспокоиться!? Но его боязнь оказаться несправедливо обвинённым в соучастии была неукротима… Подобно моему поносу, который беспокоил меня побольше, чем происходящее на чердаке. От неконтролируемых желудочных коликов меня бросало в пот и дрожь. Мой напарник настойчиво требовал от меня повлиять на земляка. Подталкивал слазить на чердак и взглянуть какую необъятную армейскую, брезентовую сумку облюбовал себе мой товарищ и теперь наполняет её подарками. Но я отказывался туда лезть, боясь опоздать в туалет.

В очередной раз, я обещал скоро вернуться и помчался в туалет, уже в своей комнате. Едва успев донести свою боль до унитаза, я принял решение не возвращаться на работу, а оставаться здесь наедине с внутренней проблемой.

Часа два спустя, ребята вернулись с работы. Кто-то пешком, с полными штанами страхов. Другие на грузовике, с трофейными армейскими мешками. От них я узнал, что босс обещал подойти к нам в столовую к девяти часам и урегулировать назревающий трудовой конфликт.

Позднее, когда все, кто хотел, помылись и поужинали, заявился босс в сопровождении молодого помощника. Мойша дипломатично прихватил с собой холодное баночное пиво для быдла.

Заседание началось с раздачи напитков и благодарностей за сверхурочную работу. Затем последовал вопрос:

 - Так о чём вы хотели поговорить со мной? – обратился к нам босс, и уставился на меня в ожидании ответа.

Ребята, неохотно отрываясь от банок, поручили мне, от их имени, объяснить боссу всё, что нас волновало.

Далее последовал диалог между предпринимателем-работодателем и туристом-работником, утомленным поносом и сомнениями.

Заверения о том, что мои вопросы и пожелания исходят от всего, пьющего пиво, коллектива, не вызвали у босса никакой реакции. Понятно, что мои предложения, обсудить порядок оплаты сверхурочных работ, а также выплатить зарплату за отработанные две недели, огорчили хозяина.

- Вы что, не верите мне!? – по-одесски ответил он вопросом.

- Верим, но хотим, чтобы наши отношения были более конкретны и предсказуемы.

- Так что же конкретно, ты, Серджий, хочешь? - с заметным раздражением продолжил Мойша.

- Мы просим, чтобы соблюдались изначальные условия о 10-ти часовом рабочем дне и шестидневной неделе. А также, выдавать зарплату еженедельно, наличными. Вот и все, чего мы хотим.

- Если это всё, то я постараюсь решить возникшие проблемы. Но зачем вам наличные деньги до окончания работы в лагере? Где вы собираетесь их хранить?

- Честно говоря, наши заработанные деньги нам понадобились потому, что по мере их накопления, меняется ваше отношение к нам.

- Что ты имеешь в виду? - с явным любопытством отреагировал босс.

- Мы имеем в виду то, что последние дни управляющий Беня (от вашего имени) привлекает нас к работам, когда ему захочется и сколько захочется. Совершенно не считаясь с условиями нашего договора. Полагаем, когда подсоберется наша зарплата ещё за пару недель, то с нами уже никто не будет обсуждать никаких вопросов.

- Серджий, это кто так считает? Ты?

- Нет, это наше общее мнение.

- А ты взгляни. У них сейчас есть работа на ближайшие два с половиной месяца, питание, никаких хлопот и расходов на аренду жилья, вокруг чудная природа, холодное пиво после работы… Все довольны! В Бруклине вы всего этого не имели. Так о каких проблемах ты мне рассказываешь? Если что-то не нравится именно тебе, тогда давай обсудим твои претензии.

- Можно и так. Тогда, я хотел бы получить зарплату за отработанное время, и впредь, получать своё еженедельно.

- Хорошо. В конце недели получите свои деньги. На сегодня всё?

Не дожидаясь ответа, босс и его адъютант поспешили покинуть нашу столовую.

Осоловевший интернациональный трудовой коллектив беспорядочно забухтел о необходимости профсоюзного движения, объединяющего нелегальных работников в США, о ежедневном холодном пиве за сверхурочные работы, об учреждении первичной комсомольской и компартийной организации в лагере…

Затем поток предложений перерос в русско-польские дебаты о еврейском вопросе и об исторической роли Гитлера и Сталина. И, конечно же, о вездесущем тайном разрушительном участии сионизма в мировой истории… в целях создания пресловутой господствующей нации.

Вскоре, собрание разделилось на два лагеря. Поляки примитивно свели дебаты к территориальным претензиям к русской стороне.

Из столовой неожиданно прибыл Игорь. Вид у него был натруженный и озабоченный. Очки, подремонтированные ещё дома в Свердловске, с помощью синей изоляционной ленты, запотевали, поэтому он постоянно снимал и протирал их. Фартук жирно блестел, противно попахивая.

Игорь был чем-то взволнован и хотел поговорить с нами. Но ему не удавалось встрять в коллективную историческую разборку со своим мелким кухонным вопросом. Закурив и выждав благоприятный момент, он с трагическим видом известил русскую и польскую стороны о ситуации на еврейской кухне.

Из его доклада и по его потно-замызганному виду мы поняли, что работники общественного питания оказались не готовы к такому количеству гостей-едоков. Они едва успели управиться после обеда, как толпа привалила на ужин.

С его слов, шахтёр Паша, как кухонный работник, совершенно неприспособлен к такому лагерному режиму работы. Якобы, он не поспевает, постоянно жалуется на жару, тоскует по сибирской шахте и жене.

Свой доклад Игорь закончил неутешительным, но реалистичным прогнозом. Если продолжать кухонные работы в прежнем составе и темпе, то они с Пашей вряд ли и до утра перемоют эти горы посуды. А предполагается, что это ещё не все детки приехали.

Его предложение доложить боссу о ситуации, и сообща предпринять что-то, насторожило и отрезвило трудовой коллектив. Собрание поспешно само распустилось, все спешно разошлись по комнатам. Перспектива быть причастным ещё и к проблемам кухни не радовала никого. Игорю же не терпелось выплеснуть всё накопившееся нам и босу, и в этом ему нужна была помощь.

Так как коллектив, сославшись на усталость, не проявил признаков пролетарской солидарности, то Игорь робко попросил меня пойти и объясниться с шеф-поваром. Прямо сейчас!

Я ответил, что сегодня я уже достаточно объяснялся с самим боссом. Болит живот, хочется спать, и вообще… Начинаю скучать по Нью-Йорку.

Следующий день прошел в плотной рабочей суете. Везде срочно что-то передвигалось, доделывалось, убиралось. Ощущалась натянутость отношений. Контакты с боссом свелись до минимума, и причиной тому была не только его занятость. Молодой управляющий Беня весь день суетился с нами, но был более осторожен и внимателен. Видимо, босс приказал ему наблюдать за поведением и настроением работников и докладывать о замеченном.

Во время обеденного перерыва я встретил Пашу незанятым. Он как-то грустно отдыхал, слонялся в нашей барачной столовой. На мой вопрос, как поживает, он кисло отшутился и попросил подстричь его.

Вечером, после работы, мы нашли место в сторонке - и я стриг его заросшую головушку. С Пашиних слов, последний раз он стригся еще дома, в Сибири. Я стриг его и слушал. Настроение у бывшего шахтёра - упадническое, силы покидали его, а кухонная работа вызывала аллергию. Температурные условия и темпы работы, оказались непосильными для Паши. А сегодня, вероятно от жары, пошла носом кровь, и шеф-повар отпустил его с Богом. Паша выражал готовность получить расчёт за отработанные им дни и съехать.

Я пытался объяснить ему, что съезжать следует, когда есть куда и с чем, а не в его положении. Мои советы, поработать еще 2-3 недели, и лишь с пятью-шестью сотнями дергаться куда-то, не воспринимались. Парень-пенсионер был аккуратно подстрижен, но морально и физически сломлен.

В Пашиной истории я видел Америку глазами незадачливого гостя из России. Грустно, но не смертельно. Можно и нужно сопротивляться. Жизнь в советской Сибири приучила его к иным ценностям и человеческим отношениям. Здесь же ценность номер один – Доллар, и все человеческие отношения круто замешаны на нём. До смешного просто: прилететь сюда из России или Украины и начать называть себя не Сашей, Лёшей, Максимом, а - Алексом или Максом, поменять одежку, "украсить" свою речь десятком английских слов, половина из которых нецензурные. Несколько сложнее - найти своё место в чужой жизни-марафоне, и в приемлемом для себя темпе и ритме двигаться к поставленным целям, оставаясь собой.

Паша, к этому моменту, не очень-то хотел и мог постигать что-либо. А тем более - приноравливаться к новому языку, климату, иным ценностям и отношениям. Он просто и откровенно затосковал по друзьям и рыбалке в своей Сибири. Эти радости были далеки и недосягаемы, поэтому он регулярно связывался с женой по телефону; откровенно хныкал, выражая своё желание приехать к ней. Однако его всхлипы звучали более естественно, чем американизированный выпендреж советских суперменов: "Привет, это я, из Нью-Йорка, у меня всё О-Кей!"

А между тем, в столовой назревала очередная производственная необходимость. Во время обеденного перерыва нас посетил Игорь. Весь взмыленный, в замызганном чёрном фартуке висящем на голом, блестящем от пота и жира, хилом торсе. Православный крест тактично предательски исчез с его впавшей груди. Изолента на очках начала отклеиваться, кончик её болтался между глаз. Он был больше похож на работника ЖЭКовской живодёрни, чем на помощника повара.

Игорь жаловался, что с обеда пахает в неполном составе, без напарника. Уже дал знать шеф-повару, что после ужина, без привлечения дополнительных работников, он один не в силах всё перемыть.

Кто может быть в лагере этими дополнительными работниками, мы хорошо знали.

Снова захотелось в Нью-Йорк. Долго ждать не пришлось. Закончив рабочий день, мы были сверхурочно приглашены на кухню. Аргументы наших хозяев были просты, - Надо! Ситуация требует. Скоро прибудут дополнительные работники, и тогда всё наладится, а сейчас…

Здравствуй, Грусть!

Рабочий день затянулся до часов двух ночи. То, чем мы занимались этой ночью, здорово напоминало армейскую службу, наряд на кухне. Подобными были и поставленные перед нами задачи, и немая, безрадостная покорность, с которой мы уткнулись в них. В армии это называлось воинской службой и обеспечивалось волей офицеров и прапорщиков, возведённой в закон. А здесь - работой, на основе материальной заинтересованности. И эту заинтересованность, уже третью неделю, босс услужливо придерживал у себя. Такая ситуация определенно не нравилось мне: коллективная немота коллег, режим труда и отдыха, услужливость нашего босса в хранении заработанных нами денег, - всё это вызывало беспокойство. Если у него на хранении подсоберутся ещё двух-трех недельные активы работников, то он, пожалуй, легко сможет уговорить нас не только работать по 20 часов в сутки, но и изучать талмуд, в свободное от работы время.

Туристическая программа складывалась паршиво. Надо бежать, пока дело не дошло до обрезания.

Всё это уже когда-то было: в детском саду, школе, армии, университете. Везде, в той или иной степени, тебя пытались построить, приучить, убедить, обломать, поиметь.

Отрабатывая на кухне сверхурочную ночь, я расспросил Игоря о работе и быте в исправительном лагере. Удивлялся ему, как это он, "правозащитник" с трехлетним стажем лишения свободы, вляпался в это кухонное дело. А ведь гражданин не какого-то полу признанного Израиля, а богатейшей супердержавы - страны, с редким культурным наследием, историческим опытом рабочего и профсоюзного движения… С разветвлённой сетью карательных "народных" органов, контролирующих это же движение.

Прошёл ГУЛаг и медные трубы! Сохранил свои честь и достоинство, в прямом (от слова прямая кишка) и переносном смысле. И после всего, оказался на этой пархатой кухне. Прилетел из революционного города Свердловска (Ешуа-Соломон Мовшович Свердлов – революционер-тиран, начавший карьеру профессионального киллера с двадцатилетнего возраста), и приземлился в еврейском лагере в глубинке штата Нью-Йорк.

В этой случайности прослеживается горькая историческая ирония и наглядный пример мировой еврейской паутины.

- Та мне бы только подсобрать первые денежки, для раскрутки в этой стране, и тогда… Видал я в гробу весь этот ненормированный иудейский шабаш с их бесконечным жаренным чикеном (chicken), - строил планы Игорь.

Худо-бедно, общими усилиями, к двум часам ночи, поставленную перед нами кухонную задачу, мы передвинули до завтра.

А завтра, началось с уборки синагог. Лагерные синагоги начали функционировать и кто-то должен содержать их в достойной чистоте.

   Занимаясь этим, мы обследовали все закоулки. На сцене, за занавесью, я обнаружил забытые хозяевами два катушечных магнитофона: Sony и Kenwood, с крепкими головками и сквозными каналами. Габариты и вес аппаратов не позволяли предпринять что-либо по их спасению в данный момент. Я ограничился лишь тем, что бережно очистил их от пыли и перенёс в дальний уголок, прикрыв тряпьём, прочь от глаз антихристов.

Этими морально устаревшими динозаврами электроники, явно давно не пользовались и вряд ли будут. А у меня дома, всё ещё  упрямо хранилась огромная музыкальная коллекция на магнитофонных катушках.

Но задуманная транспортировка безнадёжно устаревших для синагоги магнитофонов, в Новый Йорк, а затем - через Атлантический океан- в Новую Каховку, так и не состоялась.

После синагоги нам предложили почистить спортзал. В прежнем составе: я, мой земляк и таджик, перетащились со своим инструментом из синагоги в спортзал. Объект представлял собой полномерную баскетбольную площадку с деревянным полом, который следовало помыть. Мы прибыли туда во время перерыва в занятиях. У баскетбольных щитов с мячами резвились молодые хасиды. Появление троих, известных в лагере субъектов, с метлами и швабрами, следовало понимать, как "пора всем покинуть помещение". Прозвенел звонок на урок, и юноши разбежались по классам изучать своё единственно верное учение.

Перед началом чистки решили сделать разминку с мячом. Во время игры мы заметили оставленный кем-то на скамейке бумажник. Сомнений, что рано или поздно, кто-нибудь вернётся за ним, не было, и меня удивил нездоровый интерес моего земляка, с которым он кинулся к своей находке.

- Сделай же что-нибудь, - запричитал таджик и поторопился в другую сторону, к щеткам и швабрам.

Содержимое бумажника уже обследовалось, когда я заявил, что не буду ни в каком качестве принимать участие в разбирательствах в случае конфликта.

- Думай сам, иметь или не иметь. Но при разборках, не ссылайся на непонимание претензий, и меня к этому не привлекай.

- Я тоже ничего не видел! - вставил таджик.

Такая дружная неподдержка озадачила нашего коллегу. Таджик, отстранившись от возникшей ситуации, угрюмо работал щеткой и бормотал призывы к Аллаху.

Мытьем полов и катанием мячей, поглядывая на часы и на бумажник, мы заканчивали своё дело на объекте. Не знаю, чем бы всё закончилось, но до нашего ухода в спортзал забежал вполне взрослый парень, вероятно, начинающий преподаватель Моисеева Закона, и уверенно направился к предмету нашего беспокойства.

Прихватив бумажник, он на ходу бегло заглянул вовнутрь, скользнул взглядом по нашей компании, наверняка запомнил нас и вышел.

- Шайтан не попутал нас. Слава Аллаху! - с облегчением подвёл итог наш таджикский коллега.

А ситуация представлялась достаточно живо: хозяин не находит свою вещь и, разумеется, обращается к нам со своим вопросом.

Это очень удобно, абсолютно не понимать чужой язык в проблематичных ситуациях, и проявлять разговорную активность в случаях типа "доброе утро, босс! я рад вас видеть, босс!"

После спортзала нас направили на уборку классов. Когда мы прибыли, там ещё продолжались занятия, и нас просили потерпеть минут 20. Мы согласились.

Усевшись на травке возле входной двери в класс, которая была открыта, мы могли слушать урок.

Это были многократные хоровые повторения за учителем каких-то фраз. Если не видеть аудиторию учащихся, то можно было подумать, что они изучают иностранный язык. Но исступление, с которыми, бубнились заклинания, кричало, что учат здесь не язык, а нечто более важное и судьбоносное.

Столы в классе завалены толстыми книгами, у многих учащихся - диктофоны.

Пока в классе нестройным хором обращались к своим Богам, между нами стихийно возникла атеистическая дискуссия на тему "уместны ли технические средства для изучения религиозных догм?" И заберут ли они с собой свои диктофоны, когда закончат урок и предоставят нам, наконец, помещение для чистки?

Таджик, поняв сатанинскую суть обсуждаемого нами вопроса, вспомнил об Аллахе и убежал, пробормотав какую-то невнятную причину отлучки с объекта.

Когда учащиеся вышли из класса, мы приступили к своим материальным делам. Но трое неуспевающих, с хилыми реденькими бородёнками, закатив в экстазе глаза, продолжали блеять о чём-то сокровенном. Мы уважительно повременили с началом уборочных работ и полистали их книжищи. Не найдя ни еденной знакомой буквы в писаниях, и даже не определив: с которой стороны - слева или справа - читается это дело, я отложил книгу и примерял чей-то сюртук и шляпу.

"Нееврей, который интересуется законами евреев, либо изучает их, заслуживает смерти"

(Талмуд Санхедрин, 59 а; Шагига, 13 а).

Зеркала в классе не было, но и без него я мог видеть свои костлявые, волосатые ноги в кроссовках, комично торчащие из-под чёрного сюртука. Получился этакий шотландский вариант хасида-ортодокса. К сожалению, брюк в классе не оставили. Я взял самый толстый талмуд под мышку и окликнул своего коллегу. На вопрос, сошел бы я за их парня, если ко всему этому добавить мою рыжую бороду и чёрные брюки с башмаками, он ответил, что и раньше никогда не воспринимал мою фамилию всерьез.

Я отложил талмуд и взял щётку. Попробовал свое дело в этом наряде, оказалось, крайне неудобно. Пришлось вернуться в собственную шкуру. Подметание полов в чёрной фетровой шляпе (не хуже Горбачёвской) и сюртуке из качественной английской шерсти болезненно напоминало мне о несоответствии занимаемой должности.

Пятница - конец недели. У них - подготовка к шабашу, а у нас - повышенная трудовая активность.

К заходу солнца они наряжаются в парадные сюртуки и шляпы, плотно набиваются в синагоги и неистово сотрясают воздух нестройными хоровыми стенаниями. В это время им не до нас.

Я могу отвлеченно понять их религиозные чувства, особенно их упрямое самоубеждение в своём превосходстве над прочими неполноценными гоями. Но воспринимать всерьёз многие условности, которыми они сопровождают свои еженедельные шабаши, я едва ли мог.

Взрослые, бородатые дядьки протягивают, от дерева к дереву, верёвочку вокруг всего лагеря, условно отмечая территорию гетто для коллективного духовного онанизма, в соответствием со своим хасидским учением*. Во время этих действ, они не позволяют себе даже мысленного соприкосновения с какой-либо работой. Чтобы включить освещение или откупорить бутылки с питьевой водой - для этого богопротивного дела приглашается работник-гой. В общем-то, дело не пыльное и даже забавное, и мы охотно идём навстречу их иудейским пожеланиям. (Евр. hoi - народ. Так евреи называют всякого нееврея, неправоверного.  Общее еврейское название для всех – не евреев; гой - звучит с оттенком презрения.)

Но в период шабаша они отказываются, также и думать, а уж тем более, говорить с посторонними о делах. В пятницу вечером заканчивается рабочая неделя и нам, как им помолиться, хочется, если не получить наличными, то хотя бы услышать устное подтверждение о начислении каждому того, ради чего мы здесь холуйствуем.

Так, перед началом святых действ, когда босс и его адъютант-бригадир уже облачились в праздничные сюртуки, я, от имени и при поддержке трудового коллектива, кощунственно напомнил об их обещании выплатить нам наличными все трудовые активы.

Как я и ожидал, такое напоминание глубоко оскорбило религиозные чувства работодателей. Они недовольно просили нас продолжать работу и ожидать.

Перед самым началом религиозных оргий в главной синагоге, босс, в сопровождении своего адъютанта, посетил нашу столовую. Оба держались подчеркнуто официально, и всем своим видом исключали какие-либо торги. С собой они принесли заготовленные конверты с наличными для каждого работника и списки с тщательно законспектированными рабочими днями и часами. В списках, на удивление чётко были зафиксированы неполные рабочие дни и совершенно не упоминались наши сверх удлинённые рабочие будни, переходящие в ночи.

Но главным сюрпризом для меня стало то, что к выплате мне предоставили, лишь за две недели, - строго по 220 долларов за каждую. За одну неделю зарплату почему-то придержали.

Объяснил это босс тем, что однонедельная зарплата остаётся у работодателя до окончания договорных работ, в качестве залога. В случае расторжения трудовых отношений по инициативе работника, без согласования сторон, залог остается работодателю в качестве компенсации. Иными словами, этот залог обеспечивал послушание работника. О доплатах за сверхурочные часы босс отказался беседовать с нами, важно сославшись на шабаш.

Я предположил, что и по окончанию работ в лагере, получение залога может быть обусловлено каким-нибудь неожиданным дополнительным условием, предписанным их иудейским законом. Например, нашим обрезанием.

Аргументы к босу о том, что мы так не договаривались, не были услышаны. Нас имели в виду.

С пятьюдесятью долларами я уже прибывал в Нью-Йорк. Теперь мне захотелось вернуться туда с 500. К тому же, я уже кое-что знал в этом городе.

Я чувствовал, что не задержусь в этом летнем гетто. Отношения с боссом были натянутыми. Я высказал ему своё мнение по поводу примитивного метода удержания работников и управления ими.

Сегодня у них по расписанию шабашный ужин после которого, снова возникнет потребность в нашей сверхурочной помощи. А завтра у нас по договору - выходной день, но хрен они смогут обойтись целый день без нашего участия! Кому ещё, как не нам, убирать, мыть, чистить и подносить, когда весь лагерь будет говеть в шабашных обжорствах и молитвах?

Этот же, обиженный на нас босс, пришлёт к нам своего управляющего и тот будет призывать нас поработать несколько лишних часов. Если не хотим потерять хранящиеся у босса деньги.

Тем не менее, неделя закончилась. Начинать новую, в сложившихся производственных и человеческих отношениях - не очень-то хотелось. Мысленно проигрывались сборы, отбытие из лагеря и возвращение в Бруклин.

Шабаш начал официальную часть в центральной синагоге. После этого все перейдут в столовую, и там состоится затяжной, обильный ужин с песнопениями. Я не находил ответа на вопрос, как после торжественного ужина управится неполная бригада кухонных работников?

Уже к часам 11 вечера, когда мы собирались залечь спать, с ответами на все вопросы пришел блестящий от пота и жира Игорь и вызывающе нарядный бригадир Беня.

Можете обвинять меня за подобные наблюдения и выводы в каких угодно грехах, но эта нация действительно отличается некоторыми, присущими только ей, качествами!

Лишь несколько часов назад, оно стояло здесь с боссом, важно раздувало щеки и давало нам - гоям, понять, где наше место. А теперь притащил с собой в качестве заложника загнанного на кухне Игоря, и по-приятельски приглашает нас поработать ночью.

   - Помогите своему товарищу! – призывал нас Беня.

Я бы так не смог.

Невольно задумаешься об исторически сложившемся отношении к избранной нации. Когда их бородатые педагоги, не заботясь о том, что ты слышишь их и что-то понимаешь, указывают молодым воспитанникам на нас и сравнивают с неполноценными, слепыми, заблудшими животными…

Игорь тоже просил нас помочь, ибо одному до утра никак не убрать все кухонные шабашные останки.

Нам ничего не оставалось, как присоединиться к нему. Бригадир Беня был доволен собой. Вероятно, он думал, что, имея в качестве залога по 220 долларов с каждого работника, они теперь держат нашего Бога за бороду, и смогут вертеть нами, как и сколько им угодно. Его самодовольный вид хозяина положения окончательно склонил меня к решению расстаться с ними.

В субботу утром мы могли отоспаться. Но как только выползли из комнат, с нами сразу же захотели переговорить.

Конечно же, босс понимал, что у нас всего один свободный день в неделю и у каждого какие-то планы. Но столовая должна работать. Детям и гостям не будешь же объяснять, что шахтёр Паша предал нас в такой напряженный период. Получив расчёт за отработанную неделю, он тихонько отъехал к своей жене, оставив взмыленного Игоря на кухне одного. Но скоро все наладится и зачтётся, а сейчас надо помочь…

Слушая его посулы, я думал о том, как своевременно и мудро сбежал с кухни Паша. Удивлялся коварному Мойше. Как он ласково приглашает нас поработать на него семь дней в неделю по 14 часов ежедневно, а на всякий конфликтный случай, придерживает у себя наши денежки. Да эти избранные и всеми “обиженные”, если дорвутся до власти (впрочем, почему “если”? Они уже давно и везде при власти), всех прочих за людей считать не будут! Оказавшись в большинстве в маленьком лагере, они открыто дают нам понять, что мы неполноценные.

В обсуждении деталей очередного субботника я уже не принимал участия. Было ясно, что мои коллеги, нравится им это или нет, согласятся с его уговорами. А стоило лишь, всем дружно сказать "нет" и очередной шабаш захлебнулся бы в их собственном дерьме. И босс Мойша, как миленький, выслушал бы наши требования о выплате зажатого им залога, условиях оплаты сверхурочных работ, имел бы нас не за быдло, а за людей, с которыми следует считаться.

Но кто-то кому-то уже что-то обещал. Работники, молча, разбрелись по комнатам переодеваться. Я тоже ушёл в комнату. Собирать сумку.

Мой земляк расспрашивал меня, куда я подамся, где буду жить и что делать? На все его вопросы я мог лишь ответить, что оставаться здесь и позволять им иметь себя, как бессловесное животное, у меня нет никакого желания. Чего ради, и какая необходимость так унижаться? Это же очевидно, что им мало иметь нас как дешёвую рабсилу, им хочется ещё и показать своё превосходство над нами.

Сами-то они полны сомнений. Достаточно на них взглянуть - все признаки вырождения! Обрезанные биороботы. Среди подростков единицы умеют плавать… Почти все, без сюртуков - рахиты. Отгородили в озере лягушатник площадью 20 квадратных метров, закрепили свои очки резиночками и учатся плавать. Детям не разрешают разговаривать с нами, опасаясь чуждого влияния, да ещё приговаривают им: не будете учиться, уподобитесь этим животным.

Когда сумка была собрана. Оставалось дойти до трассы и там пристроиться на какой-нибудь транспорт, идущий в Нью-Йорк.

Земляк вызвался проводить меня. По дороге он искренне интересовался: не страшно ли мне вот так, одному, наобум, куда-то ехать?

Уезжать в Нью-Йорк, особенно, когда завтра там будут праздновать День Независимости - не так уж и страшно, как оставаться здесь ещё на два месяца в качестве бессловесного быдла.

   Мы сошли с гор в сонный предпраздничный городишко. Выбрали место на обочине трассы, возле светофора, где транспорт, идущий в направлении Нью-Йорка, приостанавливался, и можно было заявить о своём намерении-направлении.

Реакцию проезжающих на мою заявку можно было оценить как молчаливое удивление. Очевидно, что такой способ путешествия - уже в далёком прошлом, и моё появление с сумкой на обочине лишь праздно развлекало проезжающих. Вероятность быть приглашенным к попутной езде оказалась ничтожной.

Посовещавшись, решили, что моему земляку и бывшему сотруднику, пора возвращаться в лагерь – образчик Нового Мирового Порядка. Мне же - пора предпринимать самостоятельные шаги. Договорились, что как только я определюсь с местом жительства, я сообщу ему свой адрес.

На этом, наше короткое совместное путешествие “Новая Каховка - Новый Йорк”, закончилось. Что не случается - всё к лучшему. А в данном случае - к всеобщему облегчению.

 



*Хасидизм (от др. еврейского хасид – благочестивый), религиозно-мистическое течение в иудаизме, возникшее в 1-й половине 18 в. Среди еврейского населения Волыни, Подолии и Галиции. Начался как оппозиционное движение против официального иудаизма, в частности – раввината. Для хасидизма характерны крайний мистицизм, религиозная экзальтация, почитание цадиков («праведников» «провидцев»). Постепенно сблизился с раввинатом. Наиболее активные приверженцы хасидизма в Израиле и в Бруклине, штат Нью-Йорк – филиал Израиля в США. (Советская энциклопедия 1987 г.)

Рейтинг: 0 240 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!