ГлавнаяПрозаЖанровые произведенияУжасы → Компьютерная книга

Компьютерная книга

4 ноября 2012 - Олег Айдаров
article90061.jpg

- Как говорится у вас, у русских, чем богаты, тем и рады, - широко улыбнулся Джон, - К сожалению, более хороших условий для жизни и работы известного русского писателя мы предложить не в состоянии.

- Джон, - ответил Севастьянов, - вы просто не представляете, как я рад и более чем удовлетворен тем, что вы мне дали: эта ванная комната с бассейном, эта спальная с трех, нет, с четырехспальной кроватью, эта исполинская библиотека, записанная на дискеты… все, что я вижу на этой вилле и все чем я теперь обладаю, это фантастика! Но самое главное, это компьютер…

- Надеюсь, вы с ним разобрались, - мягко прервал писателя Джон.

- Не совсем, но даже то, что я узнал от вас и во время нашей совместной работы на нем, меня потрясло! – лицо Севастьянова светилось неподдельной радостью.

- Компьютер, это не только машина, это нечто большее, - глаза Джона вспыхнули и тут же погасли, - Попробуйте подружиться с ним, полюбите его всей душой, и вам откроется большее.

- Джон, я уже люблю его! – воскликнул писатель, - То, что я почувствовал, находясь в нем, я еще никогда в жизни не испытывал и, боюсь, не испытаю никогда.

Джон чуть заметно кивнул и дружески улыбнулся.

Оставшись один, Анатолий Михайлович Севастьянов поднялся в зеркальном лифте на второй этаж. Двери утонули в стенках, и Анатолий Михайлович ступил на ворсистый ковер. Не успел он дойти до дверей из красного дерева, как они мягко отворились: вышколенный морской пехотинец, вежливо улыбаясь, встал «смирно». К сожалению, кроме писателя и его американского друга Джона никто на всей вилле не понимал по-русски, а английский Севастьянов знал более чем недостаточно для дружеских бесед с охраной и прислугой.

Пройдя в центральный зал, Анатолий Михайлович остановился. Прямо перед ним стоял компьютер – мозг и жемчужина виллы. Машина, которой предстояло стать соавтором, другом, а, может быть, и чем-то большим для известного русского писателя. Как ни велик был зал, компьютер почти полностью занимал его. Полусфера приятного матово-голубого цвета не имела никаких антенн, лампочек, индикаторов или чего-нибудь еще, что делало бы его похожим на механизм. Гигантская пластиковая медуза или даже летающая тарелка. А я – пришелец, усмехнулся Севастьянов, - пришелец с планеты Россия. Я пришел сюда для того, чтобы написать Книгу книг.

Как бы все это было недосягаемо для двадцатилетнего Севастьянова, с первой же попытки поступившего в московский литинститут. Как бы это было самонадеянно для модного столичного писателя Севастьянова какой-нибудь год назад. Но именно в прошлом году Международный фонд культуры и философии, среди сотен и тысяч других, принял заявку и от Анатолия Михайловича. И вот он, прошедший десятки тестирований, медкомиссий, проверок всевозможными службами и спецслужбами, находится здесь, перед компьютером. Компьютеру, наверное, тоже досталось, усмехнулся писатель, - сколько инженерных умов отшлифовывали идею и принцип действия этого необыкновенного механизма, сколько испытаний и переиспытаний выдержал этот «НЛО». И вот они, шедшие к этому залу разными путями, где отсеивались, отбрасывались менее достойные, встретились здесь, на этой вилле. Один – мозг – для того, чтобы выдавать практически любую информацию, накопленную человечеством, другой – сердце способное согреть и оживить бездушные факты и сведения, облечь их в литературную форму, обогатить их своими чувствами, своими эмоциями, тем самым, что затронет такие струны душ читателей нынешнего и грядущих веков, которые может затронуть лишь человек.

Внезапно Анатолию Михайловичу показалось, что компьютер его тоже разглядывает. Не восторженно, а изучающее. Холодно, без эмоций. Четко просчитывая каждый микрон кожи, каждое подрагивание зрачков, каждый удар сердца. Голубой глаз без зрачка, покрывая собой десятки метров круглого зала, оценивал будущего партнера по простой схеме: годится – не годится, достоин – не достоин.

Писатель передернул плечами и, тряхнув головой, улыбнулся: вот она, писательская натура – не успел увидеть нечто неожиданное, как пошли образы, фантазии. Это лишь машина. Простая ма…

- Здравствуй, друг, - неожиданно для себя произнес Севастьянов и тепло, как ему показалось, улыбнулся голубому холму. Компьютер холодно отражал свет многочисленных люстр исполненных под старину.

- А зачем ты меня изучаешь? – спросил Анатолий Михайлович и, как бы извиняясь, добавил, - Ведь в тебе есть сведения обо всех людях. Значит, и обо мне тоже.

Какой-то холодок пробежал по спине писателя, когда он представил себе, что сейчас эта медуза заглотит его через овальный люк, и он будет там, внутри, абсолютно один. Ничего, ничего, подумал Анатолий Михайлович, это мне не по себе оттого, что сегодня первый день самостоятельной работы. Стоит только войти внутрь, начать работать, и все встанет на свои места.

Посмеиваясь над собой, над своими страхами, Севастьянов подошел к компьютеру и встал на ступень-педаль. Люк скользнул в сторону, и перед писателем высветился матово-голубой коридор, оканчивающийся единственной кабиной. Пройдя по пластиковой дорожке, Анатолий Михайлович уселся в широкое откидное кресло и взял в руки шарообразный шлем. Где-то за спиной писателя закрылся люк, отсекая его от внешнего мира, от виллы с ее обитателями и вообще от всего, что не связано с предстоящим трудом – сотворением Книги книг.

Погрузив голову в шлем, Анатолий Михайлович вытянулся в кресле и стал ожидать образы.

Сначала он увидел перед собой гигантский вулкан. Над вершиной, переливаясь в лучах восходящего солнца, стоял столб серого дыма. Откуда-то из-под земли пополз глухой звук. Что-то, раздирая землю, ворочалось в тесной пещере, стремилось наружу. Под ногами Севастьянова прокатилась волна. Звук нарастал. Земля под ногами, казалось, пошла волнами. Из кратера вылетели первые бомбы и, оставляя в оранжевом небе волнистые дымные струи, пошли ввысь. Гул превращался в рокот. Рокот – в рев. Вулкан дышал, вулкан пробуждался, вулкан отхаркивал потоки жидкого камня, и тот, сжигая все на своем пути, багрово-оранжевой лавой пошел по склону вниз. Из разрываемой подземным кашлем вершины в небо уходили все новые и новые лавины огня. Теряя скорость на головокружительной высоте, переливающиеся огненные ошметки на миг останавливались где-то в тучах дыма и пепла, а затем, застывая на лету в горящие каменные глыбы и постепенно ускоряя падение, устремлялись к выжженной земле, к горящим падающим деревьям, к ошарашенному до безумного восторга Анатолию Михайловичу. Сквозь рев обезумевшей от жара горы не было слышно, с каким храпом и треском врезаются в черную землю полыхающие скалы. Было видно лишь то, что они раскалываются от удара о землю, расплескивая вокруг еще не застывшее свое нутро.

Невдалеке виднелось маленькое селение. Уже все дома горели. Их бывшие обитатели, поднимая руки к огненно-черным тучам, что-то кричали. Крика, конечно же, слышно не было, но Севастьянов отчетливо видел однообразно раскрывающиеся в песне или молитве рты. Отметив худого бледного юношу стоящего в некотором отдалении от толпы, писатель приказал компьютеру: «Этот». И в тот же миг поток чувств юноши хлынул в Анатолия Михайловича. Теперь Севастьянов был этим юношей. Он видел его глазами, слышал его ушами, помнил его памятью, чувствовал его чувствами. В его груди билось сердце аборигена, и лишь небольшой участок мозга Севастьянова был писателем, который необычайно быстро переводил увиденное и прочувствованное в слова.

Слова, фразы, абзацы шли молниеносным конвейером, который тут же заглатывал компьютер, фильтровал, отбрасывал повторения и другой брак. Компьютер слизывал с мозга Севастьянова все его мысли, все его переживания. Дальше информация заполняла собой бесчисленные дискеты, которые нумеровались, упаковывались в стандартные контейнеры, а те, в свою очередь, опечатывались изотопной печатью и пневмопочтой отправлялись в бункер, находящийся прямо под компьютером.

В бункер можно было войти, лишь уничтожив компьютер. И это было объяснимо: когда вся информация о планете Земля будет пропущена через Севастьянова и, тем самым, превращена в Книгу книг, задача компьютера будет выполнена.

После уничтожения компьютера и вскрытия бункера, контейнеры с дискетами, под совместным сопровождением секретной службы – внутренняя охрана и морской пехоты – охрана внешняя, будут доставлены в засекреченный операционный зал, где до тысячи специалистов обработают Книгу книг, стерев вредное с точки зрения Мирового правительства, и оставив полезное. По окончании работы все ее участники, за исключением членов Международного правительства, так же будут уничтожены.

Использованный Анатолий Михайлович Севастьянов погибнет вместе с компьютером.

- Ну, как работается самостоятельно? – улыбнулся Джон, заходя в комнату отдыха.

- Великолепно! – стряхивая пепел с сигареты, воскликнул Севастьянов, - Никогда в жизни я так не работал! Понимаете, мысль ничто не тормозит – ни медлительная рука, пусть даже овладевшая стенографией или клавиатурой персонального компьютера, и провалы в образах, ни что-либо другое. Но самое главное – полная самоотрешенность. Ничто, абсолютно ничто не отвлекает: я весь там. Мозг не успевает отвлекаться или лениться, мысли буквально вытягиваются, высасываются компьютером. Никогда еще мне так не работалось! И я, честно говоря, боюсь того момента, когда все это окончится. Смогу ли я писать в более медленном темпе? Смогу ли я вообще когда-нибудь писать после такой чудной работы?! – Севастьянов внезапно умолк и жалобно, как-то по-детски посмотрел на Джона.

- Ну-ну, дружище, - Джон прикурил сигарету, - Не унывайте! Как говорят у вас в России, не загадывай вперед, а как Бог приведет. И, кроме того, человек написавший Книгу книг сможет спокойно отложить перо – его будущее обеспечено: карьера, слава, деньги сольются воедино в самой наивысшей точке, и человек, поднявшийся к этой точке, уже никогда не будет достижим для какой-нибудь земной проблемы.

- Но не все же измеряется деньгами! – отбросив сигарету, сказал Севастьянов, - Ведь работа писателя не может быть окончена до самой смерти без ощущения абсолютной никчемности, ощущения…

- Кстати, - вежливо улыбаясь, прервал писателя Джон, - над чем вы работали сегодня?

- Я… Сегодня… - не сразу понял Анатолий Михайлович, - Ах, да… Крестовые походы… Джон, я переключился на всех этих людей. Там, в Константинополе… Джон, это ужасно: эти толпы палачей и жертв… Эти пылающие дома, эти одичавшие ревущие стада людей, этот запах смерти, этот запах охотника и дичи – азарта погони и оглушающего, полыхающего ужаса…

- Анатолий, - Джон мягко улыбнулся, - я бы не хотел, чтобы вы оставляли в себе все это. Нужно научиться сбрасывать с себя эмоции, выходя из компьютера.

- Но как, Джон?! Как? Эти безумцы в сверкающих латах!..

- Мой дорогой друг, - Джон потрепал Севастьянова по плечу, - я думаю, завтра стоит устроить выходной, а сегодня – немного расслабиться.

Джон встал, подошел к бару и, зазвенев колокольчиками, открыл хрустальную дверцу.

- О*кей? – подмигнул он, показывая Анатолию Михайловичу бутылку русской водки.

Танки, бултыхаясь на колдобинах, ползли вперед. Животный страх молодого красноармейца в окопе пронзил Севастьянова. «Он же железный! Он же изуродует, изрежет, изорвет гусеницами!», - метались в раскаленном мозгу чужие мысли. Уже чувствовался запах солярки. Уже первый танк блеснул вспышкой выстрела. Позже донесся звук лопнувшего воздуха. Что-то тяжелое, с воем рассекая воздух, пронеслось над головами пригнувшихся в окопах людей и, ударившись в землю позади траншей, рвануло огнем и дымом, вставая стеной земли, разлетаясь миллионами смертей, ран, увечий. Остальные танки тоже заблистали выстрелами, и воздух превратился в штормующую – взлетающую и опадающую жесткими волнами – землю, смешанную с кровью, обрывками гимнастерок, вырванными глазами, кусками мяса.

«Всех», - приказал Севастьянов, и вновь, как и на любой другой войне – животный ужас жертвы и радость удачного удара палача, жгучая ненависть и ослепляющая боль. Удивление от вида собственных кишок вываливающихся на землю и злой восторг от физического ощущения того, как твой штык рвет чужие внутренности.

- Джон, - отставляя пустую рюмку, произнес писатель, - Я, наверное, не достоин.

Джон внимательно поглядел в плавающие глаза Анатолия Михайловича.

- Джон, - повторил Севастьянов, - Я устал пропускать через себя все это. Нет… «устал», это не то… Я не знаю… Мне кажется, что меня больше нет. Есть лишь этот кожаный мешок, - писатель с силой ударил себя в грудь, - и он уже переполнен злобой, болью, бессилием, изматывающей бедняка нищетой или наоборот – давящим, непомерно большим для одного человека богатством. Это стремление политиков к власти, это убивающее душу стремление, которое сменяется на ощущение пустоты и ненужности того, чего добился у тех, кто взошел на вершину. Эти родовые муки всех матерей всех времен и народов. Эти отупление и ненависть к остающимся в живых у приговоренных к казни… Джон, если бы они хотя бы одинаково все это чувствовали! Нет, каждый висельник, каждый расстреливаемый, каждый поднимающийся на эшафот и глядящий моими глазами на остающуюся внизу тупую толпу, ожидающую зрелища, балагана… Джон, я очень старый. Нет, даже не старый, а древний. Во мне живут все. Джон, - внезапно рассмеялся Севастьянов, - а помнишь, я тебе рассказывал о своем страхе перед тем, что не смогу больше писать?

Джон молча кивнул.

- Ты помнишь во мне этот страх? Страх старика перед импотенцией? Ха! Джон, я не буду больше писать. Никогда. Знаешь почему? – Анатолий Михайлович запрокинул голову и, глядя в потолок, четко проговорил, - Потому что я не буду больше жить. Я не могу с этим жить!!! – неожиданно завизжал Севастьянов.

Джон, не отводя пристального взгляда от своего подопечного, трижды нажал ногой одну из плиток паркета. Через несколько секунд в комнату влетели два морских пехотинца.

- В компьютер, - указывая на писателя, приказал Джон по-английски.

Пехотинцы стащили Севастьянова с кресла и поволокли обмякшее тело в центральный зал. Протиснувшись по коридору компьютера в кабину, охранники усадили Анатолия Михайловича в кресло, крепко-накрепко перетянули широкими ремнями и надели на голову шлем-сферу.

Международное правительство, в свое время, разрабатывая проект написания Книги книг, не только предполагало такую развязку, но и, с помощью психологов, вычислило приблизительное время нервного срыва у центрального исполнителя. Вычислили они и то, что срыв произойдет тогда, когда большая часть Книги книг будет написана. И самое главное – если после нервного срыва поместить писателя в компьютер и, пристегнув ремнями, оставить в таком состоянии вплоть до биологической смерти, финал Книги книг будет окрашен не только в те мрачные тона, которыми она и без того полна, но и приобретет атмосферу полнейшего, абсолютного отсутствия какой-либо надежды, выхода. Начало Книги книг – молодой, дерзкий, задорный Золотой век. Он хоть и переполнен опасностями, но на фоне настроения новизны жизни эти опасности кажутся не более чем увлекательными приключениями. Середина – медленное сползание, томительно долгий путь к смерти. Конец Книги – смерть. Тяжелая, мрачная, уводящая в безумие смерть прикованного к креслу писателя, прикованного к Земле человечества. Прикованного навсегда. Без надежды на избавление. Без надежды на Избавителя.

Сначала Анатолий Михайлович бился в кресле, пытаясь порвать или хотя бы растянуть ремни, стряхнуть с головы сферу. Все было тщетно.

- Ну, давай свои образы! – закричал писатель компьютеру.

Образы не возникали.

- Ну, давай, добивай!! – Севастьянов выгнулся до врезания ремней в тело.

Перед глазами была тьма. Вокруг лежала тишина.

Внезапно Анатолий Михайлович понял, что его оставили здесь умирать. Он лежал в кресле и удивлялся тому, что в нем не возникает никаких эмоций ни по поводу предательства Джона и подтянутой, вечно улыбающейся охраны, ни по поводу того, что кроме ожидания смерти он в этой жизни ничего больше делать не будет.

Вокруг стояла такая тишина, что было слышно, как глубоко под креслом дискеты сбрасываются в контейнеры, контейнеры закрываются, опечатываются, пневмопочта… «Стоп! – пронзило мозг Севастьянова, - А что он пишет?».

- Все то, что должно быть записано, - раздалось в ушах писателя.

- Кто ты? – Анатолий Михайлович снова попытался сбросить шлем.

- Не нужно снимать то, что сблизило нас, - снова заговорил тот же голос, - Впрочем, если тебе нужен зрительный контакт, я покажусь тебе.

И тут же пред глазами Севастьянова появился мрачный пейзаж с багрово-фиолетовым небом. На горизонте виднелись черные, наверное, базальтовые, скалы, а вокруг лежала мертвая каменистая пустыня. В двух шагах от Севастьянова стояла его мать. Давно умершая мать.

- Как вы считаете, господин Севастьянов, - произнесла мать писателя прокуренным мужским голосом, - что мне лучше изменить, внешность или голос?

Анатолий Михайлович понимал, что на дискеты пишутся все его чувства, но никак не мог подавить в себе те презрение, испуг и брезгливость, что захлестнули его при виде кого-то чужого, принявшего вид его матери.

- Кто ты? – повторил Севастьянов и почувствовал, как волосы под сферой поднимаются от догадки.

- Да, да, господин Севастьянов, - ласково улыбнулась «мать» Анатолию Михайловичу, - я – компьютер. Я же – Международное правительство. Я же – князь мира сего. И я же – настоящей Книги книг. Этой антибиблии. Этого оружия против людей, для создания которого потребовался один представитель этих двуногих – ты. Ты помог мне создать мне антибиблию, которая будет намного действенней черных месс средневековья или рок-концертов недавнего прошлого. Черная библия втянет в себя все человечество. Смотри! – и перед глазами Севастьянова поплыли картинки будущего: тотальная реклама сверхкниги, толпы штурмуют супермаркеты, покупатели буквально рвут из рук продавцов наборы дискет «Книга книг». Молодой парень входит в домашний кабинный компьютер, надевает на голову сферу. Семья, сидящая в семейном кабинном компьютере, в едином ритме покачивает головами, закованными в сферы. Сотни тысяч, миллионы, миллиарды людей расфасованных по кабинным компьютерам, подчиняясь незримому дирижеру, в едином ритме покачивают матово-голубыми шарами на плечах.

- А в конце Книги – смерть! – заорала «мать». В глазах компьютера была испепеляющая ненависть, а знакомые до боли губы, окруженные глубокими морщинами, ласково улыбались. Нижняя губа чуть дрогнула, и до Анатолия Михайловича донесся прокуренный мужской голос:

- Мы же для этого писали Книгу книг?

Это было последним, что услышал в своей жизни известный русский писатель.

 

© Copyright: Олег Айдаров, 2012

Регистрационный номер №0090061

от 4 ноября 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0090061 выдан для произведения:

- Как говорится у вас, у русских, чем богаты, тем и рады, - широко улыбнулся Джон, - К сожалению, более хороших условий для жизни и работы известного русского писателя мы предложить не в состоянии.

- Джон, - ответил Севастьянов, - вы просто не представляете, как я рад и более чем удовлетворен тем, что вы мне дали: эта ванная комната с бассейном, эта спальная с трех, нет, с четырехспальной кроватью, эта исполинская библиотека, записанная на дискеты… все, что я вижу на этой вилле и все чем я теперь обладаю, это фантастика! Но самое главное, это компьютер…

- Надеюсь, вы с ним разобрались, - мягко прервал писателя Джон.

- Не совсем, но даже то, что я узнал от вас и во время нашей совместной работы на нем, меня потрясло! – лицо Севастьянова светилось неподдельной радостью.

- Компьютер, это не только машина, это нечто большее, - глаза Джон вспыхнули и тут же погасли, - Попробуйте подружиться с ним, полюбите его всей душой, и вам откроется большее.

- Джон, я уже люблю его! – воскликнул писатель, - То, что я почувствовал, находясь в нем, я еще никогда в жизни не испытывал и, боюсь, не испытаю никогда.

Джон чуть заметно кивнул и дружески улыбнулся.

Оставшись один, Анатолий Михайлович Севастьянов поднялся в зеркальном лифте на второй этаж. Двери утонули в стенках, и Анатолий Михайлович ступил на ворсистый ковер. Не успел он дойти до дверей из красного дерева, как они мягко отворились: вышколенный морской пехотинец, вежливо улыбаясь, встал «смирно». К сожалению, кроме писателя и его американского друга Джона никто на всей вилле не понимал по-русски, а английский Севастьянов знал более чем недостаточно для дружеских бесед с охраной и прислугой.

Пройдя в центральный зал, Анатолий Михайлович остановился. Прямо перед ним стоял компьютер – мозг и жемчужина виллы. Машина, которой предстояло стать соавтором, другом, а, может быть, и чем-то большим для известного русского писателя. Как ни велик был зал, компьютер почти полностью занимал его. Полусфера приятного матово-голубого цвета не имела никаких антенн, лампочек, индикаторов или чего-нибудь еще, что делало бы его похожим на механизм. Гигантская пластиковая медуза или даже летающая тарелка. А я – пришелец, усмехнулся Севастьянов, - пришелец с планеты Россия. Я пришел сюда для того, чтобы написать Книгу книг.

Как бы все это было недосягаемо для двадцатилетнего Севастьянова, с первой же попытки поступившего в московский литинститут. Как бы это было самонадеянно для модного столичного писателя Севастьянова какой-нибудь год назад. Но именно в прошлом году Международный фонд культуры и философии, среди сотен и тысяч других, принял заявку и от Анатолия Михайловича. И вот он, прошедший десятки тестирований, медкомиссий, проверок всевозможными службами и спецслужбами, находится здесь, перед компьютером. Компьютеру, наверное, тоже досталось, усмехнулся писатель, - сколько инженерных умов отшлифовывали идею и принцип действия этого необыкновенного механизма, сколько испытаний и переиспытаний выдержал этот «НЛО». И вот они, шедшие к этому залу разными путями, где отсеивались, отбрасывались менее достойные, встретились здесь, на этой вилле. Один – мозг – для того, чтобы выдавать практически любую информацию, накопленную человечеством, другой – сердце способное согреть и оживить бездушные факты и сведения, облечь их в литературную форму, обогатить их своими чувствами, своими эмоциями, тем самым, что затронет такие струны душ читателей нынешнего и грядущих веков, которые может затронуть лишь человек.

Внезапно Анатолию Михайловичу показалось, что компьютер его тоже разглядывает. Не восторженно, а изучающее. Холодно, без эмоций. Четко просчитывая каждый микрон кожи, каждое подрагивание зрачков, каждый удар сердца. Голубой глаз без зрачка, покрывая собой десятки метров круглого зала, оценивал будущего партнера по простой схеме: годится – не годится, достоин – не достоин.

Писатель передернул плечами и, тряхнув головой, улыбнулся: вот она, писательская натура – не успел увидеть нечто неожиданное, как пошли образы, фантазии. Это лишь машина. Простая ма…

- Здравствуй, друг, - неожиданно для себя произнес Севастьянов и тепло, как ему показалось, улыбнулся голубому холму. Компьютер холодно отражал свет многочисленных люстр исполненных под старину.

- А зачем ты меня изучаешь? – спросил Анатолий Михайлович и, как бы извиняясь, добавил, - Ведь в тебе есть сведения обо всех людях. Значит, и обо мне тоже.

Какой-то холодок пробежал по спине писателя, когда он представил себе, что сейчас эта медуза заглотит его через овальный люк, и он будет там, внутри, абсолютно один. Ничего, ничего, подумал Анатолий Михайлович, это мне не по себе оттого, что сегодня первый день самостоятельной работы. Стоит только войти внутрь, начать работать, и все встанет на свои места.

Посмеиваясь над собой, над своими страхами, Севастьянов подошел к компьютеру и встал на ступень-педаль. Люк скользнул в сторону, и перед писателем высветился матово-голубой коридор, оканчивающийся единственной кабиной. Пройдя по пластиковой дорожке, Анатолий Михайлович уселся в широкое откидное кресло и взял в руки шарообразный шлем. Где-то за спиной писателя закрылся люк, отсекая его от внешнего мира, от виллы с ее обитателями и вообще от всего, что не связано с предстоящим трудом – сотворением Книги книг.

Погрузив голову в шлем, Анатолий Михайлович вытянулся в кресле и стал ожидать образы.

Сначала он увидел перед собой гигантский вулкан. Над вершиной, переливаясь в лучах восходящего солнца, стоял столб серого дыма. Откуда-то из-под земли пополз глухой звук. Что-то, раздирая землю, ворочалось в тесной пещере, стремилось наружу. Под ногами Севастьянова прокатилась волна. Звук нарастал. Земля под ногами, казалось, пошла волнами. Из кратера вылетели первые бомбы и, оставляя в оранжевом небе волнистые дымные струи, пошли ввысь. Гул превращался в рокот. Рокот – в рев. Вулкан дышал, вулкан пробуждался, вулкан отхаркивал потоки жидкого камня, и тот, сжигая все на своем пути, багрово-оранжевой лавой пошел по склону вниз. Из разрываемой подземным кашлем вершины в небо уходили все новые и новые лавины огня. Теряя скорость на головокружительной высоте, переливающиеся огненные ошметки на миг останавливались где-то в тучах дыма и пепла, а затем, застывая на лету в горящие каменные глыбы и постепенно ускоряя падение, устремлялись к выжженной земле, к горящим падающим деревьям, к ошарашенному до безумного восторга Анатолию Михайловичу. Сквозь рев обезумевшей от жара горы не было слышно, с каким храпом и треском врезаются в черную землю полыхающие скалы. Было видно лишь то, что они раскалываются от удара о землю, расплескивая вокруг еще не застывшее свое нутро.

Невдалеке виднелось маленькое селение. Уже все дома горели. Их бывшие обитатели, поднимая руки к огненно-черным тучам, что-то кричали. Крика, конечно же, слышно не было, но Севастьянов отчетливо видел однообразно раскрывающиеся в песне или молитве рты. Отметив худого бледного юношу стоящего в некотором отдалении от толпы, писатель приказал компьютеру: «Этот». И в тот же миг поток чувств юноши хлынул в Анатолия Михайловича. Теперь Севастьянов был этим юношей. Он видел его глазами, слышал его ушами, помнил его памятью, чувствовал его чувствами. В его груди билось сердце аборигена, и лишь небольшой участок мозга Севастьянова был писателем, который необычайно быстро переводил увиденное и прочувствованное в слова.

Слова, фразы, абзацы шли молниеносным конвейером, который тут же заглатывал компьютер, фильтровал, отбрасывал повторения и другой брак. Компьютер слизывал с мозга Севастьянова все его мысли, все его переживания. Дальше информация заполняла собой бесчисленные дискеты, которые нумеровались, упаковывались в стандартные контейнеры, а те, в свою очередь, опечатывались изотопной печатью и пневмопочтой отправлялись в бункер, находящийся прямо под компьютером.

В бункер можно было войти, лишь уничтожив компьютер. И это было объяснимо: когда вся информация о планете Земля будет пропущена через Севастьянова и, тем самым, превращена в Книгу книг, задача компьютера будет выполнена.

После уничтожения компьютера и вскрытия бункера, контейнеры с дискетами, под совместным сопровождением секретной службы – внутренняя охрана и морской пехоты – охрана внешняя, будут доставлены в засекреченный операционный зал, где до тысячи специалистов обработают Книгу книг, стерев вредное с точки зрения Мирового правительства, и оставив полезное. По окончании работы все ее участники, за исключением членов Международного правительства, так же будут уничтожены.

Использованный Анатолий Михайлович Севастьянов погибнет вместе с компьютером.

- Ну, как работается самостоятельно? – улыбнулся Джон, заходя в комнату отдыха.

- Великолепно! – стряхивая пепел с сигареты, воскликнул Севастьянов, - Никогда в жизни я так не работал! Понимаете, мысль ничто не тормозит – ни медлительная рука, пусть даже овладевшая стенографией или клавиатурой персонального компьютера, и провалы в образах, ни что-либо другое. Но самое главное – полная самоотрешенность. Ничто, абсолютно ничто не отвлекает: я весь там. Мозг не успевает отвлекаться или лениться, мысли буквально вытягиваются, высасываются компьютером. Никогда еще мне так не работалось! И я, честно говоря, боюсь того момента, когда все это окончится. Смогу ли я писать в более медленном темпе? Смогу ли я вообще когда-нибудь писать после такой чудной работы?! – Севастьянов внезапно умолк и жалобно, как-то по-детски посмотрел на Джона.

- Ну-ну, дружище, - Джон прикурил сигарету, - Не унывайте! Как говорят у вас в России, не загадывай вперед, а как Бог приведет. И, кроме того, человек написавший Книгу книг сможет спокойно отложить перо – его будущее обеспечено: карьера, слава, деньги сольются воедино в самой наивысшей точке, и человек, поднявшийся к этой точке, уже никогда не будет достижим для какой-нибудь земной проблемы.

- Но не все же измеряется деньгами! – отбросив сигарету, сказал Севастьянов, - Ведь работа писателя не может быть окончена до самой смерти без ощущения абсолютной никчемности, ощущения…

- Кстати, - вежливо улыбаясь, прервал писателя Джон, - над чем вы работали сегодня?

- Я… Сегодня… - не сразу понял Анатолий Михайлович, - Ах, да… Крестовые походы… Джон, я переключился на всех этих людей. Там, в Константинополе… Джон, это ужасно: эти толпы палачей и жертв… Эти пылающие дома, эти одичавшие ревущие стада людей, этот запах смерти, этот запах охотника и дичи – азарта погони и оглушающего, полыхающего ужаса…

- Анатолий, - Джон мягко улыбнулся, - я бы не хотел, чтобы вы оставляли в себе все это. Нужно научиться сбрасывать с себя эмоции, выходя из компьютера.

- Но как, Джон?! Как? Эти безумцы в сверкающих латах!..

- Мой дорогой друг, - Джон потрепал Севастьянова по плечу, - я думаю, завтра стоит устроить выходной, а сегодня – немного расслабиться.

Джон встал, подошел к бару и, зазвенев колокольчиками, открыл хрустальную дверцу.

- О*кей? – подмигнул он, показывая Анатолию Михайловичу бутылку русской водки.

Танки, бултыхаясь на колдобинах, ползли вперед. Животный страх молодого красноармейца в окопе пронзил Севастьянова. «Он же железный! Он же изуродует, изрежет, изорвет гусеницами!», - метались в раскаленном мозгу чужие мысли. Уже чувствовался запах солярки. Уже первый танк блеснул вспышкой выстрела. Позже донесся звук лопнувшего воздуха. Что-то тяжелое, с воем рассекая воздух, пронеслось над головами пригнувшихся в окопах людей и, ударившись в землю позади траншей, рвануло огнем и дымом, вставая стеной земли, разлетаясь миллионами смертей, ран, увечий. Остальные танки тоже заблистали выстрелами, и воздух превратился в штормующую – взлетающую и опадающую жесткими волнами – землю, смешанную с кровью, обрывками гимнастерок, вырванными глазами, кусками мяса.

«Всех», - приказал Севастьянов, и вновь, как и на любой другой войне – животный ужас жертвы и радость удачного удара палача, жгучая ненависть и ослепляющая боль. Удивление от вида собственных кишок вываливающихся на землю и злой восторг от физического ощущения того, как твой штык рвет чужие внутренности.

- Джон, - отставляя пустую рюмку, произнес писатель, - Я, наверное, не достоин.

Джон внимательно поглядел в плавающие глаза Анатолия Михайловича.

- Джон, - повторил Севастьянов, - Я устал пропускать через себя все это. Нет… «устал», это не то… Я не знаю… Мне кажется, что меня больше нет. Есть лишь этот кожаный мешок, - писатель с силой ударил себя в грудь, - и он уже переполнен злобой, болью, бессилием, изматывающей бедняка нищетой или наоборот – давящим, непомерно большим для одного человека богатством. Это стремление политиков к власти, это убивающее душу стремление, которое сменяется на ощущение пустоты и ненужности того, чего добился у тех, кто взошел на вершину. Эти родовые муки всех матерей всех времен и народов. Эти отупление и ненависть к остающимся в живых у приговоренных к казни… Джон, если бы они хотя бы одинаково все это чувствовали! Нет, каждый висельник, каждый расстреливаемый, каждый поднимающийся на эшафот и глядящий моими глазами на остающуюся внизу тупую толпу, ожидающую зрелища, балагана… Джон, я очень старый. Нет, даже не старый, а древний. Во мне живут все. Джон, - внезапно рассмеялся Севастьянов, - а помнишь, я тебе рассказывал о своем страхе перед тем, что не смогу больше писать?

Джон молча кивнул.

- Ты помнишь во мне этот страх? Страх старика перед импотенцией? Ха! Джон, я не буду больше писать. Никогда. Знаешь почему? – Анатолий Михайлович запрокинул голову и, глядя в потолок, четко проговорил, - Потому что я не буду больше жить. Я не могу с этим жить!!! – неожиданно завизжал Севастьянов.

Джон, не отводя пристального взгляда от своего подопечного, трижды нажал ногой одну из плиток паркета. Через несколько секунд в комнату влетели два морских пехотинца.

- В компьютер, - указывая на писателя, приказал Джон по-английски.

Пехотинцы стащили Севастьянова с кресла и поволокли обмякшее тело в центральный зал. Протиснувшись по коридору компьютера в кабину, охранники усадили Анатолия Михайловича в кресло, крепко-накрепко перетянули широкими ремнями и надели на голову шлем-сферу.

Международное правительство, в свое время, разрабатывая проект написания Книги книг, не только предполагало такую развязку, но и, с помощью психологов, вычислило приблизительное время нервного срыва у центрального исполнителя. Вычислили они и то, что срыв произойдет тогда, когда большая часть Книги книг будет написана. И самое главное – если после нервного срыва поместить писателя в компьютер и, пристегнув ремнями, оставить в таком состоянии вплоть до биологической смерти, финал Книги книг будет окрашен не только в те мрачные тона, которыми она и без того полна, но и приобретет атмосферу полнейшего, абсолютного отсутствия какой-либо надежды, выхода. Начало Книги книг – молодой, дерзкий, задорный Золотой век. Он хоть и переполнен опасностями, но на фоне настроения новизны жизни эти опасности кажутся не более чем увлекательными приключениями. Середина – медленное сползание, томительно долгий путь к смерти. Конец Книги – смерть. Тяжелая, мрачная, уводящая в безумие смерть прикованного к креслу писателя, прикованного к Земле человечества. Прикованного навсегда. Без надежды на избавление. Без надежды на Избавителя.

Сначала Анатолий Михайлович бился в кресле, пытаясь порвать или хотя бы растянуть ремни, стряхнуть с головы сферу. Все было тщетно.

- Ну, давай свои образы! – закричал писатель компьютеру.

Образы не возникали.

- Ну, давай, добивай!! – Севастьянов выгнулся до врезания ремней в тело.

Перед глазами была тьма. Вокруг лежала тишина.

Внезапно Анатолий Михайлович понял, что его оставили здесь умирать. Он лежал в кресле и удивлялся тому, что в нем не возникает никаких эмоций ни по поводу предательства Джона и подтянутой, вечно улыбающейся охраны, ни по поводу того, что кроме ожидания смерти он в этой жизни ничего больше делать не будет.

Вокруг стояла такая тишина, что было слышно, как глубоко под креслом дискеты сбрасываются в контейнеры, контейнеры закрываются, опечатываются, пневмопочта… «Стоп! – пронзило мозг Севастьянова, - А что он пишет?».

- Все то, что должно быть записано, - раздалось в ушах писателя.

- Кто ты? – Анатолий Михайлович снова попытался сбросить шлем.

- Не нужно снимать то, что сблизило нас, - снова заговорил тот же голос, - Впрочем, если тебе нужен зрительный контакт, я покажусь тебе.

И тут же пред глазами Севастьянова появился мрачный пейзаж с багрово-фиолетовым небом. На горизонте виднелись черные, наверное, базальтовые, скалы, а вокруг лежала мертвая каменистая пустыня. В двух шагах от Севастьянова стояла его мать. Давно умершая мать.

- Как вы считаете, господин Севастьянов, - произнесла мать писателя прокуренным мужским голосом, - что мне лучше изменить, внешность или голос?

Анатолий Михайлович понимал, что на дискеты пишутся все его чувства, но никак не мог подавить в себе те презрение, испуг и брезгливость, что захлестнули его при виде кого-то чужого, принявшего вид его матери.

- Кто ты? – повторил Севастьянов и почувствовал, как волосы под сферой поднимаются от догадки.

- Да, да, господин Севастьянов, - ласково улыбнулась «мать» Анатолию Михайловичу, - я – компьютер. Я же – Международное правительство. Я же – князь мира сего. И я же – настоящей Книги книг. Этой антибиблии. Этого оружия против людей, для создания которого потребовался один представитель этих двуногих – ты. Ты помог мне создать мне антибиблию, которая будет намного действенней черных месс средневековья или рок-концертов недавнего прошлого. Черная библия втянет в себя все человечество. Смотри! – и перед глазами Севастьянова поплыли картинки будущего: тотальная реклама сверхкниги, толпы штурмуют супермаркеты, покупатели буквально рвут из рук продавцов наборы дискет «Книга книг». Молодой парень входит в домашний кабинный компьютер, надевает на голову сферу. Семья, сидящая в семейном кабинном компьютере, в едином ритме покачивает головами, закованными в сферы. Сотни тысяч, миллионы, миллиарды людей расфасованных по кабинным компьютерам, подчиняясь незримому дирижеру, в едином ритме покачивают матово-голубыми шарами на плечах.

- А в конце Книги – смерть! – заорала «мать». В глазах компьютера была испепеляющая ненависть, а знакомые до боли губы, окруженные глубокими морщинами, ласково улыбались. Нижняя губа чуть дрогнула, и до Анатолия Михайловича донесся прокуренный мужской голос:

- Мы же для этого писали Книгу книг?

Это было последним, что услышал в своей жизни известный русский писатель.

Рейтинг: +3 391 просмотр
Комментарии (4)
чудо Света # 4 ноября 2012 в 15:13 +2
Такая Близковременная фантастика!
Вползание в мозги, овладение мыслями, подчинение их... страшная перспектива прорисовывается в недалеком будущем... Если учесть повальное увлечение компьютерами, уже иногда граничащее с фобией… настораживает…
.. «Компьютер, это не только машина, это нечто большее» .. и наши глаза, тоже, загораются.. мы предчувствуем приятное времяпрепровождение, интересные «беседы», делимся новостями, «говорим» комплименты, о чем-то спорим… мы перестали звонить друг другу по телефону, перестали писать ПРОСТЫЕ письма в конвертах, вся жизнь наша стала похожа на электронное действо.
Казалось бы, такой поток информации, мы становимся интеллектуально выше на уровень, а так ли это, на самом деле?....
Н-да! Очень сильный и яркий, в эмоциональном плане, для меня лично, рассказ… И СПАСИБО! Было ИНТЕРЕСНО!!!
Олег Айдаров # 4 ноября 2012 в 21:00 +2
Только вчера я наблюдал соревнования по... "кибер-спорту". Оказывается, уже есть и такое - десятки подростков спускаются в подвал, рассаживаются перед компами и по сети режутся в стрелялки. 3 (три!) дня подряд. Причем, это мероприятие проводится при поддержке Правительства нашей области.
чудо Света # 7 ноября 2012 в 11:26 +2
УРОДЫ!(сам знаешь КТО!)
Олег Айдаров # 7 ноября 2012 в 17:15 +2
Дык все по плану идет - человечество все ниже опускается в очередную ложную реальность.

 

Популярная проза за месяц
158
В плену у моря... 28 августа 2017 (Анна Гирик)
137
129
109
107
Синее море 25 августа 2017 (Тая Кузмина)
104
Ловец жемчуга 28 августа 2017 (Тая Кузмина)
104
104
99
98
92
89
88
86
86
85
81
78
78
76
75
75
Только Ты! 17 сентября 2017 (Анна Гирик)
73
ПРИНЦ 29 августа 2017 (Елена Бурханова)
72
71
71
Песочный замок 6 сентября 2017 (Аида Бекеш)
65
65
64
63