Смотритель

3 февраля 2014 - Мария Преслер
article185648.jpg
И жутиков своих
Отправит по домам
Прозрачный командир
Полночных привидений.
  (с) Дуэт «Иваси», «Соловки»
 
Нет ничего страшнее закрытой двери.
  (с)Альфред Хичкок
 
 
 
Началось всё несколько лет назад, но я помню этот день так чётко и ясно, будто он был вчера.
В общем, день как день — обычная суббота, кандидатская, вычитка, литр кофе и красные глаза. От адского напряжения к вечеру голова разболелась так, что хоть на стену лезь. Поначалу я ещё пытался не замечать боль и продолжал работать, но когда строчки расползлись чёрно-серой кашей, а уши заложило словно ватой, стало ясно, что пора отдохнуть. Закрыть глаза, расслабиться, подумать о чём-нибудь приятном и отвлекающем. К сожалению, кроме топора, которым неплохо было бы отпилить голову, на ум ничего не приходило. А тут ещё, как на зло, затрещал телефон.
Его противное дребезжание прокатилось по спирали мозга танковым клином. От такого топором не отмахаешься. Я закрыл уши ладонями, но телефон не унимался, а танки, топча гусеницами нервные окончания, покатили обратно. Третьего рейда дожидаться не стал, отодрал себя от кресла и потащился в коридор.
— Алло, — еле сдерживая рычание, прохрипел я в трубку.
В ответ послышалось многоголосое шипение.
Обложив про себя трёхэтажным матом и звонившего, и чёртовы помехи, и кандидатскую, и вообще весь сегодняшний день, я гаркнул:
— Слушаю!
К шипению прибавилось сначала бульканье, а потом ещё и попискивание. Это стало последней каплей. Коротко выругавшись, я уже совсем собрался повесить трубку, как на глаза попался телефонный шнур.
Его я выдернул сегодня утром, потому что, ну так всегда бывает: как только сядешь работать, так тут же начинают все звонить. Ну, вот он до сих пор и лежал на трельяже, свисая с него и путаясь в ботинках. А в трубке продолжали шипеть и уже даже начали подвывать, и их вовсе не смущал отключенный телефон.
Я с силой зажмурил глаза. Открыл. И снова увидел провод. Несколько секунд тупо пялился на него, позабыв даже о головной боли. Потом скосил взгляд на трубку и медленно, будто она могла меня укусить, опустил на рычаг. Затем прислонился к стене и утёр со лба холодный пот. В голове пульсирующей жилкой стучал один вопрос: что это было?
Но тут очнулась головная боль и вышибла все вопросы, кроме одного: где, чёрт побери, таблетки?! Я стиснул зубы и пополз на кухню, надеясь, что они найдутся там.
Так всё и началось. Аспирин мне не помог, но к ночи боль начала утихать сама. Она лениво бродила по измученной голове и время от времени тыкала то один висок, то другой. Поэтому я долго не мог уснуть и лежал, глядя на квадрат открытой форточки. Тёмно-синее небо перебирало косматые тучи, грозившие пролиться дождём, и это монотонное движение небесных громад успокаивало и убаюкивало. И вот, когда сон уже почти был готов унести меня вслед за облаками, что-то внезапно надвинулось удушливой волной, обступило со всех сторон и начало давить. Глотая судорожно воздух, я дёрнулся и открыл глаза.
Сначала показалось, что комнату затопило тьмой, а потом понял, нет — не показалось. Вокруг и впрямь стояла темень, будто бы сама ночь, уплотнившись чёрным туманом, вползла ко мне. Я сел на кровати и потряс головой. Это не помогло. Напротив, тьма сгустилась ещё больше и кучным облаком медленно поплыла из комнаты в коридор. Я проводил её взглядом, а после уставился в противоположную стену. Вот так и сидел, пяля глаза, пока до меня не дошло, что просто сплю, а проплывшее мимо облако — всего-навсего ночной кошмар. Я пожал плечами и стал ждать.
Ждать пришлось недолго: в форточку лез уже следующий. Он расправил свои паутинные крылья, осклабился зубастой пастью и подмигнул пятым глазом. Зрелище меня впечатлило, но ждать, пока и это чучело пролетит в коридор, я не стал, а скатал его в тугой ком и запустил обратно в форточку. Но через пару минут появился ещё один. Этот рассыпался по всей комнате мелкими писклявыми зверюшками. Наверное, около получаса я гонялся за возмущённо верещащим и кусающимся зверьём и отлавливал его за хвосты. Потом вышвырнул всех на улицу, с облегчением закрыл форточку и, улегшись на кровать, стал ждать пробуждения.
 
*   *   *
Всё воскресенье я трудился над кандидатской, навёрстывая вчерашний день, и думать забыл о дурацком сне, непонятном звонке и головной боли. Так устал, что уснул прямо за столом перед монитором. Если честно, даже не заметил, как заснул, и сообразил, что сплю, только когда передо мной, прямо на клавиатуре, стал плясать маленький полосатый крокодильчик с шестью хвостами. Оглядевшись вокруг, я увидел, что зал буквально заполнен всякой нечистью. Мерзкие создания лезли отовсюду: через форточки, вентиляционные отверстия, даже умудрялись просачиваться сквозь щели между рамами. Множество совершенно разных тварей: крошечных и громадных, толстых и тощих, скользких и лохматых — всяких. И вся эта свора стремилась меня напугать.
Но не тут-то было. Ещё в детстве, сидя в тёмном кинозале и смотря какой-нибудь ужастик, я всегда видел лишь красную краску и потешного актёра там, где все остальные видели кровь и злобного маньяка. В общем, напугать меня не так-то легко, а вот разозлить — запросто. В конце концов, это был мой сон!
Именно это я и сказал, сурово глядя в единственный глаз огромного склизкого шара, который болтался прямо у меня перед носом, и пошёл выпихивать этот шар обратно на улицу.
Но дело в том, что пока я возился с одним, внутрь умудрялись проникнуть как минимум трое, поэтому ночных страшилок вокруг становилось всё больше и больше. Пока в квартире ещё оставалось место, они сновали из комнаты в комнату, царапали когтями линолеум, грызли всё, что им попадалось (что не успевал спасти я), хлопали дверцами шкафов и сражались на табуретках. Чуть позже, когда в этой кошмарной каше стало так тесно, что яблоку некуда было упасть, новоприбывшие облюбовали шторы, стены и даже потолок. А уж когда по полу разлилась вязкая гадость болотного цвета, я не выдержал — плюнул. Прямо в эту гадость и плюнул. Махнул на них на всех рукой, закрыл в спальне дверь и завалился на кровать — просыпаться. Сегодняшний сон как-то подозрительно напоминал вчерашний.
 
*   *   *
Будильник добросовестно пиликал над ухом, говоря, что уже семь часов и пора вставать. Не глядя выключив его, я перевернулся на другой бок. Глаза открывать не хотелось. Вставать тоже.
«Ещё пять минуточек… — пообещал себе, погружаясь в ласковые объятия забытья. — Пять минуточек, и встану…»
Тело было такое тяжёлое, будто бы я не отдыхал всю ночь, а вагоны разгружал или гонялся за кем-то. В блаженно чистом сознании всплыли смутные картины прыгающих по стенам страшилок, затем вспомнился сон. Медленно восстанавливая его в памяти, я подумал, что он вполне смешной, и даже немного пожалел о том, что не досмотрел его до конца. А ещё подумал, что было бы забавно, если бы такие твари жили у меня под кроватью. Улыбнулся этой мысли, открыл глаза и сразу сощурился — утреннее солнышко лукаво заглядывало в окно. Рука машинально потянулась к будильнику. Я взглянул на часы… и резко сел.
Стрелки почему-то показывали пятнадцать минут девятого.
«Какого хрена? — пришла первая мысль. — Всего ж пять минут назад…»
И тут до меня дошло, что вместо пяти минут я продрых целый час, и уже всяко опоздал на работу. С криком «кошма-ар!!» я соскочил с кровати, рванулся к шкафу, за что-то запнулся, чуть не упал, выругался, глянул на то, обо что запнулся, ещё раз выругался, сделал шаг. Остановился. Оглянулся. Медленно, очень медленно огляделся. И схватился за стенку. Чтобы не упасть.
Вот это и правда был — кошмар! Нет, не тот кошмар, который всю ночь шуршал у меня под ухом крыльями, клацал зубами и ругался сам с собой. Это был совсем другой кошмар, такой, от которого замирает сердце, а из головы разом вылетают все мысли.
Ещё до конца не веря в то, что вижу, я присел на корточки и ощупал поломанную табуретку. Она не таяла в руках дурным наваждением. Также никуда не исчезала разбросанная по всей комнате одежда и бесформенная груда книг на полу. Память уже разворачивала картину из сна, где особо мерзкая тварь смахивала эти книги с полок своим не в меру длинным хвостом, пока я её за этот хвост не схватил, да и не выкинул в окно.
Но ведь это же был сон! Почему же книги на полу? Ведь не мог же я сам?.. Или мог? Луначу? Схожу с ума?
Тут, как назло, вспомнилось, что и встал-то не со стула, где заснул, а с кровати, на которую улёгся только во сне.
Стиснув зубы, я начал медленно обходить квартиру, рассматривая, ощупывая и ужасаясь.
Все дверцы шкафов были распахнуты, а ящики выдвинуты, и их содержимое свалено на пол. Сорванная кухонная гардина лежала в коридоре, а рядом возвышалась шаткая пирамидка из тарелок и чашек. В зале гардина висела на месте, но вот шторы трепыхались драными лоскутами. Обои поцарапаны и кое-где отодраны. На линолеуме видны явные следы когтей. Мой письменный стол, с начисто отгрызенными тремя углами, стоял посереди комнаты, монитор и кресло заляпаны вареньем, обивка дивана вспорота, вся одежда завязана узлами… Одним словом — кошмар.
Я осел в единственное уцелевшее кресло. Мысли путались, и в голове был кавардак ещё похлеще, чем в квартире:
«Как? Кто? Зачем? Это что, Я всё это натворил?! Да как же я мог это сделать? Нет у меня когтей, и зубов таких тоже нет! А может, я ещё сплю? И всё это мне просто снится?» — пришла спасительная мысль и даже слегка успокоила. Сейчас проснусь, и всё закончится.
Мои мечтания оборвал звонок сотового. Звонили из учебного отдела, интересовались, куда это я запропастился: студенты, мол, на месте, а вас где носит? Слабым, враз осипшим голосом я сказал в трубку, что заболел, температурю, но завтра обязательно выйду. Враньё вышло довольно убедительное, наверное потому, что отчаянно ощущал — заболеваю. Чем-то очень тяжёлым и непонятным.
Следующей мыслью было: бежать, срочно рассказать!
Но быстро одёрнул себя. Куда бежать? И кому рассказывать? Друзей-психологов, а тем более психиатров у меня отродясь не водилось. А незнакомому кому в жизни бы ничего такого не рассказал. И главное: о чём рассказывать-то? О том, что я свихнулся и в приступе нечеловеческой силы и дурости гоняю ночами несуществующих чудовищ и громлю свою собственную квартиру? Или о том, что квартиру громят чудища? Которые реально существуют.
— Э-эй… вы! — чувствуя, что окончательно схожу с ума, неуверенно крикнул я в пустоту комнаты. — Вы здесь?
Мне никто не ответил.
В надежде найти хоть какую-нибудь зацепку, взгляд блуждал по разгромленной комнате и натолкнулся на распахнутую дверцу бара. На полке, тускло поблёскивая тёмным стеклом, стояла одинокая бутылка коньяка. «Хеннесси». Подарок. Берёг, хотел открыть по какому-нибудь важному случаю. Ну, вот и случай подвернулся. Важный.
Подхватил бутылку, и пошёл на кухню.
После третьего глотка нервы как-то сами собой успокоились, а мысли перестали скакать бешеным табуном, и я смог, наконец, подумать.
Думал о том, что если уж мне так не повезло и я сошёл с ума, то к этому нужно относиться философски, без паники. Понаблюдать за собой, посмотреть, что да как, пошарить в интернете, почитать статьи о психических расстройствах и галлюцинациях. Ведь если псих понимает, что он псих, он не безнадёжен. А если я не сошёл с ума, то тем более нужно относиться ко всему философски. И в любом случае дождаться ночи.
Решив так, закрыл обратно бутылку, быстро сделал бутерброд, так же быстро его проглотил и начал разгребать бардак. Труд — он, как известно, облагораживает. И может быть, в следующем приступе тяжёлой болезни я вспомню, что убираться-то снова придётся мне, и не стану так уж сильно громить свою квартиру.
 
*   *   *
Как только в город вошла ночь, и улицы расцвели фонарями, моя квартира снова наполнилась кошмарами. Только теперь они проникали в неё не через форточки, как раньше, а вылезали из-под кровати, из шкафов, из-за дивана, или из соседней тёмной комнаты. Они продолжали галдеть, а я, начитавшись разных статей и форумов, упорно следовал советам народа: сидел и не обращал на свои галлюцинации внимания. Давалось мне, правда, это с трудом.
Советчики, видимо, никогда не сталкивались с галлюцинациями, которые орали бы им в уши, прыгали по плечам, тыкали куда попало, и болтались перед самым носом, корча идиотские физиономии. Но я знал, я верил, что способен обуздать больное, галлюцинирующее сознание. Ведь всего этого не было. Чудовища существовали лишь в моём воспалённом мозгу. И я это понимал, а значит, мог справиться! Нужно было только потерпеть. Поэтому я терпел.
Я терпел, когда они заново начали выворачивать ящики, которые мне пришлось весь день собирать. Терпел, когда они сняли с петель кухонную дверь. Терпел, когда они сожрали все запасы из холодильника. Даже замороженные пельмени и мясо — и те слопали! Я терпел. Скрипел зубами, но терпел. Пока не увидел лохматое зелёное страшилище. Этот франт разгуливал по дому в моём парадном пиджаке и в моём же галстуке. И ухмылялся.
Я сжал кулаки и встал с кресла.
Наверное, так всегда бывает. Держишь себя в руках, держишь, а потом случается какая-то ерунда, и ты — бац! – взрываешься.
— Ты, морда зелёная, — чеканя каждое слово, заговорил я. Вроде бы, негромко заговорил, но голос каким-то чудом перекрыл стоявший вокруг гвалт. — Думаешь, если ты глюк, то всё можно, да? Мебель ломать? Вещи таскать?
Я медленно наступал, чувствуя, как поднимается внутри что-то огромное, несокрушимое, способное просто раздавить это страшилище. И страшилище, кажется, тоже это чувствовало, потому что больше не ухмылялось. Оно нервно ерзало на месте и оглядывалось на притихших сородичей, ища защиты и поддержки.
— Ты мне глючишься. Мне! — давил я зелёного. — Я твой хозяин!
Нависнув над испуганным кошмаром всем своим немалым ростом, я смотрел в его расширенные глазища и понимал: вот, вот оно! Что такое это «оно», я не знал, но бой был выигран. Поэтому коротко рявкнул:
— Сгинь!
И зелёный сгинул. Сбросил на пол мой пиджак и шмыгнул лохматым комочком под диван, похоронив там вместе с собой и мой галстук.
— А вы… — я обвёл свирепым взглядом замерших чудищ. — Если сейчас же не прекратите бурагоз, то вам…
Что именно «то им», уточнять не стал, потому что и сам не знал. Но они даже не пикнули. Только запереглядывались.
— Я спать. Всем сидеть тихо, и чтоб ни звука мне.
Сурово сдвинул брови, подобрал пиджак и пошёл в спальню.
 
 
*   *   *
Утром я проснулся раньше будильника и долго лежал с закрытыми глазами. Боялся их открыть. Боялся, что снова увижу кавардак и… И не знаю, что тогда со мной будет. Многим ли хватило бы смелости признать себя законченным сумасшедшим и добровольно отправиться в психушку? Вот то-то и оно. Я не знал, насколько хватило бы смелости у меня. Но вот прозвенел будильник, и дальше тянуть было уже нельзя. Ну не вечность же мне так лежать! В конце концов, даже если я псих, сегодня всё равно нужно идти на работу. Хотя бы для того, чтобы уволиться.
Затаив дыхание, открыл глаза.
Потолок был на месте, люстра тоже.
Медленно выдохнув, я сел и огляделся.
На первый взгляд всё было в порядке. На второй — тоже. Никаких вывернутых ящиков, сломанных табуреток и сваленных на пол книг. Обои, конечно, покоцаны, но это ещё со вчерашнего осталось. А значит… Значит, справился. Смог обуздать себя и не поддаться психозу, или что там у меня было. Смог!
Не веря в своё счастье, я подскочил с кровати, вылетел в коридор и затормозил. Потому что там меня ждала снятая с петель кухонная дверь и зал, снова заваленный вещами.
Не смог — ухнуло сердце в какую-то невообразимую глубину, из которой уже поднимались туманом воспоминания о том, что вчера я весь вечер просидел в зале и пару раз заглядывал на кухню, но в спальню не заходил, а значит, и громить её не мог.
Я прислонился спиной к стене.
«В зале кавардак, дверь снята, холодильник пуст… Не смог…» — обречённо тянулись мысли. И тут меня как дёрнул кто:
«Как это — пуст? Я что же — слопал всё, что там было? Да ну на фиг!»
И рванул на кухню, отчётливо понимая, что ни одному человеку, будь он хоть самым распоследним психом, всё съесть просто физически бы не удалось, только погрызть. В предчувствии неминуемой катастрофы распахнул дверцу холодильника и медленно опустился на вовремя подвернувшуюся табуретку.
Холодильник был пуст.
Вернее, не совсем пуст. На полках стояли пустые банки из-под варенья и солёных огурцов, рядом с кастрюлей, в которой ещё вчера был рис, лежали опустошённые бутылки кефира и подсолнечного масла, на нижней полке я приметил упаковку из-под пельменей и пакетик, в котором хранился кусок замороженной говядины. Но никакой еды не было.
«Я не сумасшедший», — бормотал я, двигаясь как во сне в сторону ванной.
«Я не сумасшедший», — думал я, завязывая шнурки и открывая дверь квартиры.
«Я не сумасшедший», — повторял я, шагая на остановку.
«Я не сумасшедший», — твердил я, как заклинание, поднимаясь по ступенькам в аудиторию и не позволяя, не позволяя себе думать об этом дальше.  
Весь день я был чрезвычайно рассеян, лекции читал из рук вон плохо, путал имена, события и даты, подолгу зависал, молча глядя в пространство, или несколько раз бессмысленно повторял одну и ту же фразу. В конце концов, дождавшись последней группы студентов, попросту распустил их и, выйдя вслед за ними во двор, пошёл бродить без особой цели.
Сколько себя ни уговаривай, сколько ни запрещай, бег мыслей остановить нельзя. Поэтому, шагая по узкой, выложенной красной плиткой дорожке, я думал. Думал о том, что если я не сумасшедший и все эти твари не плод моего воображения, то по всему выходит, что они реальны.
«Кто они? — спрашивал себя. — Почему появились именно в моей квартире? И самое главное: что мне теперь делать?»
Был бы отпуск, я бы просто умотал куда-нибудь за город к друзьям. Хотя бы на несколько дней. Чтобы мысли в порядок привести. Но до отпуска оставалось ещё два месяца. Снять квартиру? Поселиться на время у приятелей? А кто поручится, что они не появятся и там?
Я представил, как набираю номер, как что-то неубедительно вру в трубку, и мне вдруг стало тошно. От себя самого.
В детстве и то смелее был. Мечтал, чтобы со мной приключилось что-нибудь этакое. Загадочное и необычное. Верил, что не испугаюсь, потому что знал: страх живёт внутри нас. А сейчас что же? Повзрослел, поумнел… А может, наоборот — поглупел? То, от чего не дрогнул бы двенадцатилетний пацан, заставляет спасаться бегством здорового мужика! Ну не глупость ли?
«Нет, родные мои, — стиснув кулаки, с жаром подумал я. — Никуда я не побегу. Не дождётесь».
И решительно распахнул подъездную дверь. Оказывается, ноги сами принесли меня к дому. Промчавшись наверх по лестнице и щёлкнув замком, залетел в квартиру и только там позволил себе остановиться.
В коридоре стоял полумрак, но я не стал зажигать свет. Напротив, тихо затворил за собой дверь и вгляделся в темноту. Из всех углов, где скапливались густеющие тени, на меня смотрели светящиеся глаза.
— В общем, так, — сказал я, сочтя это за приветствие. — Может, скажете, кто вы такие и что вам нужно?
Глаза замигали, и из углов послышался взволнованный многоголосый шёпот. Но что они говорили, разобрать было невозможно. Почувствовав, что кто-то трогает меня за ногу, я опустил взгляд и увидел фиолетовое существо, отдалённо напоминающее хорька. Существо смотрело на меня большущими глазами и протягивало тапочки. Что-то коротко пискнув, оно поставило их и юркнуло за шкаф, присоединяясь к шептунам.
И только тут я, наконец, смог разобрать, что шептали кошмары. Они шептали: «Хозяин!..»
Я сел на трельяж и усмехнулся.
Хозяин, значит! Вот ведь, приехали…
 
*   *   *
Прошло чуть больше недели с той памятной ночи, когда кошмары впервые появились в моей квартире, и я уже привык к этому соседству. Перестав шуметь и буянить, они оказались вполне забавными и даже милыми существами. Но вот кто они такие, откуда взялись и почему поселились у меня — так и осталось загадкой. На эти вопросы они всякий раз принимались шипеть, подвывать, махать лапами и крыльями, пытаясь что-то объяснить. К сожалению, я ничего не понимал, но не терял надежды и продолжал тихонечко наблюдать за ними.
Так вот и выяснил, что твари-то не особо прихотливые. Им нужны были всего две вещи: тёмный угол, в который бы они могли забиться поутру, и моё внимание. Тёмных углов в квартире водилось предостаточно. Да и вниманием я их тоже не обделял. Попробуй тут обдели, когда они чуть ли не под ноги бросаются и виснут на шее гроздьями. Благо, хоть кусаться и орать перестали.
В общем, я как обычно сидел в окружении липнувших ко мне монстриков и работал над кандидатской, время от времени почёсывая кому-нибудь ухо, спину или поглаживая крыло, когда запиликал сотовый. Звонил один приятель. Даже не приятель, а так — знакомый. Пили пару раз в одной компании, но имени его так и не запомнил — Приятель, в общем. У кого он взял мой номер телефона — не знаю. Он также откуда-то пронюхал о моей коллекции фильмов Хичкока в отменном качестве, и спрашивал, можно ли вот прямо сейчас забежать переписать. Я представил его и моих квартирантов на одном квадратном метре и ужаснулся. Начал плести какие-то неубедительные отговорки, но ничего толкового придумать не успел и сдался под решительным натиском.
Выключив сотовый, я встал из-за стола, оглядел любопытные морды и командирским голосом сказал:
— Так, господа-товарищи-жутики, сейчас сюда придёт один человек. Вас ему видеть незачем. Слышать тоже. Так что шуруйте в спальню, прячьтесь по своим шкафам. И чтоб тишина была. Ясно?
Они заворчали, недовольно защёлкали клювами, но начали потихоньку расходиться и прятаться. А чтобы подогнать их, я включил весь верхний свет в зале и коридоре. Едва последний хвост успел скрыться в ванной, как в дверь позвонили.
Приятель пришёл не один, а с девушкой, большеглазой и очень симпатичной. Её окружал лёгкий запах сирени и медовой акварели, и почему-то воображение сразу дорисовало мольберт и кисть в её тонких пальцах.
«Художница? — прикинул я. — Вполне, может быть».
Со мной часто так бывало: сходу угадывал, чем человек занимается. Да и вообще, в людях почти никогда не ошибался.
Девушка приветливо улыбнулась мне, как старому другу, и мои губы сами расползлись в ответной улыбке, потому что нельзя не улыбаться, когда на тебя так смотрят.
Пригласив гостей в зал, быстро сгонял на кухню за стаканами под пиво и занялся копированием. Приятель открыл принесённую с собой бутылку и разливал пиво по стаканам, задавая дежурные вопросы. Я односложно на них отвечал и украдкой поглядывал на его девушку, которая всё ещё стояла в коридоре и с любопытством смотрела куда-то в сторону ванной.
«Не дай бог сейчас оттуда какая-нибудь морда высунется, — подумалось с тревогой. — Уши всем поотрываю».
Девушка опять улыбнулась, но на сей раз по-другому. Так улыбаются пришедшей на ум мысли — одними глазами. Очень часто я видел такую же улыбку на лице одного своего друга, большого любителя держать дома престранное зверьё и писать туманные стихи.
«Ну, точно — Художница», — решил я.
— Кстати, — отвлёк меня Приятель, протягивая стакан, — что у тебя со столом? Вроде погрызен. Или это новомодный дизайн такой?
— Ага, дизайн, — буркнул я и сделал глоток, оттягивая время и лихорадочно соображая, что б такого соврать. Взгляд скользнул по улыбке Художницы, снова вспомнился друг-Поэт, и ответ пришёл сам: — От мастера шиншиллы.
— От кого? — не понял Приятель.
— Шиншилла, — пояснил я. — Мышь такая серая. Высокогорная. Друг на месяц в командировку уезжал, оставил мне зверя. Ну, и вот…
— Она у него что, саблезубая?
— Почти.
Я даже практически не врал. Месяца два назад Поэт и впрямь на пару недель оставил мне шиншиллу, и эта мышь действительно успела кое-что погрызть, например, новый кожаный ремень и «Сильмариллион» Толкина. Рядом, между прочим, стоял Агурский со своей «Идеологией национал-большевизма», но его пакостная мышь почему-то не тронула.
— А обои тоже она? — протянул Приятель и кивнул на свисающие лоскуты. — Она что, ещё и летает?
Я собрался было врать дальше, но неожиданно выручила Художница.
— Ну, тебе же сказали: мышь высокогорная, — широко улыбнулась она и, зайдя, наконец, в комнату, принялась с интересом осматривать её. Такое внимание, пожалуй, мог бы вызвать необычный, новый интерьер со всякими там дизайнерскими наворотами, но уж никак не моя несчастная, раздолбанная временем и кошмарами квартира.
«Блин! Надо было прибраться хоть немного, — запоздало подумал я, косясь на царивший в комнате бардак. — А летом нужно затеять ремонт. Ну, обои-то точно придётся переклеивать, — продолжал рассуждать, наблюдая за девушкой, и тут сам себя неожиданно спросил: — А что это я на неё всё время пялюсь?»
Поймав себя на этом, я уставился на платяной шкаф, который Художница разглядывала. Несколько секунд мы смотрели на него вместе, а затем пальцы судорожно вцепились в стакан.
Потому что дверца шкафа медленно открывалась, и из-за этой дверцы высовывалась зелёная лохматая морда, та самая, которая свистнула у меня галстук. И девушка смотрела как раз на эту морду.
«Всё, — мелькнула мысль. — Кранты!»
Но прошла одна секунда, две, три, а ожидаемые кранты всё не наступали. Художница не вскрикнула, не отпрыгнула, даже не вздрогнула. Она всё с той же светлой, чуть удивлённой улыбкой смотрела уже выше головы Зелёного.
«Она его что, не видит? — пришла догадка. — Почему?»
Уяснив самое главное, я оставил на потом многомудрые разбирательства и впилился страшным взглядом в наглую морду. Взгляд мой не сулил морде ничего хорошего, и она это понимала, но убираться в шкаф почему-то не спешила. Напротив, повиснув на дверце, Зелёный принялся на ней раскачиваться.
Тут уж на тихий звук поскрипывания обернулся и Приятель и уставился на шкаф. А я запоздало сообразил, что если они по каким-то причинам не замечают кошмаров, то уж дверь, раскачивающуюся туда-сюда, видят наверняка.
— Аа… что это с ней? — тихо спросил парень.
— Эм… — я быстро встал и подошёл к шкафу. — Там механизм, — ляпнул первое, что пришло в голову, стараясь как можно незаметнее сдернуть Зелёного за шкирку и запихать обратно в шкаф. Хлопнув дверью, многозначительно закончил: — Иногда срабатывает.
Какой такой «механизм», и с какого перепуга он «срабатывает», я объяснять не стал. Если честно, просто не успел — со стола на пол грохнула карандашница и покатилась в угол. Приятель нервно вздрогнул и уставился на неё. Художница тоже смотрела на карандашницу, но не с испугом, а с каким-то странным воодушевлённым волнением. Я же, матерясь про себя, сверлил глазами порхающее над столом страшилище. Оно посмотрело на меня, потом на гостей, облизнулось, лукаво подмигнуло мне и опустилось на стол, предварительно задев паутинкой крыла Приятеля по затылку. Тот, окатив себя остатками пива, шарахнулся так, будто его не крылом задели, а дубиной огрели. Он уже ни о чём не спрашивал, просто молча оглядывался, и в глазах у него я заметил промелькнувший страх.
И тут в полной тишине в соседней комнате что-то протяжно скрипнуло, а затем раздались шаги. Медленные, тяжёлые, приближающиеся шаги. Не знай я, кто к нам идёт, быть может, тоже бы замер, тревожно прислушиваясь, как мои гости. Но я всё прекрасно знал, и мне хотелось попросту придушить этого топающего увальня! Зайдя в зал, эта громадина даже не посмотрела в мою сторону, а прямиком направилась к Приятелю, который, казалось, намертво прирос к стулу. Добродушная, в общем-то, морда монстра исказилась кровожадной улыбищей. Встав у парня за спиной, Верзила слегка наклонился, разинул пасть и, сипло заворчав, дохнул. Волосы на затылке Приятеля, кажется, зашевелились, но не от дыхания монстра.
— Эмм… знаешь… — бегая глазами по комнате, прохрипел парень. — Я тут вспомнил… Сегодня нужно дело одно закончить. Поэтому я… как-нибудь в другой раз… загляну.
И сорвался с места.
— Пошли! — крикнул он Художнице уже из коридора.
Девушка растерянно посмотрела на меня. Почему-то ей уходить совершенно не хотелось, хотя она, я мог бы поспорить на что угодно, тоже чувствовала в квартире чьё-то присутствие.
— Держи, — улыбнулся я, протягивая ей винт. — И, если получится, заходи ещё. Мне бы очень хотелось, чтобы ты нарисовала мой портрет.
Её и без того большие глаза стали ещё больше от удивления. Но из коридора снова послышался голос Приятеля, и она, коротко попрощавшись, побежала к нему.
Закрыв за ними дверь, я постоял немного, собираясь с мыслями.
О Приятеле можно было смело забыть. Он не то что не вернётся сюда, он вообще, скорее всего, постарается меня стороной обходить. Кому захочется себе напоминать об этаком конфузе? Да и на месте Художницы я бы тоже сюда дорогу позабыл. Короче, гостей в квартире мне больше не принимать. По крайней мере, пока не приструню это адово племя.
Скрипнув зубами и сжав кулаки, я вернулся в зал.
Зелёный уже успел вылезти из шкафа и теперь радостно скакал вокруг довольного Верзилы, а Крылатая тварь с важным видом сидела на люстре. Все остальные кошмары таращились из темноты, не зная, то ли присоединяться к товарищам, то ли прятаться от меня.
— Так! — громко сказал я, с нехорошей такой улыбочкой глядя на монстров. — Поздравляю, мои родные — вы допрыгались!
Зелёный перестал плясать и на всякий случай спрятался за Верзилу, который состроил умилительно-озабоченную физиономию. Птаха закуталась в паутинки крыльев, наверное, надеясь, что это её как-то спасёт.
— Вам что было сказано? — вкрадчиво спросил я и сам же ответил: — Сидеть тихо и не высовываться. А вы что?
Они пристыженно поджали уши.
— Так что теперь пеняйте на себя. Что такое круговая порука, знаете?
Монстры только глазами заморгали.
— Круговая порука, — пояснил я, — это когда все отвечают за одного. Ясно? Ну, вот теперь все за вас и будут отвечать. Вернее, отдуваться.
Я улыбнулся ещё шире, а монстрики начали неуверенно оглядываться по сторонам на сотоварищей.
— Завтра же я схожу в магазин, и накуплю там светильников, и расставлю их по всем тёмным углам, и буду жечь день и ночь так, что вам прятаться будет некуда и вы, наконец, уберётесь из моей квартиры к чёртовой бабушке! — с милейшей улыбкой закончил я.
Вся озабоченность разом обтекла с физиономии Верзилы, и она стала совершенно несчастной, Зелёный втянул голову и превратился в мохнатый шарик, а Паутинокрылая от удивления чуть не свалилась с люстры. Из углов послышалось недовольное ворчание.
Я удовлетворённо скрестил руки. Ничего лучше нельзя было и придумать. Сейчас остальные по-свойски разберутся с этими нахалами, а потом ещё пару дней будут огребать мой игнор. Ни за какими светильниками я идти не собирался. И они это скоро поймут. Но пока не расчухали, пусть помучаются. Глядишь, так и совесть проснётся, думать в следующий раз будут, что делают. В глубине души я догадывался, что таким макаром у кошмаров проснётся не совесть, а скорее страх, но таланта вразумлять добрым словом за мной отродясь не водилось. Так уж вышло. Зато младшие братья-охламоны, когда меня оставляли за ними присматривать, ходили строем и пели хором, потому что прекрасно знали: старший брат юмора не понимает и шутить не умеет, и раз сказал, что накостыляет, если домашку не сделают, то непременно накостыляет.
От размышлений меня отвлекла неожиданная тишина, которой моя квартира уже давненько не видывала. Я оглянулся, пытаясь понять, что же стряслось, и в проёме двери увидел старичка.
Старичок себе и старичок. Маленький такой, аккуратненький, в бежевом костюме-тройке. И всё бы ничего, да только висел этот старичок где-то в метре над полом, а ещё сквозь него просвечивало. Старичок разглядывал меня, щурясь из-под седых бровей, а я разглядывал его и задумчиво почёсывал плечо. Так мы стояли, молчали и разглядывали друг друга, пока мне не надоело.
— Ну? — непонятно спросил я.
— Хорош, — непонятно ответил он.
Я, не выпуская из-под наблюдения прозрачного гостя, пододвинул ногой кресло и сел. И только тут сообразил, что он говорит, и я его понимаю! Мотнул головой, приглашая его в комнату. Старичок подплыл к единственному не подранному мягкому креслу и тоже сел.
— Вы кто? — спросил я.
Гость улыбнулся. Улыбка у него была замечательная. От неё в глазах старичка сразу вспыхнули искорки, а лицо помолодело.
— Я — Дух, — ответил он и пояснил: — Дух прежнего Смотрителя.
«Вот приехали!» — подумал я, а вслух сказал:
— Какого Смотрителя?
— Их Смотрителя. Эти бестолочи так ничего тебе и не объяснили.
Старичок укоризненно посмотрел на притихших бестолочей. Потом обернулся ко мне и снова улыбнулся.
— Как ты думаешь, кто они? — тихо спросил он, и в его голосе появилась странная нежность.
Я медленно обвёл глазами комнату. У меня была неделя, чтобы понаблюдать за своими квартирантами и кое-что о них разузнать. Например, я знал, что Верзила любит ириски, но больше трёх ему есть нельзя, потому что он начинает страшно икать. Знал, что Зелёный любит висеть на дверях и прятаться в шкафу с одеждой, а фиолетовая Мышь любит спать в кастрюлях и таскать со стола ложки. Знал, что если покапать водой на Лужу, то она начнёт гудеть, а если минералкой, то ещё и подпрыгивать от удовольствия. Я мог рассказать о каждом, но о том, кто они такие, не имел ни малейшего понятия.
— Если честно, — признался я: — сам не знаю.
— А разве я спрашивал о том, что ты знаешь? — улыбнулся Дух. — Я спросил: как ты думаешь.
Ну, надумать-то про этих страшилок я успел много. В основном такого, чего нормальному собеседнику лучше не говорить. Но ведь и собеседник-то мой нормальным не был.
— Хм-м… — я усмехнулся. — Может, кошмары?
Дух кивнул.
— Я тоже их так называл — кошмары, ночные страхи. Потому что они под кроватями живут, в шкафах прячутся и людей пугают.
— Пугают? — оторопел я. — Зачем?
И сразу сообразил, что фигню спросил. Не те вопросы задавать нужно.
— Зачем? — Дух слегка приподнял одну бровь. — А зачем ты дышишь? Зачем ешь и пьёшь?
— Кхе… — я даже растерялся. — Устроен я так. Природа у меня такая.
— Ну, вот и они так устроены, — сказал старичок и добавил: — Эти, по крайней мере.
— Эти? А что, ещё и другие есть?
Дух откинулся на спинку кресла, устраиваясь поудобнее.
— Есть, — наконец, произнёс он. — Может, не так много, как раньше было, но ещё есть. Кое-кто среди нас, Смотрителей, называет их бестиями. Кто-то, блистая учёностью, именует Animal perpetuus. Но обычно все называют их просто тварями. И ни один Смотритель не сможет с уверенностью ответить тебе, кто они такие. Первый скажет, что это выходцы из другого мира, и будет долго приводить тебе в доказательство своей правоты сказания и мифы разных народов. Второй назовёт их воплощением человеческой мысли и призовёт на помощь учения философов. Третий… — старичок покачал головой. — Впрочем, что толку сейчас рассказывать? Сам в своё время всё это услышишь. Что же касается меня, так думается мне, что это просто ещё одна форма жизни. Странной, загадочной, но жизни.
Дух опять улыбнулся и ласково посмотрел на кошмаров.
— Эти создания живут общинами, стаями, которые обитают кто где. Кто в горах, кто в лесах, кто в водоёмах, а кто и в домах. Они способны пробуждать в людях нечаянные надежды, печали, радости и… — в глазах старичка блеснули хитроватые огоньки, — и страхи. Куда ж без них? Они состоят из другой, более тонкой материи, нежели привычный вещественный мир. И среди Смотрителей идёт много споров и толков о природе этой материи. Но то, что порождаемое нами чувство страха или радости для тварей является пищей, известно уже давно. Для людей это всего лишь эмоции, чувства, настроения, которые порой неожиданно просыпаются, охватывают нас, а потом исчезают. Нахлынуло и прошло. Людям невдомёк, что благодарить за это надо вот таких вот тварей, потому что не видят их и не ощущают их присутствия.
Дух развёл руками, и пока я моргал глазами, пытаясь осмыслить всё, что услышал, он продолжил:
— Разумеется, не все настроения и чувства захватывают нас благодаря их появлению. Страх, как и надежда, как гнев и счастье, живёт в нас, в людях. Мы чувствуем боль, когда кого-то теряем, мы радуемся, когда встречаем старых друзей. Мы так устроены. Но вот когда эта грусть пронизывает нас внезапно, когда нас окутывает беспричинный страх или на душе становится вдруг неожиданно легко и весело – это значит, что рядом есть они. А встретить их можно где угодно.
«Ага, — тупо подумал я. — Например, в моей квартире. Стоп! А почему они в моей квартире? И почему я их вижу, а другие нет?»
Но задать вопросы не успел, потому что Дух с улыбкой произнёс:
— Не знаю, сколько правды в том, что они вечны, но вот эти, — старичок указал на кошмаров, — эти живут уже примерно семьсот лет.
— Сколько?!
Меня не так сильно удивила новость, что эти твари, оказывается, питаются нашими эмоциями. И даже осознание того, что нормальные люди их не видят, а я, понимаешь ли, вижу, не поразило меня до такой глубины, как вот это заявление, что эти балбесы, эти бестолочи живут семьсот лет и, возможно, застали монголо-татарское иго!
— Семьсот лет? — просипел я, глядя на Верзилу, который сидел на полу, виновато потупившись, и грыз ногти. — Вот ему — семьсот лет?!
Это просто в голове не укладывалось. Я мог поверить во что угодно: в инопланетян, в барабашек, даже в светлое будущее, но не в это.
— Да они же… — я обернулся к старичку и встретил понимающий взгляд. — Они ж как дети малые!
Дух лишь улыбнулся. Тихо, по-доброму.
— Верно, — кивнул он. — Как дети. Быть может, это ещё одна причина, по которой они и способны чувствовать, что творится с миром, гораздо острее, чем люди. И рассказывать им, где-то предупреждать, где-то подсказывать.
На моей памяти эти тварюшки ни о чём мне не рассказывали и ни о чём не предупреждали. Только верещали и под руки совались, чтобы погладил.
— Так. Стоп, — сказал я себе, вдохнул, выдохнул, постепенно успокаиваясь, собрал мысли в кулак и в упор посмотрел на Духа. — Давайте по порядку. Они, значит, твари. Живут… эм… долго. Питаются нашими эмоциями, и нормальные люди их не видят. Так?
Дух согласно кивнул.
— Хорошо. Понятно, — коротко подытожил я, хотя ничего «понятного» в этом не находил, и уже с плохо скрываемой мольбой в голосе спросил: — А я тут при чём? Почему я их вижу? И что им от меня нужно?
Старичок какое-то время молчал и смотрел на меня тепло и даже как-то по-отечески. А я просто ждал. Мне уже надоело ломать голову, выдумывая ответы на свои вопросы, поэтому был готов поверить любому, пусть даже Духу, если он хоть мало-мальски сможет объяснить, почему всё происходит именно так, как происходит.
— Ты, наверное, заметил, — начал старичок, — что кошмары по первости всячески старались привлечь к себе твоё внимание, да и сейчас тоже, наверняка.
Я кивнул. Привлекали, ещё как привлекали. Результаты этих «привлеканий» до сих пор украшали квартиру. Дух будто бы прочитал мои мысли и спокойно пояснил:
— Так всегда бывает, когда беспризорная стая находит видящего. Такова уж их природа: они невидимы для обычного глаза, но им жизненно необходимо, чтобы их видел хоть один видящий, знал об их существовании, признавал их. Иначе они умирают, — тихо произнёс он. — Наше внимание — это воздух для них. Вот поэтому-то они и шумели и куролесили — только затем, чтобы ты мимо не прошёл, а заметил. Всех и каждого. Принял.
Я проглотил комок, застрявший в горле.
— Видящий? — голос почему-то стал сиплым. — Это я что ли — видящий? Вроде, нормальный всегда был.
У меня на лице нарисовалось такое несчастное выражение, что старичок даже рассмеялся. Весело и необидно.
— Человек, умеющий видеть, — улыбаясь, начал он, — отличается от других людей настолько же, насколько и обладающий слухом музыкант отличается от лишённых этого дара. Это как умение рисовать, сочинять стихи, танцевать. Если не развивать такое дарование с детства, то оно и не проявит себя. Потому видящие — те, кто принял осиротевшую стаю, кто стал присматривать за ними, стал для них Смотрителем — такие видящие с детства воспитывают этот дар в своих детях, чтобы те продолжали… — Дух почему-то запнулся и, помолчав, закончил: — Чтобы строили династию.
— Так во мне-то никто ничего не воспитывал, — попытался улыбнуться я, но улыбка вышла как-то не очень. — Никто про тварей и Смотрителей не рассказывал.
— Бывает, — протянул Дух, — очень редко, правда, но бывает, что человек, вроде бы никогда не занимавшийся ни музыкой, ни пением, может безошибочно повторить сложные музыкальные темы. Люди называют это врождённым слухом. Так и здесь. — Дух наклонил голову и прищурился. — Ты просто видишь. Видишь, что называется, людей насквозь. Никогда не ошибаешься в них, и обмануть тебя очень сложно. — Старичок лукаво улыбнулся. — Это ведь так?
— Ну… — неуверенно промямлил я, чувствуя, что меня загоняют в угол. — Ну, да. Но…
— Ты видишь, — не отступал Дух. — И этим всё сказано.
Я открыл рот. Потом подумал и закрыл обратно.
Нет. Получалась какая-то определённая ерунда. Да, я, бывало, угадывал, чем человек занимается, и вообще каков он. Пару раз предупреждал друга-Поэта, когда не в меру ретивые стервочки пытались его охмурить. Оба раза он меня не послушал. С первой потом полтора года разводился, со второй, слава богу, до свадьбы дело не дошло, но нервы она ему потрепала порядочно. Но при чём тут какой-то дар видения? Да и вообще, если бы у меня был такой дар, то…
— А почему же я других-то тварей не видел никогда? — спросил я почти злорадно.
— А ты уверен, что не видел? — в ответ улыбнулся старичок. — Может, просто не понимал, что ты видишь?
— Ээ… то есть? — уставился я на Духа. — В каком смысле?
— В прямом, — продолжал улыбаться он. — Кошка с радужными глазами; парящий в воздухе зонтик в дождливый день; тень, которую никто не отбрасывает; золотистая паутинка, летящая против ветра… Не все они выглядят так, как эти кошмары. Очень многие из них похожи на какие-то явления, предметы, животных. И вот скажи: обратишь ли ты внимание, что у пробегающей мимо собаки два хвоста вместо одного? Заметишь ли ты, спасаясь от дождя, что под промелькнувшим в струях воды зонтом никого нет? Не дорисует ли твоё воображение под ним человека?
Я смотрел на Духа и не знал, что ему ответить. Ведь, скорее всего, он был прав. Очень часто, глядя на что-то, мы лишь пробегаем глазами, не всматриваясь, не боясь обмануться, потому что ожидаем увидеть знакомое и привычное. Ожидаем. Поэтому и не смотрим толком. Не видим.
Но что-то продолжало меня царапать, не выстраивалось в единую картину.
— Послушайте, — медленно протянул я, хватая за хвост ускользающую мысль, — если наше внимание для них воздух, то почему они не привлекают это внимание всякий раз, как встречают видящего?
Дух будто бы ждал этого вопроса.
— Потому что, — охотно ответил он, — воздухом для них служит не всякое внимание, а только внимание своего Смотрителя.
— Почему? — не сдавался я. — И вообще, кто такие эти Смотрители?
— Про это, — приосанился Дух, — очень хорошо рассказывал мой дедушка. Он представлял, что каждый человек будто бы сидит в своей комнате, неком внутреннем мирке, и у комнаты у этой есть дверь. У некоторых дверь закрыта наглухо. Такие люди не то что тварей, вообще мало что замечают. Твари к таким и не стучатся даже, потому что есть другие двери, открытые. За ними люди тоже их не видят, но зато чувствуют. Чем сильнее открыта дверь, тем сильнее и чувствуют. Те же, кто подходит к двери, начинают видеть какие-то знаки, предсказывать будущее — разные люди бывают.
Старичок кивнул, будто бы давая понять: знал, мол, и таких.
— Видящие, — продолжил Дух, — стоят у самого порога. Они не видят знаков, они видят тех, кто эти знаки подаёт. Смотрители же… — он улыбнулся и заглянул прямо мне в глаза. — Смотрители стоят на пороге. Посередине. Ни там, ни здесь. И в тоже время в двух мирах одновременно, как бы соединяя их собой.
Опустив подбородок на сложенные в замок руки, я думал, что все эти двери, комнаты — это, конечно, аллегории, но есть в них что-то. Что-то правильное. Сам когда-то в детстве представлял мир вот так: люди, сидящие в комнатах-домах, и чудеса за дверьми. Даже рассказ хотел написать. Но не написал. И то, что давно умерший, совершенно незнакомый мне человек представлял мир так же, было удивительно. И всё же. Всё же…
— Всё же не понимаю, — выговорил я. — Почему им нужно только внимание Смотрителя? Чем Смотрители так уж отличаются от всех остальных видящих? Тем, что приняли их?
— Именно, — был ответ.
Я вопросительно уставился на Духа, а он помолчал немного и тихо произнёс:
— Много ли у тебя среди друзей-знакомых таких, которые бы понимали тебя с полуслова, с полувзгляда, действительно знали бы тебя, принимали таким, какой ты есть, прощая все пороки и недостатки? Много? Один-то хоть будет?
Глядя в светлые, лучистые глаза старичка, я чувствовал, как понимание, словно утреннее солнце, проступающее сквозь вату облаков, тёплым золотом разгорается во мне. Ищем. Год от года ищем мы таких: искренних и понимающих, надёжных и любящих. И чего будут стоить слова остальных, когда нам, наконец, улыбнётся это чудо? Что будут значить насмешки и косые взгляды соседей, когда тёплая рука сожмёт твою ладонь? Разве можно сравнить пусть даже строгий взгляд родных глаз с восхищёнными глазами чужих? Вот то-то и оно. Поэтому ищем. Часто не находим. Но если человек может такое перенести, найдя утешение в ком-то или чём-то другом, то вот твари…
Дух грустно улыбнулся и кивнул.
Я медленно оглядел комнату. Кошмары выползли из своих укрытий и обсели нас плотным кольцом. Кому не хватало места на полу и шкафах, забились в тёмные углы и таращились оттуда, изредка мигая. Милые, забавные существа, живущие эмоциями и дышащие вниманием. Стая. Беспризорная.
— Простите, — почему-то шёпотом спросил я, — как вышло, что они стали беспризорными? Что-то случилось? Вы говорили, что были их Смотрителем и… — я неловко замолчал, понимая, что вопрос очень личный.
И не ошибся.
— Случилось, — тяжело вздохнул Дух. — Случилось это давно, да я слишком поздно понял.
Его лицо, казалось, накрыла хмурая туча, а глаза, только недавно искрившиеся задором, потускнели, поблёкли, подёрнулись серой дымкой. Они смотрели на меня, но видели что-то своё. Далёкое.
— Мой сын, — прошептал Дух, голос его напоминал шелест осенней листвы, рассыпчатый и тихий. — Мой единственный сын. Я воспитывал его, как воспитывали меня, учил видеть, готовил в Смотрители. Но, видимо, что-то упустил. И когда почувствовал, что пора отходить в тень, передавая заботы наследнику, он отказался. Не захотел.
Взгляд бывшего Смотрителя вынырнул из необозримой дали. Теперь Дух смотрел на меня и видел только меня. И столько было в этом взгляде. Столько, что просто слов не хватало.
— И тогда я принялся искать. Целыми днями ходил по людным улицам, заходил в институты, супермаркеты, концертные залы и смотрел, выглядывая видящих. Кошмары тоже помогали. Они проникали в квартиры и пытались вступать с людьми в контакт. Но это очень сложно: найти видящего с сильным даром и при этом достаточно зрелого, чтобы ему можно было передать стаю. За год я встретил всего девять человек. Четверо из них были слишком юны, двое — стары, а ещё двое просто испугались, увидев тварей. Ты стал последним. Но я даже поговорить с тобой не успел, только номер набрал, там и умер.
Дух опустил голову и прошептал еле слышно:
— Смотритель — это не дар, не наследство…
А выбор — мысленно закончил я за него. Выбор. Простой выбор: принять или не принять.
— Значит, — тихо спросил я. — Значит, я могу отказаться?
— Можешь, — коротко кивнул Дух.
В комнате повисла тишина, и только часы на стене тикали, не обращая на нас внимание.
Одно лишь слово — и кошмары исчезнут из моей жизни, всё вернётся на круги своя. Будут тихие вечера за работой, нечастые посиделки с компанией. Никто не будет больше висеть на моих шторах, скрипеть дверьми, шуметь, никто не будет соваться под руку. Никто. Нужно только сказать правильное слово.
Я посмотрел на Верзилу, на Зелёного, на Птаху и понял — не могу. Не могу я сказать это правильное слово. Поздно его говорить. Я уже впустил их, и они поселились в моей квартире, в моём сердце.
Я повернулся к Духу, и тот всё понял без слов.
— Спасибо, — улыбнулся он, и в глазах его блеснули слёзы. — Спасибо, сынок. Теперь ты — Смотритель, а они — твоя стая. Не волнуйся и не бойся, что ничего не знаешь. Со временем во всём разберёшься. В тебе есть главное — всё остальное приложится. Если же будут вопросы — спрашивай Смотрителей, они с удовольствием поделятся опытом. — Старичок поднялся с кресла. — А мне пора.
Сказал и начал медленно растворяться в воздухе.
— Подождите! — вскочил я. — Как мне их найти?
— Они тебе позвонят. Удачи, Смотритель… — на прощанье прошептала мне пустота, и я упал обратно в кресло.
Со всех сторон на меня с любопытством смотрели мои кошмары.
 
*   *   *
Через неделю ко мне пришла она.
Пасмурный дождливый день плавно перетекал в такой же дождливый вечер, в доме напротив уже начал потихоньку загораться в окошках свет, а я с самого утра, как сел, так и продолжал сидеть, разбираясь в непонятных пометках своего научного руководителя. Большинство кошмаров, которые в последние ночи зачастили удирать из моей квартиры и лазить по чужим, изредка кого-нибудь пугая, ещё блаженно дрыхли в тёмных углах. Но были и ранние пташки. Одни повизгивающей стайкой носились по коридору и валяли друг друга по полу. Повизгивать и валять они старались как можно тише, но получалось у них это, разумеется, плохо. Другие с важным видом висели на шторах. Третьи маленькой группкой устроились играть в карты у меня под ногами.
Я успел разобрать почти все каракули руководителя, когда в дверь позвонили.
— Привет, — сказала она, стоя на пороге и прижимая к груди папку с листами. — Ты просил портрет нарисовать. Приглашал. И я…
Девушка опустила глаза, тихо вздохнула. Решимость, которая овладела ей сегодня, сдавала позиции, и она чувствовала себя глупо и неловко. А я стоял, смотрел на неё и молчал, как дурак. Никак не мог поверить.
Она пришла. После странностей в квартире — пришла. Поссорившись с приятелем, наплевав на приличия — пришла. Ко мне.
Медовый аромат окутывал, кружил голову, а губы сами собой расплывались в идиотской, счастливой улыбке.
— Рад тебя видеть, — сказал я, пропуская девушку в квартиру. — А я тут как раз чай вкусный заварил. Будешь?
Она вскинула на меня глаза. На ресницах и волосах задрожали капельки дождя.
— Да, — кивнула и, наконец, улыбнулась.
Когда я почти порхающей походкой влетел в зал, неся поднос с чашками, чайничком и отрытым в закромах печеньем, то чуть не уронил всё это. Кошмары, бросив валяние, висение и играние в карты, обсели мою гостью кружком, а она сидела и рисовала. Время от времени девушка поднимала голову и невидящем взглядом смотрела в пространство. Тогда кто-нибудь из кошмаров принимался выпендриваться и позировать: распушал хвост, расправлял крылья, выпучивал глаза или шипел. И Художница, снова погружаясь в работу, начинала что-то быстро-быстро рисовать.
От такого зрелища я, честно, малость обалдел. Вот уж чего точно не ожидал, так это такого. Ведь она их не видит, но каким-то образом…
— Ой! Ты уже вернулся? — воскликнула она, заметив меня, и смутилась. — А я тут рисовать начала… Прости… — улыбнулась и тут же с жаром продолжила: — У тебя в квартире просто какая-то потрясающая атмосфера! Все идеи, образы, мысли, которые приходили мне в голову — они как будто проясняются. Или приходят новые. И хочется рисовать. Это и в тот раз было, и сейчас.
Она говорила, бурно жестикулируя, а в глазах разгорался тот особенный огонёк, который всегда горит у людей, увлечённых своим любимым делом.
Я аккуратно поставил поднос на стол и подошёл ближе.
— А можно посмотреть?
— Конечно! — охотно отозвалась девушка и протянула папку. — Я своим ребятам в школе задание дала проиллюстрировать какое-нибудь произведение, ну вот и сама тоже тренируюсь. Это по Кингу.
То, что иллюстрации были к «Лангольерам», я понял сразу. А то, что автор рисунков — несомненный талант — и того быстрее. Лёгкие летящие линии — и вот на листе размахнул крыльями самолёт, двигающийся сквозь закрученное в спираль пространство. На следующем листе брызгал слюной мистер Туми, а за его спиной — надвигающаяся гибель. Рисунок выхватывал лишь момент многостраничной повести, но как чётко он передавал характер: напряжением и ломаностью позы, безумным выражением лица, даже странным наклонным ракурсом.
— Сильно, — смог, наконец, выговорить я, листая рисунки дальше. — Реально сильно.
— Правда? — снова смутилась художница. — Тебе нравится?
— Ещё спрашиваешь! Мне теперь даже стыдно, что так по-наглому напросился на портрет. К тебе, наверное, очередь выстраивается.
— Да ну ты — брось! Какая очередь? — засмеялась она. — А портрет я и сама хочу нарисовать. Уж очень интересная получается задумка. Начала рисовать, но по памяти сложно… Сейчас покажу!
Девушка выхватила у меня из рук папку и, быстро пролистав, положила наверх рисунок.
Открытая дверь. В дверном проёме, оперевшись рукой о косяк, застыл человек. В длинной угловатой фигуре я с лёгкостью узнал свою. Только вот с лицом у меня там были какие-то проблемы. Видно было, что Художница несколько раз рисовала его, но всё ей что-то не нравилось, и она неизменно его стирала. В общем, стоял я этаким японским нопэрапоном, но самое интересное было не это. За спиной меня-нарисованного густела тьма, и штриховка карандаша складывалась таким причудливым образом, что в ней угадывались силуэты загадочных созданий. То крыло промелькнёт, то длинная изогнутая шея с кошачьей головой, то когтистая лапа. И глаза. Множество маленьких горящих глаз.
— Это кто? — шёпотом спросил я, не в силах оторвать взгляд от рисунка.
— Это… мм… — замялась Художница. — Это у меня как-то само получилось. Представилось так и… Я могу убрать!
— Не надо! — я перехватил руку, которая уже рванулась заштриховать, заровнять глаза и силуэты. — Пусть будут.
Смотрел на рисунок, а в памяти всплывали тихие слова:
«Те же, кто подходит к двери, начинают видеть знаки, предсказывать будущее — разные люди бывают…»
Разные, — согласился я, — очень разные.
— Ты не против? — спросила она растерянно.
— Нет, — ответил я, всё ещё сжимая её хрупкую ладошку. — Отличная идея.
И тут зазвенел городской телефон. От неожиданности мы оба вздрогнули и дёрнулись в разные стороны.
— Эм… — сказал я, чтобы хоть что-нибудь сказать. — Пойду, трубку возьму.
— Хорошо, — кивнула она. — А я руки вымою, а то чай совсем остынет.
Выйдя в коридор, я наступил босой ногой на шнур и только тут сообразил, что тот до сих пор не вставлен в разъём. А телефон звонил. Упорно и настойчиво.
Сердце гулко ударилось о рёбра.
«…Они тебе позвонят…»
— Аа?.. — раздался за спиной удивлённый шёпот. В отличие от меня Художница сразу заметила шнур. — А как он?..
Я улыбнулся, подмигнул ей и тихо сказал:
— Не волнуйся. Это нормально. Позже я всё объясню, — и взял трубку. — Алло?
 
*   *   *
Мы женаты уже семь лет, и нашему сыну недавно исполнилось пять. Я учу его видеть. Это легко. Оказывается, все дети видят. Без исключений. Только потом, со временем они забывают, перестают обращать внимание, перестают вглядываться. И зрение портится. Нужно просто не упустить момент. Нужно просто научить ребёнка смотреть. Пытался научить и жену, но здесь вышла промашка.
Я рассказал ей всё без утайки в тот самый вечер сразу после телефонного разговора. Она поверила. И даже честно пыталась увидеть фиолетовую Мышь, которая сидела у меня на руках. А потом встряхнула головой и тут же уселась рисовать. И так всё время. Всякий раз, когда я подхожу к ней и говорю что-нибудь типа: «Ну посмотри, какой же он смешной!» — указываю, например, в сторону гримасничающего Верзилы, она секунд пятнадцать внимательно смотрит в ту сторону, а потом машет на меня руками, мол, не приставай, и бежит искать свои карандаши и бумагу.
Сейчас я сижу на кухне и, тихо потягивая крепкий чай, наблюдаю, как за горизонт медленно садится солнце. Прозрачные вечерние сумерки наливаются густотой, темнеют. А за спиной хлопают от нетерпения хвостами и крыльями людские страхи. Они ждут своего часа, чтобы проникнуть к вам в квартиру, залезть в ваш шкаф, заползти под кровать и ночью вдоволь наскрипеться дверью в соседней комнате. Проснитесь, вглядитесь в темноту. Только внимательно. И вы увидите, обязательно увидите искрящиеся глаза и чёрные паутинкой крылья.
Что? Не видите? Тогда прислушайтесь…
Может, кто-то стучится к вам в дверь?
 
 
 
10 ноября 2010 г
Преслер М. aka Mari-ka

© Copyright: Мария Преслер, 2014

Регистрационный номер №0185648

от 3 февраля 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0185648 выдан для произведения:
И жутиков своих
Отправит по домам
Прозрачный командир
Полночных привидений.
  (с) Дуэт «Иваси», «Соловки»
 
Нет ничего страшнее закрытой двери.
  (с)Альфред Хичкок
 
 
 
Началось всё несколько лет назад, но я помню этот день так чётко и ясно, будто он был вчера.
В общем, день как день — обычная суббота, кандидатская, вычитка, литр кофе и красные глаза. От адского напряжения к вечеру голова разболелась так, что хоть на стену лезь. Поначалу я ещё пытался не замечать боль и продолжал работать, но когда строчки расползлись чёрно-серой кашей, а уши заложило словно ватой, стало ясно, что пора отдохнуть. Закрыть глаза, расслабиться, подумать о чём-нибудь приятном и отвлекающем. К сожалению, кроме топора, которым неплохо было бы отпилить голову, на ум ничего не приходило. А тут ещё, как на зло, затрещал телефон.
Его противное дребезжание прокатилось по спирали мозга танковым клином. От такого топором не отмахаешься. Я закрыл уши ладонями, но телефон не унимался, а танки, топча гусеницами нервные окончания, покатили обратно. Третьего рейда дожидаться не стал, отодрал себя от кресла и потащился в коридор.
— Алло, — еле сдерживая рычание, прохрипел я в трубку.
В ответ послышалось многоголосое шипение.
Обложив про себя трёхэтажным матом и звонившего, и чёртовы помехи, и кандидатскую, и вообще весь сегодняшний день, я гаркнул:
— Слушаю!
К шипению прибавилось сначала бульканье, а потом ещё и попискивание. Это стало последней каплей. Коротко выругавшись, я уже совсем собрался повесить трубку, как на глаза попался телефонный шнур.
Его я выдернул сегодня утром, потому что, ну так всегда бывает: как только сядешь работать, так тут же начинают все звонить. Ну, вот он до сих пор и лежал на трельяже, свисая с него и путаясь в ботинках. А в трубке продолжали шипеть и уже даже начали подвывать, и их вовсе не смущал отключенный телефон.
Я с силой зажмурил глаза. Открыл. И снова увидел провод. Несколько секунд тупо пялился на него, позабыв даже о головной боли. Потом скосил взгляд на трубку и медленно, будто она могла меня укусить, опустил на рычаг. Затем прислонился к стене и утёр со лба холодный пот. В голове пульсирующей жилкой стучал один вопрос: что это было?
Но тут очнулась головная боль и вышибла все вопросы, кроме одного: где, чёрт побери, таблетки?! Я стиснул зубы и пополз на кухню, надеясь, что они найдутся там.
Так всё и началось. Аспирин мне не помог, но к ночи боль начала утихать сама. Она лениво бродила по измученной голове и время от времени тыкала то один висок, то другой. Поэтому я долго не мог уснуть и лежал, глядя на квадрат открытой форточки. Тёмно-синее небо перебирало косматые тучи, грозившие пролиться дождём, и это монотонное движение небесных громад успокаивало и убаюкивало. И вот, когда сон уже почти был готов унести меня вслед за облаками, что-то внезапно надвинулось удушливой волной, обступило со всех сторон и начало давить. Глотая судорожно воздух, я дёрнулся и открыл глаза.
Сначала показалось, что комнату затопило тьмой, а потом понял, нет — не показалось. Вокруг и впрямь стояла темень, будто бы сама ночь, уплотнившись чёрным туманом, вползла ко мне. Я сел на кровати и потряс головой. Это не помогло. Напротив, тьма сгустилась ещё больше и кучным облаком медленно поплыла из комнаты в коридор. Я проводил её взглядом, а после уставился в противоположную стену. Вот так и сидел, пяля глаза, пока до меня не дошло, что просто сплю, а проплывшее мимо облако — всего-навсего ночной кошмар. Я пожал плечами и стал ждать.
Ждать пришлось недолго: в форточку лез уже следующий. Он расправил свои паутинные крылья, осклабился зубастой пастью и подмигнул пятым глазом. Зрелище меня впечатлило, но ждать, пока и это чучело пролетит в коридор, я не стал, а скатал его в тугой ком и запустил обратно в форточку. Но через пару минут появился ещё один. Этот рассыпался по всей комнате мелкими писклявыми зверюшками. Наверное, около получаса я гонялся за возмущённо верещащим и кусающимся зверьём и отлавливал его за хвосты. Потом вышвырнул всех на улицу, с облегчением закрыл форточку и, улегшись на кровать, стал ждать пробуждения.
 
*   *   *
Всё воскресенье я трудился над кандидатской, навёрстывая вчерашний день, и думать забыл о дурацком сне, непонятном звонке и головной боли. Так устал, что уснул прямо за столом перед монитором. Если честно, даже не заметил, как заснул, и сообразил, что сплю, только когда передо мной, прямо на клавиатуре, стал плясать маленький полосатый крокодильчик с шестью хвостами. Оглядевшись вокруг, я увидел, что зал буквально заполнен всякой нечистью. Мерзкие создания лезли отовсюду: через форточки, вентиляционные отверстия, даже умудрялись просачиваться сквозь щели между рамами. Множество совершенно разных тварей: крошечных и громадных, толстых и тощих, скользких и лохматых — всяких. И вся эта свора стремилась меня напугать.
Но не тут-то было. Ещё в детстве, сидя в тёмном кинозале и смотря какой-нибудь ужастик, я всегда видел лишь красную краску и потешного актёра там, где все остальные видели кровь и злобного маньяка. В общем, напугать меня не так-то легко, а вот разозлить — запросто. В конце концов, это был мой сон!
Именно это я и сказал, сурово глядя в единственный глаз огромного склизкого шара, который болтался прямо у меня перед носом, и пошёл выпихивать этот шар обратно на улицу.
Но дело в том, что пока я возился с одним, внутрь умудрялись проникнуть как минимум трое, поэтому ночных страшилок вокруг становилось всё больше и больше. Пока в квартире ещё оставалось место, они сновали из комнаты в комнату, царапали когтями линолеум, грызли всё, что им попадалось (что не успевал спасти я), хлопали дверцами шкафов и сражались на табуретках. Чуть позже, когда в этой кошмарной каше стало так тесно, что яблоку некуда было упасть, новоприбывшие облюбовали шторы, стены и даже потолок. А уж когда по полу разлилась вязкая гадость болотного цвета, я не выдержал — плюнул. Прямо в эту гадость и плюнул. Махнул на них на всех рукой, закрыл в спальне дверь и завалился на кровать — просыпаться. Сегодняшний сон как-то подозрительно напоминал вчерашний.
 
*   *   *
Будильник добросовестно пиликал над ухом, говоря, что уже семь часов и пора вставать. Не глядя выключив его, я перевернулся на другой бок. Глаза открывать не хотелось. Вставать тоже.
«Ещё пять минуточек… — пообещал себе, погружаясь в ласковые объятия забытья. — Пять минуточек, и встану…»
Тело было такое тяжёлое, будто бы я не отдыхал всю ночь, а вагоны разгружал или гонялся за кем-то. В блаженно чистом сознании всплыли смутные картины прыгающих по стенам страшилок, затем вспомнился сон. Медленно восстанавливая его в памяти, я подумал, что он вполне смешной, и даже немного пожалел о том, что не досмотрел его до конца. А ещё подумал, что было бы забавно, если бы такие твари жили у меня под кроватью. Улыбнулся этой мысли, открыл глаза и сразу сощурился — утреннее солнышко лукаво заглядывало в окно. Рука машинально потянулась к будильнику. Я взглянул на часы… и резко сел.
Стрелки почему-то показывали пятнадцать минут девятого.
«Какого хрена? — пришла первая мысль. — Всего ж пять минут назад…»
И тут до меня дошло, что вместо пяти минут я продрых целый час, и уже всяко опоздал на работу. С криком «кошма-ар!!» я соскочил с кровати, рванулся к шкафу, за что-то запнулся, чуть не упал, выругался, глянул на то, обо что запнулся, ещё раз выругался, сделал шаг. Остановился. Оглянулся. Медленно, очень медленно огляделся. И схватился за стенку. Чтобы не упасть.
Вот это и правда был — кошмар! Нет, не тот кошмар, который всю ночь шуршал у меня под ухом крыльями, клацал зубами и ругался сам с собой. Это был совсем другой кошмар, такой, от которого замирает сердце, а из головы разом вылетают все мысли.
Ещё до конца не веря в то, что вижу, я присел на корточки и ощупал поломанную табуретку. Она не таяла в руках дурным наваждением. Также никуда не исчезала разбросанная по всей комнате одежда и бесформенная груда книг на полу. Память уже разворачивала картину из сна, где особо мерзкая тварь смахивала эти книги с полок своим не в меру длинным хвостом, пока я её за этот хвост не схватил, да и не выкинул в окно.
Но ведь это же был сон! Почему же книги на полу? Ведь не мог же я сам?.. Или мог? Луначу? Схожу с ума?
Тут, как назло, вспомнилось, что и встал-то не со стула, где заснул, а с кровати, на которую улёгся только во сне.
Стиснув зубы, я начал медленно обходить квартиру, рассматривая, ощупывая и ужасаясь.
Все дверцы шкафов были распахнуты, а ящики выдвинуты, и их содержимое свалено на пол. Сорванная кухонная гардина лежала в коридоре, а рядом возвышалась шаткая пирамидка из тарелок и чашек. В зале гардина висела на месте, но вот шторы трепыхались драными лоскутами. Обои поцарапаны и кое-где отодраны. На линолеуме видны явные следы когтей. Мой письменный стол, с начисто отгрызенными тремя углами, стоял посереди комнаты, монитор и кресло заляпаны вареньем, обивка дивана вспорота, вся одежда завязана узлами… Одним словом — кошмар.
Я осел в единственное уцелевшее кресло. Мысли путались, и в голове был кавардак ещё похлеще, чем в квартире:
«Как? Кто? Зачем? Это что, Я всё это натворил?! Да как же я мог это сделать? Нет у меня когтей, и зубов таких тоже нет! А может, я ещё сплю? И всё это мне просто снится?» — пришла спасительная мысль и даже слегка успокоила. Сейчас проснусь, и всё закончится.
Мои мечтания оборвал звонок сотового. Звонили из учебного отдела, интересовались, куда это я запропастился: студенты, мол, на месте, а вас где носит? Слабым, враз осипшим голосом я сказал в трубку, что заболел, температурю, но завтра обязательно выйду. Враньё вышло довольно убедительное, наверное потому, что отчаянно ощущал — заболеваю. Чем-то очень тяжёлым и непонятным.
Следующей мыслью было: бежать, срочно рассказать!
Но быстро одёрнул себя. Куда бежать? И кому рассказывать? Друзей-психологов, а тем более психиатров у меня отродясь не водилось. А незнакомому кому в жизни бы ничего такого не рассказал. И главное: о чём рассказывать-то? О том, что я свихнулся и в приступе нечеловеческой силы и дурости гоняю ночами несуществующих чудовищ и громлю свою собственную квартиру? Или о том, что квартиру громят чудища? Которые реально существуют.
— Э-эй… вы! — чувствуя, что окончательно схожу с ума, неуверенно крикнул я в пустоту комнаты. — Вы здесь?
Мне никто не ответил.
В надежде найти хоть какую-нибудь зацепку, взгляд блуждал по разгромленной комнате и натолкнулся на распахнутую дверцу бара. На полке, тускло поблёскивая тёмным стеклом, стояла одинокая бутылка коньяка. «Хеннесси». Подарок. Берёг, хотел открыть по какому-нибудь важному случаю. Ну, вот и случай подвернулся. Важный.
Подхватил бутылку, и пошёл на кухню.
После третьего глотка нервы как-то сами собой успокоились, а мысли перестали скакать бешеным табуном, и я смог, наконец, подумать.
Думал о том, что если уж мне так не повезло и я сошёл с ума, то к этому нужно относиться философски, без паники. Понаблюдать за собой, посмотреть, что да как, пошарить в интернете, почитать статьи о психических расстройствах и галлюцинациях. Ведь если псих понимает, что он псих, он не безнадёжен. А если я не сошёл с ума, то тем более нужно относиться ко всему философски. И в любом случае дождаться ночи.
Решив так, закрыл обратно бутылку, быстро сделал бутерброд, так же быстро его проглотил и начал разгребать бардак. Труд — он, как известно, облагораживает. И может быть, в следующем приступе тяжёлой болезни я вспомню, что убираться-то снова придётся мне, и не стану так уж сильно громить свою квартиру.
 
*   *   *
Как только в город вошла ночь, и улицы расцвели фонарями, моя квартира снова наполнилась кошмарами. Только теперь они проникали в неё не через форточки, как раньше, а вылезали из-под кровати, из шкафов, из-за дивана, или из соседней тёмной комнаты. Они продолжали галдеть, а я, начитавшись разных статей и форумов, упорно следовал советам народа: сидел и не обращал на свои галлюцинации внимания. Давалось мне, правда, это с трудом.
Советчики, видимо, никогда не сталкивались с галлюцинациями, которые орали бы им в уши, прыгали по плечам, тыкали куда попало, и болтались перед самым носом, корча идиотские физиономии. Но я знал, я верил, что способен обуздать больное, галлюцинирующее сознание. Ведь всего этого не было. Чудовища существовали лишь в моём воспалённом мозгу. И я это понимал, а значит, мог справиться! Нужно было только потерпеть. Поэтому я терпел.
Я терпел, когда они заново начали выворачивать ящики, которые мне пришлось весь день собирать. Терпел, когда они сняли с петель кухонную дверь. Терпел, когда они сожрали все запасы из холодильника. Даже замороженные пельмени и мясо — и те слопали! Я терпел. Скрипел зубами, но терпел. Пока не увидел лохматое зелёное страшилище. Этот франт разгуливал по дому в моём парадном пиджаке и в моём же галстуке. И ухмылялся.
Я сжал кулаки и встал с кресла.
Наверное, так всегда бывает. Держишь себя в руках, держишь, а потом случается какая-то ерунда, и ты — бац! – взрываешься.
— Ты, морда зелёная, — чеканя каждое слово, заговорил я. Вроде бы, негромко заговорил, но голос каким-то чудом перекрыл стоявший вокруг гвалт. — Думаешь, если ты глюк, то всё можно, да? Мебель ломать? Вещи таскать?
Я медленно наступал, чувствуя, как поднимается внутри что-то огромное, несокрушимое, способное просто раздавить это страшилище. И страшилище, кажется, тоже это чувствовало, потому что больше не ухмылялось. Оно нервно ерзало на месте и оглядывалось на притихших сородичей, ища защиты и поддержки.
— Ты мне глючишься. Мне! — давил я зелёного. — Я твой хозяин!
Нависнув над испуганным кошмаром всем своим немалым ростом, я смотрел в его расширенные глазища и понимал: вот, вот оно! Что такое это «оно», я не знал, но бой был выигран. Поэтому коротко рявкнул:
— Сгинь!
И зелёный сгинул. Сбросил на пол мой пиджак и шмыгнул лохматым комочком под диван, похоронив там вместе с собой и мой галстук.
— А вы… — я обвёл свирепым взглядом замерших чудищ. — Если сейчас же не прекратите бурагоз, то вам…
Что именно «то им», уточнять не стал, потому что и сам не знал. Но они даже не пикнули. Только запереглядывались.
— Я спать. Всем сидеть тихо, и чтоб ни звука мне.
Сурово сдвинул брови, подобрал пиджак и пошёл в спальню.
 
 
*   *   *
Утром я проснулся раньше будильника и долго лежал с закрытыми глазами. Боялся их открыть. Боялся, что снова увижу кавардак и… И не знаю, что тогда со мной будет. Многим ли хватило бы смелости признать себя законченным сумасшедшим и добровольно отправиться в психушку? Вот то-то и оно. Я не знал, насколько хватило бы смелости у меня. Но вот прозвенел будильник, и дальше тянуть было уже нельзя. Ну не вечность же мне так лежать! В конце концов, даже если я псих, сегодня всё равно нужно идти на работу. Хотя бы для того, чтобы уволиться.
Затаив дыхание, открыл глаза.
Потолок был на месте, люстра тоже.
Медленно выдохнув, я сел и огляделся.
На первый взгляд всё было в порядке. На второй — тоже. Никаких вывернутых ящиков, сломанных табуреток и сваленных на пол книг. Обои, конечно, покоцаны, но это ещё со вчерашнего осталось. А значит… Значит, справился. Смог обуздать себя и не поддаться психозу, или что там у меня было. Смог!
Не веря в своё счастье, я подскочил с кровати, вылетел в коридор и затормозил. Потому что там меня ждала снятая с петель кухонная дверь и зал, снова заваленный вещами.
Не смог — ухнуло сердце в какую-то невообразимую глубину, из которой уже поднимались туманом воспоминания о том, что вчера я весь вечер просидел в зале и пару раз заглядывал на кухню, но в спальню не заходил, а значит, и громить её не мог.
Я прислонился спиной к стене.
«В зале кавардак, дверь снята, холодильник пуст… Не смог…» — обречённо тянулись мысли. И тут меня как дёрнул кто:
«Как это — пуст? Я что же — слопал всё, что там было? Да ну на фиг!»
И рванул на кухню, отчётливо понимая, что ни одному человеку, будь он хоть самым распоследним психом, всё съесть просто физически бы не удалось, только погрызть. В предчувствии неминуемой катастрофы распахнул дверцу холодильника и медленно опустился на вовремя подвернувшуюся табуретку.
Холодильник был пуст.
Вернее, не совсем пуст. На полках стояли пустые банки из-под варенья и солёных огурцов, рядом с кастрюлей, в которой ещё вчера был рис, лежали опустошённые бутылки кефира и подсолнечного масла, на нижней полке я приметил упаковку из-под пельменей и пакетик, в котором хранился кусок замороженной говядины. Но никакой еды не было.
«Я не сумасшедший», — бормотал я, двигаясь как во сне в сторону ванной.
«Я не сумасшедший», — думал я, завязывая шнурки и открывая дверь квартиры.
«Я не сумасшедший», — повторял я, шагая на остановку.
«Я не сумасшедший», — твердил я, как заклинание, поднимаясь по ступенькам в аудиторию и не позволяя, не позволяя себе думать об этом дальше.  
Весь день я был чрезвычайно рассеян, лекции читал из рук вон плохо, путал имена, события и даты, подолгу зависал, молча глядя в пространство, или несколько раз бессмысленно повторял одну и ту же фразу. В конце концов, дождавшись последней группы студентов, попросту распустил их и, выйдя вслед за ними во двор, пошёл бродить без особой цели.
Сколько себя ни уговаривай, сколько ни запрещай, бег мыслей остановить нельзя. Поэтому, шагая по узкой, выложенной красной плиткой дорожке, я думал. Думал о том, что если я не сумасшедший и все эти твари не плод моего воображения, то по всему выходит, что они реальны.
«Кто они? — спрашивал себя. — Почему появились именно в моей квартире? И самое главное: что мне теперь делать?»
Был бы отпуск, я бы просто умотал куда-нибудь за город к друзьям. Хотя бы на несколько дней. Чтобы мысли в порядок привести. Но до отпуска оставалось ещё два месяца. Снять квартиру? Поселиться на время у приятелей? А кто поручится, что они не появятся и там?
Я представил, как набираю номер, как что-то неубедительно вру в трубку, и мне вдруг стало тошно. От себя самого.
В детстве и то смелее был. Мечтал, чтобы со мной приключилось что-нибудь этакое. Загадочное и необычное. Верил, что не испугаюсь, потому что знал: страх живёт внутри нас. А сейчас что же? Повзрослел, поумнел… А может, наоборот — поглупел? То, от чего не дрогнул бы двенадцатилетний пацан, заставляет спасаться бегством здорового мужика! Ну не глупость ли?
«Нет, родные мои, — стиснув кулаки, с жаром подумал я. — Никуда я не побегу. Не дождётесь».
И решительно распахнул подъездную дверь. Оказывается, ноги сами принесли меня к дому. Промчавшись наверх по лестнице и щёлкнув замком, залетел в квартиру и только там позволил себе остановиться.
В коридоре стоял полумрак, но я не стал зажигать свет. Напротив, тихо затворил за собой дверь и вгляделся в темноту. Из всех углов, где скапливались густеющие тени, на меня смотрели светящиеся глаза.
— В общем, так, — сказал я, сочтя это за приветствие. — Может, скажете, кто вы такие и что вам нужно?
Глаза замигали, и из углов послышался взволнованный многоголосый шёпот. Но что они говорили, разобрать было невозможно. Почувствовав, что кто-то трогает меня за ногу, я опустил взгляд и увидел фиолетовое существо, отдалённо напоминающее хорька. Существо смотрело на меня большущими глазами и протягивало тапочки. Что-то коротко пискнув, оно поставило их и юркнуло за шкаф, присоединяясь к шептунам.
И только тут я, наконец, смог разобрать, что шептали кошмары. Они шептали: «Хозяин!..»
Я сел на трельяж и усмехнулся.
Хозяин, значит! Вот ведь, приехали…
 
*   *   *
Прошло чуть больше недели с той памятной ночи, когда кошмары впервые появились в моей квартире, и я уже привык к этому соседству. Перестав шуметь и буянить, они оказались вполне забавными и даже милыми существами. Но вот кто они такие, откуда взялись и почему поселились у меня — так и осталось загадкой. На эти вопросы они всякий раз принимались шипеть, подвывать, махать лапами и крыльями, пытаясь что-то объяснить. К сожалению, я ничего не понимал, но не терял надежды и продолжал тихонечко наблюдать за ними.
Так вот и выяснил, что твари-то не особо прихотливые. Им нужны были всего две вещи: тёмный угол, в который бы они могли забиться поутру, и моё внимание. Тёмных углов в квартире водилось предостаточно. Да и вниманием я их тоже не обделял. Попробуй тут обдели, когда они чуть ли не под ноги бросаются и виснут на шее гроздьями. Благо, хоть кусаться и орать перестали.
В общем, я как обычно сидел в окружении липнувших ко мне монстриков и работал над кандидатской, время от времени почёсывая кому-нибудь ухо, спину или поглаживая крыло, когда запиликал сотовый. Звонил один приятель. Даже не приятель, а так — знакомый. Пили пару раз в одной компании, но имени его так и не запомнил — Приятель, в общем. У кого он взял мой номер телефона — не знаю. Он также откуда-то пронюхал о моей коллекции фильмов Хичкока в отменном качестве, и спрашивал, можно ли вот прямо сейчас забежать переписать. Я представил его и моих квартирантов на одном квадратном метре и ужаснулся. Начал плести какие-то неубедительные отговорки, но ничего толкового придумать не успел и сдался под решительным натиском.
Выключив сотовый, я встал из-за стола, оглядел любопытные морды и командирским голосом сказал:
— Так, господа-товарищи-жутики, сейчас сюда придёт один человек. Вас ему видеть незачем. Слышать тоже. Так что шуруйте в спальню, прячьтесь по своим шкафам. И чтоб тишина была. Ясно?
Они заворчали, недовольно защёлкали клювами, но начали потихоньку расходиться и прятаться. А чтобы подогнать их, я включил весь верхний свет в зале и коридоре. Едва последний хвост успел скрыться в ванной, как в дверь позвонили.
Приятель пришёл не один, а с девушкой, большеглазой и очень симпатичной. Её окружал лёгкий запах сирени и медовой акварели, и почему-то воображение сразу дорисовало мольберт и кисть в её тонких пальцах.
«Художница? — прикинул я. — Вполне, может быть».
Со мной часто так бывало: сходу угадывал, чем человек занимается. Да и вообще, в людях почти никогда не ошибался.
Девушка приветливо улыбнулась мне, как старому другу, и мои губы сами расползлись в ответной улыбке, потому что нельзя не улыбаться, когда на тебя так смотрят.
Пригласив гостей в зал, быстро сгонял на кухню за стаканами под пиво и занялся копированием. Приятель открыл принесённую с собой бутылку и разливал пиво по стаканам, задавая дежурные вопросы. Я односложно на них отвечал и украдкой поглядывал на его девушку, которая всё ещё стояла в коридоре и с любопытством смотрела куда-то в сторону ванной.
«Не дай бог сейчас оттуда какая-нибудь морда высунется, — подумалось с тревогой. — Уши всем поотрываю».
Девушка опять улыбнулась, но на сей раз по-другому. Так улыбаются пришедшей на ум мысли — одними глазами. Очень часто я видел такую же улыбку на лице одного своего друга, большого любителя держать дома престранное зверьё и писать туманные стихи.
«Ну, точно — Художница», — решил я.
— Кстати, — отвлёк меня Приятель, протягивая стакан, — что у тебя со столом? Вроде погрызен. Или это новомодный дизайн такой?
— Ага, дизайн, — буркнул я и сделал глоток, оттягивая время и лихорадочно соображая, что б такого соврать. Взгляд скользнул по улыбке Художницы, снова вспомнился друг-Поэт, и ответ пришёл сам: — От мастера шиншиллы.
— От кого? — не понял Приятель.
— Шиншилла, — пояснил я. — Мышь такая серая. Высокогорная. Друг на месяц в командировку уезжал, оставил мне зверя. Ну, и вот…
— Она у него что, саблезубая?
— Почти.
Я даже практически не врал. Месяца два назад Поэт и впрямь на пару недель оставил мне шиншиллу, и эта мышь действительно успела кое-что погрызть, например, новый кожаный ремень и «Сильмариллион» Толкина. Рядом, между прочим, стоял Агурский со своей «Идеологией национал-большевизма», но его пакостная мышь почему-то не тронула.
— А обои тоже она? — протянул Приятель и кивнул на свисающие лоскуты. — Она что, ещё и летает?
Я собрался было врать дальше, но неожиданно выручила Художница.
— Ну, тебе же сказали: мышь высокогорная, — широко улыбнулась она и, зайдя, наконец, в комнату, принялась с интересом осматривать её. Такое внимание, пожалуй, мог бы вызвать необычный, новый интерьер со всякими там дизайнерскими наворотами, но уж никак не моя несчастная, раздолбанная временем и кошмарами квартира.
«Блин! Надо было прибраться хоть немного, — запоздало подумал я, косясь на царивший в комнате бардак. — А летом нужно затеять ремонт. Ну, обои-то точно придётся переклеивать, — продолжал рассуждать, наблюдая за девушкой, и тут сам себя неожиданно спросил: — А что это я на неё всё время пялюсь?»
Поймав себя на этом, я уставился на платяной шкаф, который Художница разглядывала. Несколько секунд мы смотрели на него вместе, а затем пальцы судорожно вцепились в стакан.
Потому что дверца шкафа медленно открывалась, и из-за этой дверцы высовывалась зелёная лохматая морда, та самая, которая свистнула у меня галстук. И девушка смотрела как раз на эту морду.
«Всё, — мелькнула мысль. — Кранты!»
Но прошла одна секунда, две, три, а ожидаемые кранты всё не наступали. Художница не вскрикнула, не отпрыгнула, даже не вздрогнула. Она всё с той же светлой, чуть удивлённой улыбкой смотрела уже выше головы Зелёного.
«Она его что, не видит? — пришла догадка. — Почему?»
Уяснив самое главное, я оставил на потом многомудрые разбирательства и впилился страшным взглядом в наглую морду. Взгляд мой не сулил морде ничего хорошего, и она это понимала, но убираться в шкаф почему-то не спешила. Напротив, повиснув на дверце, Зелёный принялся на ней раскачиваться.
Тут уж на тихий звук поскрипывания обернулся и Приятель и уставился на шкаф. А я запоздало сообразил, что если они по каким-то причинам не замечают кошмаров, то уж дверь, раскачивающуюся туда-сюда, видят наверняка.
— Аа… что это с ней? — тихо спросил парень.
— Эм… — я быстро встал и подошёл к шкафу. — Там механизм, — ляпнул первое, что пришло в голову, стараясь как можно незаметнее сдернуть Зелёного за шкирку и запихать обратно в шкаф. Хлопнув дверью, многозначительно закончил: — Иногда срабатывает.
Какой такой «механизм», и с какого перепуга он «срабатывает», я объяснять не стал. Если честно, просто не успел — со стола на пол грохнула карандашница и покатилась в угол. Приятель нервно вздрогнул и уставился на неё. Художница тоже смотрела на карандашницу, но не с испугом, а с каким-то странным воодушевлённым волнением. Я же, матерясь про себя, сверлил глазами порхающее над столом страшилище. Оно посмотрело на меня, потом на гостей, облизнулось, лукаво подмигнуло мне и опустилось на стол, предварительно задев паутинкой крыла Приятеля по затылку. Тот, окатив себя остатками пива, шарахнулся так, будто его не крылом задели, а дубиной огрели. Он уже ни о чём не спрашивал, просто молча оглядывался, и в глазах у него я заметил промелькнувший страх.
И тут в полной тишине в соседней комнате что-то протяжно скрипнуло, а затем раздались шаги. Медленные, тяжёлые, приближающиеся шаги. Не знай я, кто к нам идёт, быть может, тоже бы замер, тревожно прислушиваясь, как мои гости. Но я всё прекрасно знал, и мне хотелось попросту придушить этого топающего увальня! Зайдя в зал, эта громадина даже не посмотрела в мою сторону, а прямиком направилась к Приятелю, который, казалось, намертво прирос к стулу. Добродушная, в общем-то, морда монстра исказилась кровожадной улыбищей. Встав у парня за спиной, Верзила слегка наклонился, разинул пасть и, сипло заворчав, дохнул. Волосы на затылке Приятеля, кажется, зашевелились, но не от дыхания монстра.
— Эмм… знаешь… — бегая глазами по комнате, прохрипел парень. — Я тут вспомнил… Сегодня нужно дело одно закончить. Поэтому я… как-нибудь в другой раз… загляну.
И сорвался с места.
— Пошли! — крикнул он Художнице уже из коридора.
Девушка растерянно посмотрела на меня. Почему-то ей уходить совершенно не хотелось, хотя она, я мог бы поспорить на что угодно, тоже чувствовала в квартире чьё-то присутствие.
— Держи, — улыбнулся я, протягивая ей винт. — И, если получится, заходи ещё. Мне бы очень хотелось, чтобы ты нарисовала мой портрет.
Её и без того большие глаза стали ещё больше от удивления. Но из коридора снова послышался голос Приятеля, и она, коротко попрощавшись, побежала к нему.
Закрыв за ними дверь, я постоял немного, собираясь с мыслями.
О Приятеле можно было смело забыть. Он не то что не вернётся сюда, он вообще, скорее всего, постарается меня стороной обходить. Кому захочется себе напоминать об этаком конфузе? Да и на месте Художницы я бы тоже сюда дорогу позабыл. Короче, гостей в квартире мне больше не принимать. По крайней мере, пока не приструню это адово племя.
Скрипнув зубами и сжав кулаки, я вернулся в зал.
Зелёный уже успел вылезти из шкафа и теперь радостно скакал вокруг довольного Верзилы, а Крылатая тварь с важным видом сидела на люстре. Все остальные кошмары таращились из темноты, не зная, то ли присоединяться к товарищам, то ли прятаться от меня.
— Так! — громко сказал я, с нехорошей такой улыбочкой глядя на монстров. — Поздравляю, мои родные — вы допрыгались!
Зелёный перестал плясать и на всякий случай спрятался за Верзилу, который состроил умилительно-озабоченную физиономию. Птаха закуталась в паутинки крыльев, наверное, надеясь, что это её как-то спасёт.
— Вам что было сказано? — вкрадчиво спросил я и сам же ответил: — Сидеть тихо и не высовываться. А вы что?
Они пристыженно поджали уши.
— Так что теперь пеняйте на себя. Что такое круговая порука, знаете?
Монстры только глазами заморгали.
— Круговая порука, — пояснил я, — это когда все отвечают за одного. Ясно? Ну, вот теперь все за вас и будут отвечать. Вернее, отдуваться.
Я улыбнулся ещё шире, а монстрики начали неуверенно оглядываться по сторонам на сотоварищей.
— Завтра же я схожу в магазин, и накуплю там светильников, и расставлю их по всем тёмным углам, и буду жечь день и ночь так, что вам прятаться будет некуда и вы, наконец, уберётесь из моей квартиры к чёртовой бабушке! — с милейшей улыбкой закончил я.
Вся озабоченность разом обтекла с физиономии Верзилы, и она стала совершенно несчастной, Зелёный втянул голову и превратился в мохнатый шарик, а Паутинокрылая от удивления чуть не свалилась с люстры. Из углов послышалось недовольное ворчание.
Я удовлетворённо скрестил руки. Ничего лучше нельзя было и придумать. Сейчас остальные по-свойски разберутся с этими нахалами, а потом ещё пару дней будут огребать мой игнор. Ни за какими светильниками я идти не собирался. И они это скоро поймут. Но пока не расчухали, пусть помучаются. Глядишь, так и совесть проснётся, думать в следующий раз будут, что делают. В глубине души я догадывался, что таким макаром у кошмаров проснётся не совесть, а скорее страх, но таланта вразумлять добрым словом за мной отродясь не водилось. Так уж вышло. Зато младшие братья-охламоны, когда меня оставляли за ними присматривать, ходили строем и пели хором, потому что прекрасно знали: старший брат юмора не понимает и шутить не умеет, и раз сказал, что накостыляет, если домашку не сделают, то непременно накостыляет.
От размышлений меня отвлекла неожиданная тишина, которой моя квартира уже давненько не видывала. Я оглянулся, пытаясь понять, что же стряслось, и в проёме двери увидел старичка.
Старичок себе и старичок. Маленький такой, аккуратненький, в бежевом костюме-тройке. И всё бы ничего, да только висел этот старичок где-то в метре над полом, а ещё сквозь него просвечивало. Старичок разглядывал меня, щурясь из-под седых бровей, а я разглядывал его и задумчиво почёсывал плечо. Так мы стояли, молчали и разглядывали друг друга, пока мне не надоело.
— Ну? — непонятно спросил я.
— Хорош, — непонятно ответил он.
Я, не выпуская из-под наблюдения прозрачного гостя, пододвинул ногой кресло и сел. И только тут сообразил, что он говорит, и я его понимаю! Мотнул головой, приглашая его в комнату. Старичок подплыл к единственному не подранному мягкому креслу и тоже сел.
— Вы кто? — спросил я.
Гость улыбнулся. Улыбка у него была замечательная. От неё в глазах старичка сразу вспыхнули искорки, а лицо помолодело.
— Я — Дух, — ответил он и пояснил: — Дух прежнего Смотрителя.
«Вот приехали!» — подумал я, а вслух сказал:
— Какого Смотрителя?
— Их Смотрителя. Эти бестолочи так ничего тебе и не объяснили.
Старичок укоризненно посмотрел на притихших бестолочей. Потом обернулся ко мне и снова улыбнулся.
— Как ты думаешь, кто они? — тихо спросил он, и в его голосе появилась странная нежность.
Я медленно обвёл глазами комнату. У меня была неделя, чтобы понаблюдать за своими квартирантами и кое-что о них разузнать. Например, я знал, что Верзила любит ириски, но больше трёх ему есть нельзя, потому что он начинает страшно икать. Знал, что Зелёный любит висеть на дверях и прятаться в шкафу с одеждой, а фиолетовая Мышь любит спать в кастрюлях и таскать со стола ложки. Знал, что если покапать водой на Лужу, то она начнёт гудеть, а если минералкой, то ещё и подпрыгивать от удовольствия. Я мог рассказать о каждом, но о том, кто они такие, не имел ни малейшего понятия.
— Если честно, — признался я: — сам не знаю.
— А разве я спрашивал о том, что ты знаешь? — улыбнулся Дух. — Я спросил: как ты думаешь.
Ну, надумать-то про этих страшилок я успел много. В основном такого, чего нормальному собеседнику лучше не говорить. Но ведь и собеседник-то мой нормальным не был.
— Хм-м… — я усмехнулся. — Может, кошмары?
Дух кивнул.
— Я тоже их так называл — кошмары, ночные страхи. Потому что они под кроватями живут, в шкафах прячутся и людей пугают.
— Пугают? — оторопел я. — Зачем?
И сразу сообразил, что фигню спросил. Не те вопросы задавать нужно.
— Зачем? — Дух слегка приподнял одну бровь. — А зачем ты дышишь? Зачем ешь и пьёшь?
— Кхе… — я даже растерялся. — Устроен я так. Природа у меня такая.
— Ну, вот и они так устроены, — сказал старичок и добавил: — Эти, по крайней мере.
— Эти? А что, ещё и другие есть?
Дух откинулся на спинку кресла, устраиваясь поудобнее.
— Есть, — наконец, произнёс он. — Может, не так много, как раньше было, но ещё есть. Кое-кто среди нас, Смотрителей, называет их бестиями. Кто-то, блистая учёностью, именует Animal perpetuus. Но обычно все называют их просто тварями. И ни один Смотритель не сможет с уверенностью ответить тебе, кто они такие. Первый скажет, что это выходцы из другого мира, и будет долго приводить тебе в доказательство своей правоты сказания и мифы разных народов. Второй назовёт их воплощением человеческой мысли и призовёт на помощь учения философов. Третий… — старичок покачал головой. — Впрочем, что толку сейчас рассказывать? Сам в своё время всё это услышишь. Что же касается меня, так думается мне, что это просто ещё одна форма жизни. Странной, загадочной, но жизни.
Дух опять улыбнулся и ласково посмотрел на кошмаров.
— Эти создания живут общинами, стаями, которые обитают кто где. Кто в горах, кто в лесах, кто в водоёмах, а кто и в домах. Они способны пробуждать в людях нечаянные надежды, печали, радости и… — в глазах старичка блеснули хитроватые огоньки, — и страхи. Куда ж без них? Они состоят из другой, более тонкой материи, нежели привычный вещественный мир. И среди Смотрителей идёт много споров и толков о природе этой материи. Но то, что порождаемое нами чувство страха или радости для тварей является пищей, известно уже давно. Для людей это всего лишь эмоции, чувства, настроения, которые порой неожиданно просыпаются, охватывают нас, а потом исчезают. Нахлынуло и прошло. Людям невдомёк, что благодарить за это надо вот таких вот тварей, потому что не видят их и не ощущают их присутствия.
Дух развёл руками, и пока я моргал глазами, пытаясь осмыслить всё, что услышал, он продолжил:
— Разумеется, не все настроения и чувства захватывают нас благодаря их появлению. Страх, как и надежда, как гнев и счастье, живёт в нас, в людях. Мы чувствуем боль, когда кого-то теряем, мы радуемся, когда встречаем старых друзей. Мы так устроены. Но вот когда эта грусть пронизывает нас внезапно, когда нас окутывает беспричинный страх или на душе становится вдруг неожиданно легко и весело – это значит, что рядом есть они. А встретить их можно где угодно.
«Ага, — тупо подумал я. — Например, в моей квартире. Стоп! А почему они в моей квартире? И почему я их вижу, а другие нет?»
Но задать вопросы не успел, потому что Дух с улыбкой произнёс:
— Не знаю, сколько правды в том, что они вечны, но вот эти, — старичок указал на кошмаров, — эти живут уже примерно семьсот лет.
— Сколько?!
Меня не так сильно удивила новость, что эти твари, оказывается, питаются нашими эмоциями. И даже осознание того, что нормальные люди их не видят, а я, понимаешь ли, вижу, не поразило меня до такой глубины, как вот это заявление, что эти балбесы, эти бестолочи живут семьсот лет и, возможно, застали монголо-татарское иго!
— Семьсот лет? — просипел я, глядя на Верзилу, который сидел на полу, виновато потупившись, и грыз ногти. — Вот ему — семьсот лет?!
Это просто в голове не укладывалось. Я мог поверить во что угодно: в инопланетян, в барабашек, даже в светлое будущее, но не в это.
— Да они же… — я обернулся к старичку и встретил понимающий взгляд. — Они ж как дети малые!
Дух лишь улыбнулся. Тихо, по-доброму.
— Верно, — кивнул он. — Как дети. Быть может, это ещё одна причина, по которой они и способны чувствовать, что творится с миром, гораздо острее, чем люди. И рассказывать им, где-то предупреждать, где-то подсказывать.
На моей памяти эти тварюшки ни о чём мне не рассказывали и ни о чём не предупреждали. Только верещали и под руки совались, чтобы погладил.
— Так. Стоп, — сказал я себе, вдохнул, выдохнул, постепенно успокаиваясь, собрал мысли в кулак и в упор посмотрел на Духа. — Давайте по порядку. Они, значит, твари. Живут… эм… долго. Питаются нашими эмоциями, и нормальные люди их не видят. Так?
Дух согласно кивнул.
— Хорошо. Понятно, — коротко подытожил я, хотя ничего «понятного» в этом не находил, и уже с плохо скрываемой мольбой в голосе спросил: — А я тут при чём? Почему я их вижу? И что им от меня нужно?
Старичок какое-то время молчал и смотрел на меня тепло и даже как-то по-отечески. А я просто ждал. Мне уже надоело ломать голову, выдумывая ответы на свои вопросы, поэтому был готов поверить любому, пусть даже Духу, если он хоть мало-мальски сможет объяснить, почему всё происходит именно так, как происходит.
— Ты, наверное, заметил, — начал старичок, — что кошмары по первости всячески старались привлечь к себе твоё внимание, да и сейчас тоже, наверняка.
Я кивнул. Привлекали, ещё как привлекали. Результаты этих «привлеканий» до сих пор украшали квартиру. Дух будто бы прочитал мои мысли и спокойно пояснил:
— Так всегда бывает, когда беспризорная стая находит видящего. Такова уж их природа: они невидимы для обычного глаза, но им жизненно необходимо, чтобы их видел хоть один видящий, знал об их существовании, признавал их. Иначе они умирают, — тихо произнёс он. — Наше внимание — это воздух для них. Вот поэтому-то они и шумели и куролесили — только затем, чтобы ты мимо не прошёл, а заметил. Всех и каждого. Принял.
Я проглотил комок, застрявший в горле.
— Видящий? — голос почему-то стал сиплым. — Это я что ли — видящий? Вроде, нормальный всегда был.
У меня на лице нарисовалось такое несчастное выражение, что старичок даже рассмеялся. Весело и необидно.
— Человек, умеющий видеть, — улыбаясь, начал он, — отличается от других людей настолько же, насколько и обладающий слухом музыкант отличается от лишённых этого дара. Это как умение рисовать, сочинять стихи, танцевать. Если не развивать такое дарование с детства, то оно и не проявит себя. Потому видящие — те, кто принял осиротевшую стаю, кто стал присматривать за ними, стал для них Смотрителем — такие видящие с детства воспитывают этот дар в своих детях, чтобы те продолжали… — Дух почему-то запнулся и, помолчав, закончил: — Чтобы строили династию.
— Так во мне-то никто ничего не воспитывал, — попытался улыбнуться я, но улыбка вышла как-то не очень. — Никто про тварей и Смотрителей не рассказывал.
— Бывает, — протянул Дух, — очень редко, правда, но бывает, что человек, вроде бы никогда не занимавшийся ни музыкой, ни пением, может безошибочно повторить сложные музыкальные темы. Люди называют это врождённым слухом. Так и здесь. — Дух наклонил голову и прищурился. — Ты просто видишь. Видишь, что называется, людей насквозь. Никогда не ошибаешься в них, и обмануть тебя очень сложно. — Старичок лукаво улыбнулся. — Это ведь так?
— Ну… — неуверенно промямлил я, чувствуя, что меня загоняют в угол. — Ну, да. Но…
— Ты видишь, — не отступал Дух. — И этим всё сказано.
Я открыл рот. Потом подумал и закрыл обратно.
Нет. Получалась какая-то определённая ерунда. Да, я, бывало, угадывал, чем человек занимается, и вообще каков он. Пару раз предупреждал друга-Поэта, когда не в меру ретивые стервочки пытались его охмурить. Оба раза он меня не послушал. С первой потом полтора года разводился, со второй, слава богу, до свадьбы дело не дошло, но нервы она ему потрепала порядочно. Но при чём тут какой-то дар видения? Да и вообще, если бы у меня был такой дар, то…
— А почему же я других-то тварей не видел никогда? — спросил я почти злорадно.
— А ты уверен, что не видел? — в ответ улыбнулся старичок. — Может, просто не понимал, что ты видишь?
— Ээ… то есть? — уставился я на Духа. — В каком смысле?
— В прямом, — продолжал улыбаться он. — Кошка с радужными глазами; парящий в воздухе зонтик в дождливый день; тень, которую никто не отбрасывает; золотистая паутинка, летящая против ветра… Не все они выглядят так, как эти кошмары. Очень многие из них похожи на какие-то явления, предметы, животных. И вот скажи: обратишь ли ты внимание, что у пробегающей мимо собаки два хвоста вместо одного? Заметишь ли ты, спасаясь от дождя, что под промелькнувшим в струях воды зонтом никого нет? Не дорисует ли твоё воображение под ним человека?
Я смотрел на Духа и не знал, что ему ответить. Ведь, скорее всего, он был прав. Очень часто, глядя на что-то, мы лишь пробегаем глазами, не всматриваясь, не боясь обмануться, потому что ожидаем увидеть знакомое и привычное. Ожидаем. Поэтому и не смотрим толком. Не видим.
Но что-то продолжало меня царапать, не выстраивалось в единую картину.
— Послушайте, — медленно протянул я, хватая за хвост ускользающую мысль, — если наше внимание для них воздух, то почему они не привлекают это внимание всякий раз, как встречают видящего?
Дух будто бы ждал этого вопроса.
— Потому что, — охотно ответил он, — воздухом для них служит не всякое внимание, а только внимание своего Смотрителя.
— Почему? — не сдавался я. — И вообще, кто такие эти Смотрители?
— Про это, — приосанился Дух, — очень хорошо рассказывал мой дедушка. Он представлял, что каждый человек будто бы сидит в своей комнате, неком внутреннем мирке, и у комнаты у этой есть дверь. У некоторых дверь закрыта наглухо. Такие люди не то что тварей, вообще мало что замечают. Твари к таким и не стучатся даже, потому что есть другие двери, открытые. За ними люди тоже их не видят, но зато чувствуют. Чем сильнее открыта дверь, тем сильнее и чувствуют. Те же, кто подходит к двери, начинают видеть какие-то знаки, предсказывать будущее — разные люди бывают.
Старичок кивнул, будто бы давая понять: знал, мол, и таких.
— Видящие, — продолжил Дух, — стоят у самого порога. Они не видят знаков, они видят тех, кто эти знаки подаёт. Смотрители же… — он улыбнулся и заглянул прямо мне в глаза. — Смотрители стоят на пороге. Посередине. Ни там, ни здесь. И в тоже время в двух мирах одновременно, как бы соединяя их собой.
Опустив подбородок на сложенные в замок руки, я думал, что все эти двери, комнаты — это, конечно, аллегории, но есть в них что-то. Что-то правильное. Сам когда-то в детстве представлял мир вот так: люди, сидящие в комнатах-домах, и чудеса за дверьми. Даже рассказ хотел написать. Но не написал. И то, что давно умерший, совершенно незнакомый мне человек представлял мир так же, было удивительно. И всё же. Всё же…
— Всё же не понимаю, — выговорил я. — Почему им нужно только внимание Смотрителя? Чем Смотрители так уж отличаются от всех остальных видящих? Тем, что приняли их?
— Именно, — был ответ.
Я вопросительно уставился на Духа, а он помолчал немного и тихо произнёс:
— Много ли у тебя среди друзей-знакомых таких, которые бы понимали тебя с полуслова, с полувзгляда, действительно знали бы тебя, принимали таким, какой ты есть, прощая все пороки и недостатки? Много? Один-то хоть будет?
Глядя в светлые, лучистые глаза старичка, я чувствовал, как понимание, словно утреннее солнце, проступающее сквозь вату облаков, тёплым золотом разгорается во мне. Ищем. Год от года ищем мы таких: искренних и понимающих, надёжных и любящих. И чего будут стоить слова остальных, когда нам, наконец, улыбнётся это чудо? Что будут значить насмешки и косые взгляды соседей, когда тёплая рука сожмёт твою ладонь? Разве можно сравнить пусть даже строгий взгляд родных глаз с восхищёнными глазами чужих? Вот то-то и оно. Поэтому ищем. Часто не находим. Но если человек может такое перенести, найдя утешение в ком-то или чём-то другом, то вот твари…
Дух грустно улыбнулся и кивнул.
Я медленно оглядел комнату. Кошмары выползли из своих укрытий и обсели нас плотным кольцом. Кому не хватало места на полу и шкафах, забились в тёмные углы и таращились оттуда, изредка мигая. Милые, забавные существа, живущие эмоциями и дышащие вниманием. Стая. Беспризорная.
— Простите, — почему-то шёпотом спросил я, — как вышло, что они стали беспризорными? Что-то случилось? Вы говорили, что были их Смотрителем и… — я неловко замолчал, понимая, что вопрос очень личный.
И не ошибся.
— Случилось, — тяжело вздохнул Дух. — Случилось это давно, да я слишком поздно понял.
Его лицо, казалось, накрыла хмурая туча, а глаза, только недавно искрившиеся задором, потускнели, поблёкли, подёрнулись серой дымкой. Они смотрели на меня, но видели что-то своё. Далёкое.
— Мой сын, — прошептал Дух, голос его напоминал шелест осенней листвы, рассыпчатый и тихий. — Мой единственный сын. Я воспитывал его, как воспитывали меня, учил видеть, готовил в Смотрители. Но, видимо, что-то упустил. И когда почувствовал, что пора отходить в тень, передавая заботы наследнику, он отказался. Не захотел.
Взгляд бывшего Смотрителя вынырнул из необозримой дали. Теперь Дух смотрел на меня и видел только меня. И столько было в этом взгляде. Столько, что просто слов не хватало.
— И тогда я принялся искать. Целыми днями ходил по людным улицам, заходил в институты, супермаркеты, концертные залы и смотрел, выглядывая видящих. Кошмары тоже помогали. Они проникали в квартиры и пытались вступать с людьми в контакт. Но это очень сложно: найти видящего с сильным даром и при этом достаточно зрелого, чтобы ему можно было передать стаю. За год я встретил всего девять человек. Четверо из них были слишком юны, двое — стары, а ещё двое просто испугались, увидев тварей. Ты стал последним. Но я даже поговорить с тобой не успел, только номер набрал, там и умер.
Дух опустил голову и прошептал еле слышно:
— Смотритель — это не дар, не наследство…
А выбор — мысленно закончил я за него. Выбор. Простой выбор: принять или не принять.
— Значит, — тихо спросил я. — Значит, я могу отказаться?
— Можешь, — коротко кивнул Дух.
В комнате повисла тишина, и только часы на стене тикали, не обращая на нас внимание.
Одно лишь слово — и кошмары исчезнут из моей жизни, всё вернётся на круги своя. Будут тихие вечера за работой, нечастые посиделки с компанией. Никто не будет больше висеть на моих шторах, скрипеть дверьми, шуметь, никто не будет соваться под руку. Никто. Нужно только сказать правильное слово.
Я посмотрел на Верзилу, на Зелёного, на Птаху и понял — не могу. Не могу я сказать это правильное слово. Поздно его говорить. Я уже впустил их, и они поселились в моей квартире, в моём сердце.
Я повернулся к Духу, и тот всё понял без слов.
— Спасибо, — улыбнулся он, и в глазах его блеснули слёзы. — Спасибо, сынок. Теперь ты — Смотритель, а они — твоя стая. Не волнуйся и не бойся, что ничего не знаешь. Со временем во всём разберёшься. В тебе есть главное — всё остальное приложится. Если же будут вопросы — спрашивай Смотрителей, они с удовольствием поделятся опытом. — Старичок поднялся с кресла. — А мне пора.
Сказал и начал медленно растворяться в воздухе.
— Подождите! — вскочил я. — Как мне их найти?
— Они тебе позвонят. Удачи, Смотритель… — на прощанье прошептала мне пустота, и я упал обратно в кресло.
Со всех сторон на меня с любопытством смотрели мои кошмары.
 
*   *   *
Через неделю ко мне пришла она.
Пасмурный дождливый день плавно перетекал в такой же дождливый вечер, в доме напротив уже начал потихоньку загораться в окошках свет, а я с самого утра, как сел, так и продолжал сидеть, разбираясь в непонятных пометках своего научного руководителя. Большинство кошмаров, которые в последние ночи зачастили удирать из моей квартиры и лазить по чужим, изредка кого-нибудь пугая, ещё блаженно дрыхли в тёмных углах. Но были и ранние пташки. Одни повизгивающей стайкой носились по коридору и валяли друг друга по полу. Повизгивать и валять они старались как можно тише, но получалось у них это, разумеется, плохо. Другие с важным видом висели на шторах. Третьи маленькой группкой устроились играть в карты у меня под ногами.
Я успел разобрать почти все каракули руководителя, когда в дверь позвонили.
— Привет, — сказала она, стоя на пороге и прижимая к груди папку с листами. — Ты просил портрет нарисовать. Приглашал. И я…
Девушка опустила глаза, тихо вздохнула. Решимость, которая овладела ей сегодня, сдавала позиции, и она чувствовала себя глупо и неловко. А я стоял, смотрел на неё и молчал, как дурак. Никак не мог поверить.
Она пришла. После странностей в квартире — пришла. Поссорившись с приятелем, наплевав на приличия — пришла. Ко мне.
Медовый аромат окутывал, кружил голову, а губы сами собой расплывались в идиотской, счастливой улыбке.
— Рад тебя видеть, — сказал я, пропуская девушку в квартиру. — А я тут как раз чай вкусный заварил. Будешь?
Она вскинула на меня глаза. На ресницах и волосах задрожали капельки дождя.
— Да, — кивнула и, наконец, улыбнулась.
Когда я почти порхающей походкой влетел в зал, неся поднос с чашками, чайничком и отрытым в закромах печеньем, то чуть не уронил всё это. Кошмары, бросив валяние, висение и играние в карты, обсели мою гостью кружком, а она сидела и рисовала. Время от времени девушка поднимала голову и невидящем взглядом смотрела в пространство. Тогда кто-нибудь из кошмаров принимался выпендриваться и позировать: распушал хвост, расправлял крылья, выпучивал глаза или шипел. И Художница, снова погружаясь в работу, начинала что-то быстро-быстро рисовать.
От такого зрелища я, честно, малость обалдел. Вот уж чего точно не ожидал, так это такого. Ведь она их не видит, но каким-то образом…
— Ой! Ты уже вернулся? — воскликнула она, заметив меня, и смутилась. — А я тут рисовать начала… Прости… — улыбнулась и тут же с жаром продолжила: — У тебя в квартире просто какая-то потрясающая атмосфера! Все идеи, образы, мысли, которые приходили мне в голову — они как будто проясняются. Или приходят новые. И хочется рисовать. Это и в тот раз было, и сейчас.
Она говорила, бурно жестикулируя, а в глазах разгорался тот особенный огонёк, который всегда горит у людей, увлечённых своим любимым делом.
Я аккуратно поставил поднос на стол и подошёл ближе.
— А можно посмотреть?
— Конечно! — охотно отозвалась девушка и протянула папку. — Я своим ребятам в школе задание дала проиллюстрировать какое-нибудь произведение, ну вот и сама тоже тренируюсь. Это по Кингу.
То, что иллюстрации были к «Лангольерам», я понял сразу. А то, что автор рисунков — несомненный талант — и того быстрее. Лёгкие летящие линии — и вот на листе размахнул крыльями самолёт, двигающийся сквозь закрученное в спираль пространство. На следующем листе брызгал слюной мистер Туми, а за его спиной — надвигающаяся гибель. Рисунок выхватывал лишь момент многостраничной повести, но как чётко он передавал характер: напряжением и ломаностью позы, безумным выражением лица, даже странным наклонным ракурсом.
— Сильно, — смог, наконец, выговорить я, листая рисунки дальше. — Реально сильно.
— Правда? — снова смутилась художница. — Тебе нравится?
— Ещё спрашиваешь! Мне теперь даже стыдно, что так по-наглому напросился на портрет. К тебе, наверное, очередь выстраивается.
— Да ну ты — брось! Какая очередь? — засмеялась она. — А портрет я и сама хочу нарисовать. Уж очень интересная получается задумка. Начала рисовать, но по памяти сложно… Сейчас покажу!
Девушка выхватила у меня из рук папку и, быстро пролистав, положила наверх рисунок.
Открытая дверь. В дверном проёме, оперевшись рукой о косяк, застыл человек. В длинной угловатой фигуре я с лёгкостью узнал свою. Только вот с лицом у меня там были какие-то проблемы. Видно было, что Художница несколько раз рисовала его, но всё ей что-то не нравилось, и она неизменно его стирала. В общем, стоял я этаким японским нопэрапоном, но самое интересное было не это. За спиной меня-нарисованного густела тьма, и штриховка карандаша складывалась таким причудливым образом, что в ней угадывались силуэты загадочных созданий. То крыло промелькнёт, то длинная изогнутая шея с кошачьей головой, то когтистая лапа. И глаза. Множество маленьких горящих глаз.
— Это кто? — шёпотом спросил я, не в силах оторвать взгляд от рисунка.
— Это… мм… — замялась Художница. — Это у меня как-то само получилось. Представилось так и… Я могу убрать!
— Не надо! — я перехватил руку, которая уже рванулась заштриховать, заровнять глаза и силуэты. — Пусть будут.
Смотрел на рисунок, а в памяти всплывали тихие слова:
«Те же, кто подходит к двери, начинают видеть знаки, предсказывать будущее — разные люди бывают…»
Разные, — согласился я, — очень разные.
— Ты не против? — спросила она растерянно.
— Нет, — ответил я, всё ещё сжимая её хрупкую ладошку. — Отличная идея.
И тут зазвенел городской телефон. От неожиданности мы оба вздрогнули и дёрнулись в разные стороны.
— Эм… — сказал я, чтобы хоть что-нибудь сказать. — Пойду, трубку возьму.
— Хорошо, — кивнула она. — А я руки вымою, а то чай совсем остынет.
Выйдя в коридор, я наступил босой ногой на шнур и только тут сообразил, что тот до сих пор не вставлен в разъём. А телефон звонил. Упорно и настойчиво.
Сердце гулко ударилось о рёбра.
«…Они тебе позвонят…»
— Аа?.. — раздался за спиной удивлённый шёпот. В отличие от меня Художница сразу заметила шнур. — А как он?..
Я улыбнулся, подмигнул ей и тихо сказал:
— Не волнуйся. Это нормально. Позже я всё объясню, — и взял трубку. — Алло?
 
*   *   *
Мы женаты уже семь лет, и нашему сыну недавно исполнилось пять. Я учу его видеть. Это легко. Оказывается, все дети видят. Без исключений. Только потом, со временем они забывают, перестают обращать внимание, перестают вглядываться. И зрение портится. Нужно просто не упустить момент. Нужно просто научить ребёнка смотреть. Пытался научить и жену, но здесь вышла промашка.
Я рассказал ей всё без утайки в тот самый вечер сразу после телефонного разговора. Она поверила. И даже честно пыталась увидеть фиолетовую Мышь, которая сидела у меня на руках. А потом встряхнула головой и тут же уселась рисовать. И так всё время. Всякий раз, когда я подхожу к ней и говорю что-нибудь типа: «Ну посмотри, какой же он смешной!» — указываю, например, в сторону гримасничающего Верзилы, она секунд пятнадцать внимательно смотрит в ту сторону, а потом машет на меня руками, мол, не приставай, и бежит искать свои карандаши и бумагу.
Сейчас я сижу на кухне и, тихо потягивая крепкий чай, наблюдаю, как за горизонт медленно садится солнце. Прозрачные вечерние сумерки наливаются густотой, темнеют. А за спиной хлопают от нетерпения хвостами и крыльями людские страхи. Они ждут своего часа, чтобы проникнуть к вам в квартиру, залезть в ваш шкаф, заползти под кровать и ночью вдоволь наскрипеться дверью в соседней комнате. Проснитесь, вглядитесь в темноту. Только внимательно. И вы увидите, обязательно увидите искрящиеся глаза и чёрные паутинкой крылья.
Что? Не видите? Тогда прислушайтесь…
Может, кто-то стучится к вам в дверь?
 
 
 
10 ноября 2010 г
Преслер М. aka Mari-ka
Рейтинг: 0 172 просмотра
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!