ГлавнаяПрозаКрупные формыПовести → Америка глазами заблудшего Гл.10

Америка глазами заблудшего Гл.10

8 декабря 2011 - Сергей Иванов

10

Воскресный сабвэй. Аэропорт JFK. Хельсинки. Киев. Украинская железная дорога.

 

На следующее утро, в воскресенье, когда нормальное человеческое большинство отсыпалось, мои соседи собирались на работу. Признак того, что их работодатели - евреи-ортодоксы. Отгуляли шабашную субботу, и начали рабочую неделю с воскресенья, игнорируя христианские традиции.

У меня всё было собрано; ключ от квартиры я сдал им ещё вчера. Мы вышли из дома в начале восьмого утра. У меня до отлёта оставалось уйма времени, и брать такси я не счёл нужным. Мы почти молча прошли с Сашей до ближайшей станции сабвэя Avenue P и вместе поехали поездом F. На какой-то остановке он сошёл, а я продолжил свой путь далее до Hoyt St, ближайшей станции, где проходят поезда А и С, следующие в сторону аэропорта.

В это раннее воскресное время пассажиров было совсем мало, а когда я сошёл на замызганной подземной станции Hoyt St, то оказался там и вовсе один. *“In case of emergency. Go to the token-booth. Token-booth clerks have phones to connect emergency medical services the police.”

*В экстренных случаях, идите к билетному киоску. Клерк имеет телефон и обеспечит связь со скорой помощью и полицией.

Спустя несколько минут, до меня окончательно дошло, что сегодня воскресенье и в это время определённые маршруты поездов, чтобы не гонять их попусту, ходят с большими интервалами.

Я стоял со своей сумкой, выдающей меня, как человека, собравшегося в путь-дорогу и, нетерпеливо ожидал поезда. Вокруг - ни единой души. Обшарпанная станция с несмываемыми следами чёрных обитателей освещалась неярким неоновым светом. Телефона-автомата не было, да и карманную мелочь я оставил дома. Мои карманы слегка отвисали, но внешне это не было заметно. Место идеальное для встречи и проводов заблудившегося туриста. Невольно припомнилась история Саши из Ленинграда. Я выбрал один из выходов на улицу, предполагая там возможное присутствие сонного работника метро, и приблизился к выходу. С обременительной сумкой (музобоз с компакт дисками) я уже мысленно расстался, если ситуация того потребует. А пока я упорно поджидал поезда.

Простоял минут 30-40 в этом безлюдном подземелье. Безоружный, без связи с внешним миром и одиннадцатью тысячами в кармах брюк. За это время я мысленно отметил присущее мне свойство влипать в экстремально дурацкие ситуации, последствия которых трудно и жутко предсказуемы. Я вспомнил о мудром совете местных жителей, иметь при себе несколько долларов для грабителей, если уж собрался побывать в местах возможного нападения. Я не собирался сегодня посещать такие места, но мелкие деньги под рукой у меня были, и это единственный аргумент, которым я располагал в своём уязвимом положении под землей.

Наконец, появился нужный мне поезд. Я вполне искренне помолился, чтобы он сделал здесь остановку, ибо расписание в определенное время и дни предполагает и пропуск некоторых станций. Мои молитвы совпали с расписанием поезда, и я радостно впрыгнул в вагон.

Ситуация в вагоне мало чем отличалась от станции. Здесь дремал единственный чёрный пассажир, который не обратил на меня внимание. Я занял место у стоп-крана и стал отсчитывать остановки. Ехать предстояло долго. В этом направлении я никогда не ездил и теперь отмечал по станциям, что районы эти преимущественно заселены чёрной братией. На последующих остановках в вагон стали заходить пассажиры, по мере их прибавления, я оказывался в окружении чёрных бродяг, по виду которых можно было предположить, что они ночевали на станциях метро. Некоторые были ещё сонными и не обращали на меня никакого внимания, а некоторые откровенно поглядывали на меня и мою сумку, как на некое недоразумение, провоцирующее их. Я сидел на своем месте, внешне не проявляя каких-либо признаков беспокойства и с надеждой ожидал, что на следующей остановке в наш вагон подсядут пассажиры и поприличней. Однако, контингент не менялся. В раннее воскресное время на этом маршруте катались только чёрные бродяги. Не будь я обременён материальной ответственностью, в обычных туристических условиях такая поездка мне показалась бы даже интересной, ибо я впервые ехал этим бесконечным афроамериканским маршрутом, и для меня это оказалась совершенно неизвестная сторона Бруклина. Станции сабвэя были отмечены колоритными следами обитателей, каждая остановка подобно иллюстрированной странице, показывала мне подземный мир черного Бруклина. Пролистав два десятка остановок, я так и остался единственным, случайным, белым пассажиром. Кроме чувства дискомфорта, временами граничащего с паническим страхом, я ещё раз познакомился с африканским наследием в Америке, и лишний раз убедился, насколько это другой мир.

Все эти люди, лежащие, сидящие, бродящие по станциям и вагонам, говорящие на каком-то своём языке, сами того не осознавая, представляли свой мир, культуру, мораль, ценности. Я со своими трудовыми сбережениями, билетом на самолет и планами на смутное украинское будущее, чувствовал себя в их окружении неким пришельцем с другой планеты.

Со стороны я наблюдал этот мир, отсчитывал остановки, желая поскорее вырваться на безопасную поверхность и добраться до своего финского самолёта. И в то же время, я осознавал, что убегаю хотя и от чужого и опасного, но любопытного и непознанного, о чём, возможно, буду вспоминать ещё много раз.

Наконец, моя остановка Howard Beach - JFK Airoport. Слово Бич в названии этой остановки было очень уместно. Здесь оказалось некое паломничество бичей, и по-прежнему, - ни единого белого человека. Выйдя на платформу, я попал в их активное окружение. Задержись я здесь на несколько минут - мне неизбежно уделили бы внимание.

Мне нужен был маршрутный автобус шаттл, курсирующий от этой остановки метро до аэропорта. Выход из подземки был не один, и я не имел понятия, который из них мне нужен. Огляделся в поисках указателей и заметил двух полицейских. Таких же чёрных, как и всё здесь, только в форме и при полной амуниции. Они были заняты тем, что ходили вдоль платформы и с помощью дубинок будили спящих на скамейках собратьев. На их команды подниматься и выметаться из станции обитатели реагировали вяло и недовольно. Полицейские нервно покрикивали на особенно упёртых, и слегка применяли дубинки.

Я направился к одному из них. Это был огромный увалень метра два ростом и центнера полтора весом. Вокруг его необъятной талии на поясе располагался полный арсенал воспитательных средств: кобура с пистолетом, наручники, подсумок с запасными обоймами, рация и прочая дребедень. В данный момент он пользовался дубинкой, постукивая ею по скамейкам, беспокоя залежавшихся бродяг.

Приблизившись к нему сзади, я вежливо окликнул его, как меня когда-то учили.

- Excuse me, Sir!

В ответ на мое робкое обращение, тот излишне резко повернулся назад и красноречивым жестом руки дал мне понять, чтобы я оставался на месте. Я поспешил внести ясность в свои намерения по отношению к нему, и выплеснул свой вопрос:

- Сэр, как мне пройти к автобусу на аэропорт JFK?

Тот обмяк, и лениво указал мне своей дубинкой направление к выходу. Я искренне поблагодарил его и поспешил к указанному выходу.

Присутствие на этой станции двух полицейских было уместным. Нетрудно представить, какой здесь был бы зверинец без их участия. Это единственный случай за всё время пребывания в стране, когда я искренне обрадовался полицейскому, и его незначительное содействие так поддержало меня.

Поднявшись по ступенькам, я вышел на улицу и сразу увидел автобусную остановку, на которой, подобно островку, кучковались несколько белых человек с дорожными сумками. Я, не раздумывая, влился в их кружок, и, расслабившись, стал ожидать автобуса.

Насколько я мог определить, некоторые белые пассажиры общественного транспорта были европейцами. Это заметно по тому, как они наблюдали за всем происходящим вокруг. А вокруг нас, на этой же остановке ожидали автобуса и местные жители, только здесь уже были и обычные чёрные обыватели, не только ярко выраженные бродяги.

Вскоре подошёл автобус. Маршрут от станции метро до аэропорта был бесплатным, то есть плата за проезд в метро включала в себя и эту транспортную услугу.

Автобус достаточно плотно заполнился, в большинстве это были местные жители, следующие не в аэропорт. Автобусный маршрут проходил через какой-то окраинный жилой район с многоэтажными жилыми домами и пустырями между кварталами. На остановках пассажиры больше выходили, и скоро в автобусе остались одни туристы. На территорию аэропорта автобус привёз всего несколько пассажиров.

Автобус объезжал аэропорт и делал остановки у отдельных секторов, обозначенных названиями авиакомпаний. Я спросил у водителя о Finnair, и тот обещал просигналить мне, когда доберется.

Нужный сектор я и сам заметил, ибо эта авиакомпания достаточно броско отметила своё расположение в аэропорту. Я и ещё несколько пассажиров сошли на этой остановке и направились к зданию аэровокзала.

Указатели привели меня на второй этаж. Там я нашёл места регистраций, но мой рейс пока не упоминался, у меня оставалось ещё несколько часов. Я взял возок для багажа и освободил себя от сумки. Прошёлся по вокзальному пространству, огляделся и выбрал себе место за столиком кафе. Людей в это время было совсем мало. Теперь, я оказался один среди работников аэропорта и одиноких пассажиров. Но это была совершенно иная атмосфера, в сравнении с той, - в полуосвещённом подземелье сабвэе.

Кафе ещё не начало работать, но я присел за крайний столик. Просто сидеть я не мог: сначала подумал позвонить кому-нибудь. Перебрал всех, но не остановился ни на одном телефонном собеседнике. Достал радио. Рассеянно проверил эфир, и остановился на радиостанции Classic Jazz. Длинная, сонная композиция Колтрэйна проникла через наушники в душу и положительно успокоила меня. Затем, я решил написать кому-нибудь письмо. Это лучшее, что я смог придумать в условиях возникшего многочасового ожидания рейса и в состоянии остаточного стресса. Хотя, можно было бы додуматься до сдачи билета и возвращения. А можно было оставить сумку на хранение, а самому, теперь уже налегке, покататься в метро, так как в будущем мне не скоро такая возможность представится. Времени для экспериментов хватало.

Но ничего подобного я не сделал. Достал бумагу и стал строчить письмо кому-нибудь. Скоро меня отвлекли сильным запахом кофе, я отреагировал. Далее продолжал своё дело, стимулируя себя чистым колумбийским. Какое-то время я был единственным клиентом кафе. Часок спустя, в зале стало поживее, у некоторых стоек начались регистрации на рейсы, людей прибавилось.

К тому времени, когда на информационном табло появилось упоминание о моём рейсе, я исписал уже несколько листов, и всё это едва можно было упаковать в стандартный почтовый конверт. Я адресовал эту писанину Вовочке, надеясь, что подобная весточка скрасит его ресторанное бытие и личную жизнь вообще. Здесь же был и почтовый ящик, куда я забросил свою бутылку с посланием.

Как только объявили о начале регистрации на мой рейс, я занялся этим. Меня больше интересовали процедуры паспортного и таможенного контроля. Надеялся, что чиновников не очень рассердит тот факт, что, вместо шести отпущенных мне месяцев, я пробыл здесь шестнадцать и везу с собой в штанах какую-то сумму их денег.

Когда я прибыл на паспортный контроль, там ещё не было ни одного пассажира. Служащий, пожилой мужчина попросил меня предъявить паспорт. Я вручил ему таковой. Прикреплённую к странице с визой карточку въезда-выезда, в которой указывалась дата моего прибытия и рекомендуемого отбытия, я давно отстегнул и держал отдельно от паспорта.

Изучив мой документ, служащий обратился ко мне с вопросом.

- У вас имеется зелёная карта?

- Нет.

- Тогда должна быть карточка…

- Эта? - показал я контрольную карточку прибытия.

- Точно! - Мужчина взял её и, не задавая больше вопросов, уткнулся в свой компьютер.

Отметив факт моего выезда из их страны, он вернул мне паспорт и доброжелательно пожелал счастливого отлета. Карточку въезда-выезда он оставил у себя.

Таможенной декларации мне никто не вручил и я никого не спрашивал об этом. На следующем контрольном пункте меня прозвонили на металл, взвесили сумку и отправили её в багажный отсек. Сам я оказался в зоне, из которой вернуться в Бруклин с моим советским паспортом было уже непросто. Указатели направляли только к месту посадки. Времени до отлета ещё оставалось немало, но пространство уже значительно сократилось.

Оставшееся время я мог наблюдать, как прибывают к месту посадки мои попутчики. В большинстве это были финны и американцы, наших - лишь считанные пассажиры.

Далее всё происходило согласно расписанию. Нас провели на самолет, все расселись по местам, о чём-то объявили и двигатели загудели.

Дело сделано, полёт над гнездом кукушки окончен, - подумал я и пристегнулся ремнём.

Последнее, что я увидел в иллюминатор, пока самолет делал вираж над окраинами, это вид Квинса и Бруклина с верху.

В Хельсинки прилетели среди дня. В зале аэропорта было многолюдно и суетно. Рейс на Киев, на который у меня был билет, предполагался через часок. Я нашёл место регистрации на этот рейс, но решил не торопиться. Побродил по залу вокзала, понаблюдал вокруг.

Здесь было много всяких магазинчиков, торгующих сувенирами и прочими мелочами; кафе, бары. Цены в финских марках ничего мне не говорили. Всё внешне выглядело изящней, чем в Америке, но масштабы помельче. Даже в основном зале было тесновато.

На мой рейс уже шла регистрация, я тоже подошёл туда и стал в очередь.

Когда нас повели на самолет, то оказалось, что пассажиров совсем немного. Насколько я мог определить, все они были моими соотечественниками.

До Киева летели в полупустом самолете часа два-три.

Сквозь шум двигателей доносились обрывки разговоров на украинском и русском языке. Как я понял, какая-то делегация возвращалась домой. Украинские государственные деятели энергично обсуждали какие-то державные проблемы. Внешне все они выглядели очень важно. В этом самолёте я почувствовал себя не в своей тарелке. Пока летел, перечитал какую-то украинскую газетку, попавшуюся мне. Из неё узнал, что в Украине народ избрал нового президента. Для меня это была новость. Из этой же газеты я узнал, что вместо бывшего компартийного бонзы масштаба ЦК компартии Украины, народ выбрал функционера-парторга, который, как они надеялись, поближе к народу. Этот обещал восстановить, и в дальнейшем развивать экономические и гуманитарные связи с Россией, предоставить русскому языку в Украине статус второго государственного, а также, возможность двойного украинско-российского гражданства. Стелил хорошо…

В Киеве, пока самолёт выруливал, я увидел проезжающий по бетонной дорожке служебный “Москвич 412”. Там “Москвичей” я не встречал.

К трапу подкатил обычный автобус для перевозки пассажиров и какой-то новенький микроавтобус. Из микроавтобуса, обозначенного как VIP, то бишь, для Очень Важных Персон, выскочили двое парней комсомольской внешности и с серьёзными лицами развернули плакат с надписью “Г-жа Градэнко”. Я подумал, что они встречают кого-то из делегации. Однако, когда все пассажиры сошли по трапу на землю, к этим холуям в костюмах, кокетливо подошла молодая особа с внешностью профессиональной проститутки средних тарифов.

Встречающие парни, пригласили госпожу Градэнко в автобус, по-киношному хлопнули дверцами и не в меру энергично отъехали. Сценка показалась мне комично-нелепой.

Аэропорт Борисполь реконструировали. Группа пассажиров из нашего самолета подошла к пункту паспортного контроля, образовалось подобие очереди. Я оказался в середине. Пока проходили эти процедуры, я невольно мог слышать важные разговоры державных дiячей. Госпожа Градэнко стояла в этой же очереди, чуть впереди меня.

Таможенные декларации мы заполнили ещё в самолете, и мне пришлось честно указать ввозимую сумму. Декларацию госпожи Градэнко украинский чиновник забраковал и потребовал заполнить её должным образом. Она отступила в сторонку и, кокетливо выпендриваясь, делала ему одолжение.

Когда дошла моя очередь, дядька-контролёр выяснил: откуда я прибыл в Украину и как долго я там пробыл. Я почувствовал, как стоящие за мной государственные деятели приостановили обсуждение важных вопросов и приобщились к моему допросу в качестве любопытных наблюдателей.

- В качестве кого вы пребывали почти 17 месяцев в США? - серьёзным тоном спросил меня служивый, прибавив моему сроку почти месяц.

Я оказался неготовым к такому допросу и замешкался с ответом.

- Член экипажа судна, служебная командировка, учёба?.. - нетерпеливо подсказывал он мне.

- Как турист, - честно ответил я.

- Полтора года как турист? - доставал он.

- Турист-гость, - неуверенно поправил я.

- Хорошо, - с некоторым сомнением согласился дядька, - давайте вашу декларацию.

Я подал. Он приготовился по-быстрому оформить её, но, ознакомившись с содержанием, снова посмотрел на меня повнимательней.

- Одиннадцать тысяч сто семьдесят долларов? - неуместно громко и излишне внятно переспросил он меня.

- Там же всё указано, - с досадой ответил я, и услышал за спиной шепот удивления или возмущения моим поведением.  - Приехал! - подумал я.

- Пожалуйста, предъявите указанную сумму, - официально-вежливо приказал чиновник.

Очередь за мной притихла, те, кто стоял поближе, заняли позиции удобные для наблюдения за происходящим. Реакция взрослых, внешне важных мужей в костюмах показалась мне злорадно-любопытной. Мне очень не хотелось выворачивать перед ними свои карманы.

- Прямо здесь? - спросил я служивого.

- Если вам для этого нужно отдельное помещение, тогда следуйте за мной.

Уходя, я расслышал вслед возмущённые замечания своих попутчиков о том, что из-за какого-то туриста, приходится стоять, ждать.

В служебном помещении, куда меня привели, сидел и кушал свой обед молодой парень в форме таможенного работника.

- Показывай, - торопливо скомандовал дядька.

Я послушно выложил на стол запечатанные банковские пачки, предполагая, что он сейчас начнёт тщательно пересчитывать их.

Однако, дядька профессионально быстро исследовал банковские упаковки, убедился в правильности указанной мною суммы. Сделал свои отметки в декларации и вполне дружелюбно пожелал мне всего доброго. Покидая меня, он рекомендовал сохранить декларацию, которая может понадобиться, как документ, объясняющий происхождение этих денег.

Я раскладывал свою карманную ношу по местам, уповая на то, что меня встречает мой товарищ.

- У Амеріці працював? - поинтересовался молодой служивый.

- Працював, - ответил я.

- Ну як там? - продолжал он.

- Жить можно, только работать надо…

- Вотож! - кратко и мудро прокомментировал он.

Я вышел из служебной комнаты в зал аэровокзала. Шагая обратно к контрольному пункту, чтобы забрать свою сумку, я определился, где выход из контрольной зоны вокзала. Подбирая сумку, я заметил, как оставшиеся в очереди попутчики посмотрели на меня, вернее на мои штаны.

Выйдя за двери на свободную территорию, я попал в цепкие объятия назойливых таксистов. Среди них появился мой спаситель Володя, с которым я вчера договаривался о встрече. Он уверенно подхватил меня под руку, дав понять водилам, что сам позаботится об этом пассажире. Тут же ко мне подошёл ещё один мой приятель с каким-то незнакомым мне товарищем. Мы поприветствовали друг друга. Оказалось, его подрядила встретить меня моя матушка.

Виктор и Вася приехали в аэропорт своей машиной, а Володя автобусом, так что мы все гармонично вписались в “Жигулёнок” и поехали в город. По дороге решили ехать к Володе на Подол.

Погода в Киеве стояла такая же солнечная и теплая. Ребята спрашивали меня: как там? Я обещал им всё рассказать… Или написать. На мой вопрос, как здесь? - Они конкретно отвечали, что здесь беспросветная жопа! И обещали мне, что скоро я всё и сам узнаю и, особенно, почувствую.

Приехали к Володе. Он пригласил нас на кухню. Появилась бутылка коньяка, мне задавали вопросы, я отвечал.

Закончив с бутылкой, Виктор и Василий распрощались с нами и уехали, а мы с Володей остались. Посовещавшись с ним, я решил сегодня же поездом ехать далее. Пока мы с Володиной женой обсуждали недавние президентские выборы, он привёз мне билет на сегодняшний поезд. Все складывалось хорошо, только на душе всё ещё было как-то неспокойно.

На железнодорожный вокзал мы поехали с Володей. Я заметил, что на улицах и в метро многие одеты в спортивные костюмы. Подумал про себя, что в Бруклине можно встретить людей в строгих костюмах и кроссовках, а здесь, наоборот - блестящие синтетические спортивные костюмы и туфли. Негров вообще не было, а это симптом неблагополучия. Транспорта на улицах было не больше чем в Бруклине, но загазованность и пыль ощущались гораздо сильнее.

На самом железнодорожном вокзале и вокруг него атмосфера была особая. Хаотичное людское движение сочетало в себе шумную торговлю, нелегальный обмен и множество прочих услуг. Везде громко звучали лихие лагерные песни, так торговали аудиокассетами. Многие люди озабоченно перемещались с колясками, гружёнными огромными торбами. Эти возки, в честь первого президента, называли “кравчучками”. (Леонид Кравчук). Обстановка на вокзале внешне соответствовала военному периоду. Глядя на всё это, можно было подумать, что в стране идет затяжная гражданская война, и поэтому, на вокзале полно людей, потерявших жильё и средства существования. Взаиморасчеты велись посредством всё тех же временных купонов, и счёт шёл уже на миллионы.

Однако, поезд подали вовремя и я занял своё место в так называемом СВ вагоне. Купе предполагало два спальных места. Я оставил там сумку и вышел на перрон. Мы постояли ещё несколько минут и распрощались. Володя поехал домой, я вернулся в вагон.

Скоро появился и мой сосед по купе. Это был представительного вида мужчина. Ехал он не один; его попутчики, ему подобные товарищи, расположились в двух соседних купе.

Он оставил свои вещи и ушёл к ним. Оставшись один, я огляделся. В купе оказалось нечто подобное умывальнику, я приподнял крышку, в нос ударил концентрированный запах аммиака. Украинский кокаин! Тоже взбадривает, мелькнула мысль, и я бросил крышку, прикрыв зловонный источник.

Приоткрыл окно и вышел из купе. Руки были грязные, хотя я не пробыл в вагоне и десяти минут, на всём здесь был слой пыли и грязи.

Когда выехали за город, по многочисленным просьбам пассажиров, проводник неохотно открыла туалет. Подождав немного в прокуренном тамбуре, я тоже посетил санузел. Там я помыл руки и окончательно осознал факт своего возвращения на родину. Хорошо в краю родном… Соотечественники нетерпеливо дергали за ручку двери, напоминая мне, что я здесь не один, нас 52 миллиона! (когда-то было.)

Я стоял у окна и созерцал виды. Из приоткрытого соседнего купе слышались шумные сборы ужина. Мужчины выкладывали, что Бог послал, и базарили о своих мужских и бизнесовых справах.

Несколько позже, усугубив алкоголем, они заговорили громче. Их беседу мог слышать весь вагон.

Я не догадался запастись газетами и ещё не слышал ни единой украинской радио или телепрограммы, поэтому о происходящем в стране невольно судил из услышанного в вагоне и увиденного за окном.

Мои соседи, судя по их костюмам и разговорам, были жутко деловыми товарищами. Их речь представляла собой любопытный современный замес, сочетающий в себе лексику человека, занимающего административно-распорядительную должность, но в прошлом, отмотавшего немалый срок в местах лишения свободы. Американские слова “бизнес” “бартер” и “бакс”, здесь употреблялись гораздо чаще, чем в Америке. Я понял; эти украинские господа были “круто” заняты “тусовками”, “сходками”, “перетёрками” и “разборками”. Серьёзно озабоченными качеством своих “прикидов” и «тачек”. Глаголы “кинуть”, “поиметь” и “опустить”, применялись во всех смыслах и склонениях. Последний американский делец, с которым мне приходилось беседовать в конторе Ace Record, вспомнился, как воспитанный еврейский мальчик.

На остановках вагон оказывался в окружении торгующих людей. Торговлей промышляли люди, от детского до пенсионного возраста, и делали они это крикливо и назойливо.

Скоро я почувствовал неприятные ощущения расстройства желудка. Отыскав в сумке всякие салфетки и бумагу для писем, я поторопился к туалету. Это место оказалось занятым. Я терпеливо ждал, напоминая о себе робкими постукиваниями в дверь запертого туалета. Наконец, до меня дошло, что там никого нет, а туалет просто закрыт, на всякий санитарный случай.

Моя просьба вызвала у проводницы лёгкое профессиональное раздражение, но мне не отказали.

Свою первую ночь на территории Украины я разделил между страшным вагонным туалетом и купе. Уснуть мне не удавалось, я был далёк от сна. На каждой станции, где мы останавливались, один из деловых мужиков из соседнего купе высовывался в открытое окно и пьяно орал: Вареників з вишнямі хочу! На его шумную просьбу к окошку сбегались бабульки и предлагали ему вареники с картошкой, творогом и прочими начинками. А тот продолжал радостно кричать своё: Вареників з вишнямі хочу!

Пьяных приятелей это забавляло, и они ржали как кони. А тёти и бабушки, перебивая друг дружку, серьёзно объясняли этому типу, что в сентябре вишни нет, зато есть горячие… Они искренне хотели угодить этому типу, и заработать копеечку.

Меня регулярно донимали острые приступы, и я снова бежал к туалету. Проводник уже знала меня, как больного извращенца и снисходительно позволяла мне пользоваться туалетом. Я уединялся в ужасной зловонной кабинке и всё острее и глубже осознавал своё возвращение. Чувства удовлетворения от совершенной мною экспедиции за океан и благополучного возвращения домой я не испытывал. Каких-то признаков патриотизма, после длительного пребывания на чужбине, тоже пока не возникало, скорее, наоборот.

В туалете появились грубо использованные украинские купонно-денежные знаки тысячного достоинства. Кто-то, непатриотично, зато весьма практично, применил их. Реального достоинства этих тысячных купюрок я ещё не осознавал, но теперь уже знал, где они могут быть пригодны. Я начинал осваивать жизнь на родине. Мои часы показывали ещё то, уже далёкое время. Желудок продолжал нещадно терзать меня. Я неустойчиво сидел на корточках над унитазом со спущенными драгоценными штанами и лихорадочно думал себе: “O my God you must be sleeping, wake up it’s much too late…” Господи, ты должно быть спишь. Проснись же, уже слишком поздно. То бишь, господи, неужели это и есть моя вечная поза в моей, формально родной, стране?!

А поезд вез меня, потерянного во времени и пространстве, куда-то на Юг. Периодически доносилась всё та же шутка разгулявшегося украинского бизнесмена о варэныках. Это звучало, как национальный симптом. Мысленно, как доктор, я прописал ему вареников с пластилином, а себе - с кокаином.

“O my God, please take this space between us and fill it up some way…”О Господи, пожалуйста, одолей расстояние между нами и заполни его как-нибудь…

То бишь, я люблю тебя, Жизнь! И надеюсь, что это взаимно…

 

Конец истории.

 

1995  - 1998

Новая Каховка, Одесса.

 

P.S. Надеюсь, что эта история дала ответы на чьи-то вопросы.

А кому-то позволила почувствовать себя праведником и умником, сравнивая себя с неуклюжим героем-туристом.

О дальнейшей судьбе Вовы, оставшегося на островах Флориды, можно узнать из рассказа «Возвращение блудного сына».

 

С уважением –

Сергей Иванов

serheo@list.ru

 

 

 

 

© Copyright: Сергей Иванов, 2011

Регистрационный номер №0001898

от 8 декабря 2011

[Скрыть] Регистрационный номер 0001898 выдан для произведения:

10

Воскресный сабвэй. Аэропорт JFK. Хельсинки. Киев. Украинская железная дорога.

 

На следующее утро, в воскресенье, когда нормальное человеческое большинство отсыпалось, мои соседи собирались на работу. Признак того, что их работодатели - евреи-ортодоксы. Отгуляли шабашную субботу, и начали рабочую неделю с воскресенья, игнорируя христианские традиции.

У меня всё было собрано; ключ от квартиры я сдал им ещё вчера. Мы вышли из дома в начале восьмого утра. У меня до отлёта оставалось уйма времени, и брать такси я не счёл нужным. Мы почти молча прошли с Сашей до ближайшей станции сабвэя Avenue P и вместе поехали поездом F. На какой-то остановке он сошёл, а я продолжил свой путь далее до Hoyt St, ближайшей станции, где проходят поезда А и С, следующие в сторону аэропорта.

В это раннее воскресное время пассажиров было совсем мало, а когда я сошёл на замызганной подземной станции Hoyt St, то оказался там и вовсе один. *“In case of emergency. Go to the token-booth. Token-booth clerks have phones to connect emergency medical services the police.”

*В экстренных случаях, идите к билетному киоску. Клерк имеет телефон и обеспечит связь со скорой помощью и полицией.

Спустя несколько минут, до меня окончательно дошло, что сегодня воскресенье и в это время определённые маршруты поездов, чтобы не гонять их попусту, ходят с большими интервалами.

Я стоял со своей сумкой, выдающей меня, как человека, собравшегося в путь-дорогу и, нетерпеливо ожидал поезда. Вокруг - ни единой души. Обшарпанная станция с несмываемыми следами чёрных обитателей освещалась неярким неоновым светом. Телефона-автомата не было, да и карманную мелочь я оставил дома. Мои карманы слегка отвисали, но внешне это не было заметно. Место идеальное для встречи и проводов заблудившегося туриста. Невольно припомнилась история Саши из Ленинграда. Я выбрал один из выходов на улицу, предполагая там возможное присутствие сонного работника метро, и приблизился к выходу. С обременительной сумкой (музобоз с компакт дисками) я уже мысленно расстался, если ситуация того потребует. А пока я упорно поджидал поезда.

Простоял минут 30-40 в этом безлюдном подземелье. Безоружный, без связи с внешним миром и одиннадцатью тысячами в кармах брюк. За это время я мысленно отметил присущее мне свойство влипать в экстремально дурацкие ситуации, последствия которых трудно и жутко предсказуемы. Я вспомнил о мудром совете местных жителей, иметь при себе несколько долларов для грабителей, если уж собрался побывать в местах возможного нападения. Я не собирался сегодня посещать такие места, но мелкие деньги под рукой у меня были, и это единственный аргумент, которым я располагал в своём уязвимом положении под землей.

Наконец, появился нужный мне поезд. Я вполне искренне помолился, чтобы он сделал здесь остановку, ибо расписание в определенное время и дни предполагает и пропуск некоторых станций. Мои молитвы совпали с расписанием поезда, и я радостно впрыгнул в вагон.

Ситуация в вагоне мало чем отличалась от станции. Здесь дремал единственный чёрный пассажир, который не обратил на меня внимание. Я занял место у стоп-крана и стал отсчитывать остановки. Ехать предстояло долго. В этом направлении я никогда не ездил и теперь отмечал по станциям, что районы эти преимущественно заселены чёрной братией. На последующих остановках в вагон стали заходить пассажиры, по мере их прибавления, я оказывался в окружении чёрных бродяг, по виду которых можно было предположить, что они ночевали на станциях метро. Некоторые были ещё сонными и не обращали на меня никакого внимания, а некоторые откровенно поглядывали на меня и мою сумку, как на некое недоразумение, провоцирующее их. Я сидел на своем месте, внешне не проявляя каких-либо признаков беспокойства и с надеждой ожидал, что на следующей остановке в наш вагон подсядут пассажиры и поприличней. Однако, контингент не менялся. В раннее воскресное время на этом маршруте катались только чёрные бродяги. Не будь я обременён материальной ответственностью, в обычных туристических условиях такая поездка мне показалась бы даже интересной, ибо я впервые ехал этим бесконечным афроамериканским маршрутом, и для меня это оказалась совершенно неизвестная сторона Бруклина. Станции сабвэя были отмечены колоритными следами обитателей, каждая остановка подобно иллюстрированной странице, показывала мне подземный мир черного Бруклина. Пролистав два десятка остановок, я так и остался единственным, случайным, белым пассажиром. Кроме чувства дискомфорта, временами граничащего с паническим страхом, я ещё раз познакомился с африканским наследием в Америке, и лишний раз убедился, насколько это другой мир.

Все эти люди, лежащие, сидящие, бродящие по станциям и вагонам, говорящие на каком-то своём языке, сами того не осознавая, представляли свой мир, культуру, мораль, ценности. Я со своими трудовыми сбережениями, билетом на самолет и планами на смутное украинское будущее, чувствовал себя в их окружении неким пришельцем с другой планеты.

Со стороны я наблюдал этот мир, отсчитывал остановки, желая поскорее вырваться на безопасную поверхность и добраться до своего финского самолёта. И в то же время, я осознавал, что убегаю хотя и от чужого и опасного, но любопытного и непознанного, о чём, возможно, буду вспоминать ещё много раз.

Наконец, моя остановка Howard Beach - JFK Airoport. Слово Бич в названии этой остановки было очень уместно. Здесь оказалось некое паломничество бичей, и по-прежнему, - ни единого белого человека. Выйдя на платформу, я попал в их активное окружение. Задержись я здесь на несколько минут - мне неизбежно уделили бы внимание.

Мне нужен был маршрутный автобус шаттл, курсирующий от этой остановки метро до аэропорта. Выход из подземки был не один, и я не имел понятия, который из них мне нужен. Огляделся в поисках указателей и заметил двух полицейских. Таких же чёрных, как и всё здесь, только в форме и при полной амуниции. Они были заняты тем, что ходили вдоль платформы и с помощью дубинок будили спящих на скамейках собратьев. На их команды подниматься и выметаться из станции обитатели реагировали вяло и недовольно. Полицейские нервно покрикивали на особенно упёртых, и слегка применяли дубинки.

Я направился к одному из них. Это был огромный увалень метра два ростом и центнера полтора весом. Вокруг его необъятной талии на поясе располагался полный арсенал воспитательных средств: кобура с пистолетом, наручники, подсумок с запасными обоймами, рация и прочая дребедень. В данный момент он пользовался дубинкой, постукивая ею по скамейкам, беспокоя залежавшихся бродяг.

Приблизившись к нему сзади, я вежливо окликнул его, как меня когда-то учили.

- Excuse me, Sir!

В ответ на мое робкое обращение, тот излишне резко повернулся назад и красноречивым жестом руки дал мне понять, чтобы я оставался на месте. Я поспешил внести ясность в свои намерения по отношению к нему, и выплеснул свой вопрос:

- Сэр, как мне пройти к автобусу на аэропорт JFK?

Тот обмяк, и лениво указал мне своей дубинкой направление к выходу. Я искренне поблагодарил его и поспешил к указанному выходу.

Присутствие на этой станции двух полицейских было уместным. Нетрудно представить, какой здесь был бы зверинец без их участия. Это единственный случай за всё время пребывания в стране, когда я искренне обрадовался полицейскому, и его незначительное содействие так поддержало меня.

Поднявшись по ступенькам, я вышел на улицу и сразу увидел автобусную остановку, на которой, подобно островку, кучковались несколько белых человек с дорожными сумками. Я, не раздумывая, влился в их кружок, и, расслабившись, стал ожидать автобуса.

Насколько я мог определить, некоторые белые пассажиры общественного транспорта были европейцами. Это заметно по тому, как они наблюдали за всем происходящим вокруг. А вокруг нас, на этой же остановке ожидали автобуса и местные жители, только здесь уже были и обычные чёрные обыватели, не только ярко выраженные бродяги.

Вскоре подошёл автобус. Маршрут от станции метро до аэропорта был бесплатным, то есть плата за проезд в метро включала в себя и эту транспортную услугу.

Автобус достаточно плотно заполнился, в большинстве это были местные жители, следующие не в аэропорт. Автобусный маршрут проходил через какой-то окраинный жилой район с многоэтажными жилыми домами и пустырями между кварталами. На остановках пассажиры больше выходили, и скоро в автобусе остались одни туристы. На территорию аэропорта автобус привёз всего несколько пассажиров.

Автобус объезжал аэропорт и делал остановки у отдельных секторов, обозначенных названиями авиакомпаний. Я спросил у водителя о Finnair, и тот обещал просигналить мне, когда доберется.

Нужный сектор я и сам заметил, ибо эта авиакомпания достаточно броско отметила своё расположение в аэропорту. Я и ещё несколько пассажиров сошли на этой остановке и направились к зданию аэровокзала.

Указатели привели меня на второй этаж. Там я нашёл места регистраций, но мой рейс пока не упоминался, у меня оставалось ещё несколько часов. Я взял возок для багажа и освободил себя от сумки. Прошёлся по вокзальному пространству, огляделся и выбрал себе место за столиком кафе. Людей в это время было совсем мало. Теперь, я оказался один среди работников аэропорта и одиноких пассажиров. Но это была совершенно иная атмосфера, в сравнении с той, - в полуосвещённом подземелье сабвэе.

Кафе ещё не начало работать, но я присел за крайний столик. Просто сидеть я не мог: сначала подумал позвонить кому-нибудь. Перебрал всех, но не остановился ни на одном телефонном собеседнике. Достал радио. Рассеянно проверил эфир, и остановился на радиостанции Classic Jazz. Длинная, сонная композиция Колтрэйна проникла через наушники в душу и положительно успокоила меня. Затем, я решил написать кому-нибудь письмо. Это лучшее, что я смог придумать в условиях возникшего многочасового ожидания рейса и в состоянии остаточного стресса. Хотя, можно было бы додуматься до сдачи билета и возвращения. А можно было оставить сумку на хранение, а самому, теперь уже налегке, покататься в метро, так как в будущем мне не скоро такая возможность представится. Времени для экспериментов хватало.

Но ничего подобного я не сделал. Достал бумагу и стал строчить письмо кому-нибудь. Скоро меня отвлекли сильным запахом кофе, я отреагировал. Далее продолжал своё дело, стимулируя себя чистым колумбийским. Какое-то время я был единственным клиентом кафе. Часок спустя, в зале стало поживее, у некоторых стоек начались регистрации на рейсы, людей прибавилось.

К тому времени, когда на информационном табло появилось упоминание о моём рейсе, я исписал уже несколько листов, и всё это едва можно было упаковать в стандартный почтовый конверт. Я адресовал эту писанину Вовочке, надеясь, что подобная весточка скрасит его ресторанное бытие и личную жизнь вообще. Здесь же был и почтовый ящик, куда я забросил свою бутылку с посланием.

Как только объявили о начале регистрации на мой рейс, я занялся этим. Меня больше интересовали процедуры паспортного и таможенного контроля. Надеялся, что чиновников не очень рассердит тот факт, что, вместо шести отпущенных мне месяцев, я пробыл здесь шестнадцать и везу с собой в штанах какую-то сумму их денег.

Когда я прибыл на паспортный контроль, там ещё не было ни одного пассажира. Служащий, пожилой мужчина попросил меня предъявить паспорт. Я вручил ему таковой. Прикреплённую к странице с визой карточку въезда-выезда, в которой указывалась дата моего прибытия и рекомендуемого отбытия, я давно отстегнул и держал отдельно от паспорта.

Изучив мой документ, служащий обратился ко мне с вопросом.

- У вас имеется зелёная карта?

- Нет.

- Тогда должна быть карточка…

- Эта? - показал я контрольную карточку прибытия.

- Точно! - Мужчина взял её и, не задавая больше вопросов, уткнулся в свой компьютер.

Отметив факт моего выезда из их страны, он вернул мне паспорт и доброжелательно пожелал счастливого отлета. Карточку въезда-выезда он оставил у себя.

Таможенной декларации мне никто не вручил и я никого не спрашивал об этом. На следующем контрольном пункте меня прозвонили на металл, взвесили сумку и отправили её в багажный отсек. Сам я оказался в зоне, из которой вернуться в Бруклин с моим советским паспортом было уже непросто. Указатели направляли только к месту посадки. Времени до отлета ещё оставалось немало, но пространство уже значительно сократилось.

Оставшееся время я мог наблюдать, как прибывают к месту посадки мои попутчики. В большинстве это были финны и американцы, наших - лишь считанные пассажиры.

Далее всё происходило согласно расписанию. Нас провели на самолет, все расселись по местам, о чём-то объявили и двигатели загудели.

Дело сделано, полёт над гнездом кукушки окончен, - подумал я и пристегнулся ремнём.

Последнее, что я увидел в иллюминатор, пока самолет делал вираж над окраинами, это вид Квинса и Бруклина с верху.

В Хельсинки прилетели среди дня. В зале аэропорта было многолюдно и суетно. Рейс на Киев, на который у меня был билет, предполагался через часок. Я нашёл место регистрации на этот рейс, но решил не торопиться. Побродил по залу вокзала, понаблюдал вокруг.

Здесь было много всяких магазинчиков, торгующих сувенирами и прочими мелочами; кафе, бары. Цены в финских марках ничего мне не говорили. Всё внешне выглядело изящней, чем в Америке, но масштабы помельче. Даже в основном зале было тесновато.

На мой рейс уже шла регистрация, я тоже подошёл туда и стал в очередь.

Когда нас повели на самолет, то оказалось, что пассажиров совсем немного. Насколько я мог определить, все они были моими соотечественниками.

До Киева летели в полупустом самолете часа два-три.

Сквозь шум двигателей доносились обрывки разговоров на украинском и русском языке. Как я понял, какая-то делегация возвращалась домой. Украинские государственные деятели энергично обсуждали какие-то державные проблемы. Внешне все они выглядели очень важно. В этом самолёте я почувствовал себя не в своей тарелке. Пока летел, перечитал какую-то украинскую газетку, попавшуюся мне. Из неё узнал, что в Украине народ избрал нового президента. Для меня это была новость. Из этой же газеты я узнал, что вместо бывшего компартийного бонзы масштаба ЦК компартии Украины, народ выбрал функционера-парторга, который, как они надеялись, поближе к народу. Этот обещал восстановить, и в дальнейшем развивать экономические и гуманитарные связи с Россией, предоставить русскому языку в Украине статус второго государственного, а также, возможность двойного украинско-российского гражданства. Стелил хорошо…

В Киеве, пока самолёт выруливал, я увидел проезжающий по бетонной дорожке служебный “Москвич 412”. Там “Москвичей” я не встречал.

К трапу подкатил обычный автобус для перевозки пассажиров и какой-то новенький микроавтобус. Из микроавтобуса, обозначенного как VIP, то бишь, для Очень Важных Персон, выскочили двое парней комсомольской внешности и с серьёзными лицами развернули плакат с надписью “Г-жа Градэнко”. Я подумал, что они встречают кого-то из делегации. Однако, когда все пассажиры сошли по трапу на землю, к этим холуям в костюмах, кокетливо подошла молодая особа с внешностью профессиональной проститутки средних тарифов.

Встречающие парни, пригласили госпожу Градэнко в автобус, по-киношному хлопнули дверцами и не в меру энергично отъехали. Сценка показалась мне комично-нелепой.

Аэропорт Борисполь реконструировали. Группа пассажиров из нашего самолета подошла к пункту паспортного контроля, образовалось подобие очереди. Я оказался в середине. Пока проходили эти процедуры, я невольно мог слышать важные разговоры державных дiячей. Госпожа Градэнко стояла в этой же очереди, чуть впереди меня.

Таможенные декларации мы заполнили ещё в самолете, и мне пришлось честно указать ввозимую сумму. Декларацию госпожи Градэнко украинский чиновник забраковал и потребовал заполнить её должным образом. Она отступила в сторонку и, кокетливо выпендриваясь, делала ему одолжение.

Когда дошла моя очередь, дядька-контролёр выяснил: откуда я прибыл в Украину и как долго я там пробыл. Я почувствовал, как стоящие за мной государственные деятели приостановили обсуждение важных вопросов и приобщились к моему допросу в качестве любопытных наблюдателей.

- В качестве кого вы пребывали почти 17 месяцев в США? - серьёзным тоном спросил меня служивый, прибавив моему сроку почти месяц.

Я оказался неготовым к такому допросу и замешкался с ответом.

- Член экипажа судна, служебная командировка, учёба?.. - нетерпеливо подсказывал он мне.

- Как турист, - честно ответил я.

- Полтора года как турист? - доставал он.

- Турист-гость, - неуверенно поправил я.

- Хорошо, - с некоторым сомнением согласился дядька, - давайте вашу декларацию.

Я подал. Он приготовился по-быстрому оформить её, но, ознакомившись с содержанием, снова посмотрел на меня повнимательней.

- Одиннадцать тысяч сто семьдесят долларов? - неуместно громко и излишне внятно переспросил он меня.

- Там же всё указано, - с досадой ответил я, и услышал за спиной шепот удивления или возмущения моим поведением.  - Приехал! - подумал я.

- Пожалуйста, предъявите указанную сумму, - официально-вежливо приказал чиновник.

Очередь за мной притихла, те, кто стоял поближе, заняли позиции удобные для наблюдения за происходящим. Реакция взрослых, внешне важных мужей в костюмах показалась мне злорадно-любопытной. Мне очень не хотелось выворачивать перед ними свои карманы.

- Прямо здесь? - спросил я служивого.

- Если вам для этого нужно отдельное помещение, тогда следуйте за мной.

Уходя, я расслышал вслед возмущённые замечания своих попутчиков о том, что из-за какого-то туриста, приходится стоять, ждать.

В служебном помещении, куда меня привели, сидел и кушал свой обед молодой парень в форме таможенного работника.

- Показывай, - торопливо скомандовал дядька.

Я послушно выложил на стол запечатанные банковские пачки, предполагая, что он сейчас начнёт тщательно пересчитывать их.

Однако, дядька профессионально быстро исследовал банковские упаковки, убедился в правильности указанной мною суммы. Сделал свои отметки в декларации и вполне дружелюбно пожелал мне всего доброго. Покидая меня, он рекомендовал сохранить декларацию, которая может понадобиться, как документ, объясняющий происхождение этих денег.

Я раскладывал свою карманную ношу по местам, уповая на то, что меня встречает мой товарищ.

- У Амеріці працював? - поинтересовался молодой служивый.

- Працював, - ответил я.

- Ну як там? - продолжал он.

- Жить можно, только работать надо…

- Вотож! - кратко и мудро прокомментировал он.

Я вышел из служебной комнаты в зал аэровокзала. Шагая обратно к контрольному пункту, чтобы забрать свою сумку, я определился, где выход из контрольной зоны вокзала. Подбирая сумку, я заметил, как оставшиеся в очереди попутчики посмотрели на меня, вернее на мои штаны.

Выйдя за двери на свободную территорию, я попал в цепкие объятия назойливых таксистов. Среди них появился мой спаситель Володя, с которым я вчера договаривался о встрече. Он уверенно подхватил меня под руку, дав понять водилам, что сам позаботится об этом пассажире. Тут же ко мне подошёл ещё один мой приятель с каким-то незнакомым мне товарищем. Мы поприветствовали друг друга. Оказалось, его подрядила встретить меня моя матушка.

Виктор и Вася приехали в аэропорт своей машиной, а Володя автобусом, так что мы все гармонично вписались в “Жигулёнок” и поехали в город. По дороге решили ехать к Володе на Подол.

Погода в Киеве стояла такая же солнечная и теплая. Ребята спрашивали меня: как там? Я обещал им всё рассказать… Или написать. На мой вопрос, как здесь? - Они конкретно отвечали, что здесь беспросветная жопа! И обещали мне, что скоро я всё и сам узнаю и, особенно, почувствую.

Приехали к Володе. Он пригласил нас на кухню. Появилась бутылка коньяка, мне задавали вопросы, я отвечал.

Закончив с бутылкой, Виктор и Василий распрощались с нами и уехали, а мы с Володей остались. Посовещавшись с ним, я решил сегодня же поездом ехать далее. Пока мы с Володиной женой обсуждали недавние президентские выборы, он привёз мне билет на сегодняшний поезд. Все складывалось хорошо, только на душе всё ещё было как-то неспокойно.

На железнодорожный вокзал мы поехали с Володей. Я заметил, что на улицах и в метро многие одеты в спортивные костюмы. Подумал про себя, что в Бруклине можно встретить людей в строгих костюмах и кроссовках, а здесь, наоборот - блестящие синтетические спортивные костюмы и туфли. Негров вообще не было, а это симптом неблагополучия. Транспорта на улицах было не больше чем в Бруклине, но загазованность и пыль ощущались гораздо сильнее.

На самом железнодорожном вокзале и вокруг него атмосфера была особая. Хаотичное людское движение сочетало в себе шумную торговлю, нелегальный обмен и множество прочих услуг. Везде громко звучали лихие лагерные песни, так торговали аудиокассетами. Многие люди озабоченно перемещались с колясками, гружёнными огромными торбами. Эти возки, в честь первого президента, называли “кравчучками”. (Леонид Кравчук). Обстановка на вокзале внешне соответствовала военному периоду. Глядя на всё это, можно было подумать, что в стране идет затяжная гражданская война, и поэтому, на вокзале полно людей, потерявших жильё и средства существования. Взаиморасчеты велись посредством всё тех же временных купонов, и счёт шёл уже на миллионы.

Однако, поезд подали вовремя и я занял своё место в так называемом СВ вагоне. Купе предполагало два спальных места. Я оставил там сумку и вышел на перрон. Мы постояли ещё несколько минут и распрощались. Володя поехал домой, я вернулся в вагон.

Скоро появился и мой сосед по купе. Это был представительного вида мужчина. Ехал он не один; его попутчики, ему подобные товарищи, расположились в двух соседних купе.

Он оставил свои вещи и ушёл к ним. Оставшись один, я огляделся. В купе оказалось нечто подобное умывальнику, я приподнял крышку, в нос ударил концентрированный запах аммиака. Украинский кокаин! Тоже взбадривает, мелькнула мысль, и я бросил крышку, прикрыв зловонный источник.

Приоткрыл окно и вышел из купе. Руки были грязные, хотя я не пробыл в вагоне и десяти минут, на всём здесь был слой пыли и грязи.

Когда выехали за город, по многочисленным просьбам пассажиров, проводник неохотно открыла туалет. Подождав немного в прокуренном тамбуре, я тоже посетил санузел. Там я помыл руки и окончательно осознал факт своего возвращения на родину. Хорошо в краю родном… Соотечественники нетерпеливо дергали за ручку двери, напоминая мне, что я здесь не один, нас 52 миллиона! (когда-то было.)

Я стоял у окна и созерцал виды. Из приоткрытого соседнего купе слышались шумные сборы ужина. Мужчины выкладывали, что Бог послал, и базарили о своих мужских и бизнесовых справах.

Несколько позже, усугубив алкоголем, они заговорили громче. Их беседу мог слышать весь вагон.

Я не догадался запастись газетами и ещё не слышал ни единой украинской радио или телепрограммы, поэтому о происходящем в стране невольно судил из услышанного в вагоне и увиденного за окном.

Мои соседи, судя по их костюмам и разговорам, были жутко деловыми товарищами. Их речь представляла собой любопытный современный замес, сочетающий в себе лексику человека, занимающего административно-распорядительную должность, но в прошлом, отмотавшего немалый срок в местах лишения свободы. Американские слова “бизнес” “бартер” и “бакс”, здесь употреблялись гораздо чаще, чем в Америке. Я понял; эти украинские господа были “круто” заняты “тусовками”, “сходками”, “перетёрками” и “разборками”. Серьёзно озабоченными качеством своих “прикидов” и «тачек”. Глаголы “кинуть”, “поиметь” и “опустить”, применялись во всех смыслах и склонениях. Последний американский делец, с которым мне приходилось беседовать в конторе Ace Record, вспомнился, как воспитанный еврейский мальчик.

На остановках вагон оказывался в окружении торгующих людей. Торговлей промышляли люди, от детского до пенсионного возраста, и делали они это крикливо и назойливо.

Скоро я почувствовал неприятные ощущения расстройства желудка. Отыскав в сумке всякие салфетки и бумагу для писем, я поторопился к туалету. Это место оказалось занятым. Я терпеливо ждал, напоминая о себе робкими постукиваниями в дверь запертого туалета. Наконец, до меня дошло, что там никого нет, а туалет просто закрыт, на всякий санитарный случай.

Моя просьба вызвала у проводницы лёгкое профессиональное раздражение, но мне не отказали.

Свою первую ночь на территории Украины я разделил между страшным вагонным туалетом и купе. Уснуть мне не удавалось, я был далёк от сна. На каждой станции, где мы останавливались, один из деловых мужиков из соседнего купе высовывался в открытое окно и пьяно орал: Вареників з вишнямі хочу! На его шумную просьбу к окошку сбегались бабульки и предлагали ему вареники с картошкой, творогом и прочими начинками. А тот продолжал радостно кричать своё: Вареників з вишнямі хочу!

Пьяных приятелей это забавляло, и они ржали как кони. А тёти и бабушки, перебивая друг дружку, серьёзно объясняли этому типу, что в сентябре вишни нет, зато есть горячие… Они искренне хотели угодить этому типу, и заработать копеечку.

Меня регулярно донимали острые приступы, и я снова бежал к туалету. Проводник уже знала меня, как больного извращенца и снисходительно позволяла мне пользоваться туалетом. Я уединялся в ужасной зловонной кабинке и всё острее и глубже осознавал своё возвращение. Чувства удовлетворения от совершенной мною экспедиции за океан и благополучного возвращения домой я не испытывал. Каких-то признаков патриотизма, после длительного пребывания на чужбине, тоже пока не возникало, скорее, наоборот.

В туалете появились грубо использованные украинские купонно-денежные знаки тысячного достоинства. Кто-то, непатриотично, зато весьма практично, применил их. Реального достоинства этих тысячных купюрок я ещё не осознавал, но теперь уже знал, где они могут быть пригодны. Я начинал осваивать жизнь на родине. Мои часы показывали ещё то, уже далёкое время. Желудок продолжал нещадно терзать меня. Я неустойчиво сидел на корточках над унитазом со спущенными драгоценными штанами и лихорадочно думал себе: “O my God you must be sleeping, wake up it’s much too late…” Господи, ты должно быть спишь. Проснись же, уже слишком поздно. То бишь, господи, неужели это и есть моя вечная поза в моей, формально родной, стране?!

А поезд вез меня, потерянного во времени и пространстве, куда-то на Юг. Периодически доносилась всё та же шутка разгулявшегося украинского бизнесмена о варэныках. Это звучало, как национальный симптом. Мысленно, как доктор, я прописал ему вареников с пластилином, а себе - с кокаином.

“O my God, please take this space between us and fill it up some way…”О Господи, пожалуйста, одолей расстояние между нами и заполни его как-нибудь…

То бишь, я люблю тебя, Жизнь! И надеюсь, что это взаимно…

 

Конец истории.

 

1995  - 1998

Новая Каховка, Одесса.

 

P.S. Надеюсь, что эта история дала ответы на чьи-то вопросы.

А кому-то позволила почувствовать себя праведником и умником, сравнивая себя с неуклюжим героем-туристом.

О дальнейшей судьбе Вовы, оставшегося на островах Флориды, можно узнать из рассказа «Возвращение блудного сына».

 

С уважением –

Сергей Иванов

serheo@list.ru

 

 

 

 

Рейтинг: 0 501 просмотр
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
116
109
105
94
84
83
82
81
78
76
75
75
73
70
69
66
66
65
Кукла колдуна 9 июля 2017 (Demen Keaper)
58
57
57
55
53
51
51
51
51
45
43
38