ГлавнаяВся прозаЖанровые произведенияФэнтези → Сказка о бывшем Шуте и бывшей Принцессе.

 

Сказка о бывшем Шуте и бывшей Принцессе.

10 октября 2014 - Зинаида Скарина
article244713.jpg
Королевство Сурдериан, что по соседству с королевствами Вертиниан и Лиран, аккурат между рекой Мыр и горой Верон, полувек Великого Угнетения
(30-е годы 6-й эпохи от Явления, Правление короля Арубальда Дуралея XIII)

***

Когда преставился старый герцог, мой троюродный дядя и дальний родственник короля, я остался совсем один. Впрочем, я и до этого уже давно был один. Но теперь я остался ещё и без дома. Мне было тогда лет 10 или 12 – я никогда не знал своего возраста точно. Дядюшка не оставил мне в наследство ни единой паршивой монетки, а фамильный замок быстро перешёл во владение к совсем другому герцогу как посмертная уплата карточного долга. Новый владелец замка, эта квадратная рожа, хотел отправить меня прислуживать на кухню – в доме, где я по праву должен был быть хозяином. Но, во-первых, я показался кухарке слишком избалованным и непригодным к работе, а во-вторых, до герцога всё же дошло, сколько нелестных для его репутации слухов распустят после такого события именитые соседи. Поэтому меня отправили к королю, дальнему родственнику герцога, а значит, ещё более дальнему и весьма условному моему. Уж не знаю, углядел ли сильно пьющий правитель во мне какое-либо специфическое дарование, или же он счёл остроумным и благородным поступком с его стороны оказать мне такую «честь», но он не нашёл ничего лучше, чем нахлобучить на меня побитый молью колпак своего старого вороватого шута, недавно почившего в королевском погребе с осушенным на две трети бочонком дорогого вертинианского вина в тощих старческих пальцах.

Вот так я, неприкаянный и озлобленный, оказался рядом с королём, и очень быстро разобрался, что это за скотина. Король был глуп, порочен, капризен и самовлюблён до предела, он нещадно просаживал казну и требовал беспрекословного исполнения своих нелепых указов, коих успел накропать несметное множество и часто на нетрезвую голову. И без того нищий народ облагался всё новыми налогами, всё более нелепыми повинностями и всё шло к тому, что скоро ни один человек не сможет сделать вдох без личного разрешения на то короля. Причём это разрешение вредный правитель просто так подписывать не станет, и несчастный будет вынужден задохнуться или же нарушить указ и быть повешенным (что практически одно и то же, но последнее, на мой взгляд, менее бесславно). По всему королевству неустанно трудились доносчики, они подслушивали и подсматривали на торговых площадях, в трактирах, на улицах, в кухнях, под окнами, прятались в сене и в тёмных углах погребов. Эти тёмные личности с радостью доносили, куда надо, не только о неверном слове подданных, но даже о вздохе или горестном покачивании головы, которые могли свидетельствовать о недовольстве методами монарха. Доносчикам платили их жалкие монетки, а неосторожных персонажей секли или обезглавливали, что зависело всецело от того, с какой ноги встанет правитель. Власть вмешивалась во всё, начиная с того, какие песни поёт молодёжь, отправляясь на праздник Плешивого Озёрника-Плавуна, и из чего плетутся опускаемые в этот день на воду венки, и заканчивая последним указом короля, согласно которому семьи, имеющие меньше пятерых детей, облагались штрафом как недоработавшие на будущее процветание королевства и должны были платить двойной подушный налог за каждого недостающего. Усерднее короля трудилась только инквизиция, но об этом я пока даже говорить спокойно не могу.

Даже я, будучи мальчишкой, вполне понимал, что король - маразматик. Но я быстро понял и ещё кое-что, а именно – что король любит и чего он НЕ любит. Например, король очень любил, когда поднимают на смех его приближённых, но терпеть не мог, когда намекают на его собственный, короля, маразм. Однако поделать с этим он ничего не мог, так как шуту позволено говорить практически всё, даже правду. Поэтому король частенько скрежетал челюстями так, что корона на его глупой голове начинала мелко дрожать, и явно уже через пару лет начал сожалеть об оказанной мне «чести». Однако король так и не нашёл мало-мальски лицеприятного способа избавиться от меня, потому что законов я не нарушал, а обвинить шута в оскорблении правящей особы было бы просто смешно. К тому же я был его каким-то дальним родственником, и исправить свой собственный давний каприз значило бы не только упасть в глазах своего народа как правитель непостоянный и импульсивный – он из принципа никогда не отменял своих указов, даже если сам, протрезвев, находил их слегка бредовыми, – но и оскорбить вымерший герцогский род, отобрав оказанную «честь» у его, герцогского рода, последнего потомка. Я, к сожалению, также не нашёл благовидного предлога покинуть королевскую обитель, поэтому торчал там и по тот день, а было мне уже где-то около 25-27 лет, и позвякивал идиотскими бубенцами над кружкой со знаменитым королевским элем. Неудивительно, что, всю жизнь глумясь над людьми, я на самом деле был человеком весьма угрюмым и даже жестоким, что вполне могли ощутить на себе королевские прихвостни, попавшие в мою немилость. Однако не искал способа покинуть королевство я в большей степени потому, что меня весьма занимала судьба единственного существа, которое можно было любить в этом грязном в своей притворной пышности гигантском замке. А судьба эта, по традиции, рисковала оказаться весьма плачевной.

Дело в том, что за пару лет до того, как помер мой достопочтенный дядюшка, у короля родилась дочь. То есть, у настоящего короля, которого нынешний правитель вероломно угробил, после чего насильно женился на его супруге, дабы водрузить свой грузный зад на трон и корону на свою тупую голову. Насмотревшись на все эти события, молодая королева отдала Богу душу, а новоиспечённый король был слишком увлечён своей властью и вскоре забыл, что у него как бы есть дочь.

Я же, оказавшись при дворе, первым долгом стащил из королевской оружейной пару неплохих мечей и тайком тренировался, как мог, в воинском искусстве, надеясь когда-нибудь покинуть опостылевшее королевство. Девчонка подсмотрела за этим и попросила меня научить её тоже. Я не сразу воспринял её всерьёз, но через несколько лет она стала единственным человеком, кто мог понять моё одиночество и тайную тоску по совсем другой, свободной жизни.

Я действительно научил её управляться с мечом, как только у неё хватило сил его поднять, и мы почти каждое утро вскакивали на коней и с ветром неслись топтать королевские поля. Я стал её единственным другом, и если у неё и были от меня секреты, то только совсем сокровенные. Принцесса отличалась смелыми мечтами и свободолюбивым сердцем. Она ловко стреляла из лука и крепко держалась в седле. Ненавидя громоздкие платья под горло, которые полагалось носить, она чаще одевалась в мужскую охотничью одежду, презрев ярость инквизиторов, имевших, по меньшей мере, десяток поводов обвинить её в колдовстве и пытать где-нибудь в темнице до конца жизни. Они молчали, и доносчики молчали тоже, ибо и те, и другие думали, что король и сам видит, чем занимается его приёмная дочь. Король не видел. И, вероятно, весьма удивился бы, напомни ему кто о существовании дочери. Поэтому она прямо у короля под носом нарушала королевские указы. Сочиняла песни, хотя любое творчество сурово каралось церковью с позволения короля. Танцевала и пела без всякого на то повода, одобренного государством и церковью. Дружила с королевским шутом, имела собственный меч и коня, и, самое страшное, будучи семнадцати лет от роду, была не замужем.

Я-то знаю, что у главного инквизитора уже давно выступал холодный пот на лбу при упоминании о принцессе. Ведь женская часть населения королевства того и гляди взбунтовалась бы, насмотревшись на её свободолюбие. И кого тогда он "утешал" бы своими проповедями, заливая, что все мучения в этой жизни неизбежны и идут только на пользу душе? Всех пришлось бы пожечь на кострах, а нельзя же так сразу! И в те редкие минуты, когда он прекращал исправлять Священное Писание, вымарывая то, что могло дать повод к свободомыслию, и внося побольше устрашения и строгости, шлифуя исправленные страницы и представляя, что это покорные запуганные души его неграмотных прихожан, в эти минуты он каждый раз обращался мыслями к недопустимому поведению принцессы и изысканию метода воздействия. И в один из таких моментов, видит Бог, он его изыскал. Метод был крайне простенький и подленький, но тем и гениальный.

В тот день наш достопочтенный монарх как раз помирал с похмелья и послал за мной, дабы я принёс ему эля и развеял монаршую хандру. Я принёс и развеивал. Я как раз хорошо прошёлся по инквизитору и его милой манере переписывать священные книги на свой вкус (вместо того, чтобы задуматься и разобраться с этим, как нормальный король, наш узурпатор только похихикал), когда слуга неожиданно сообщил о желании видеть короля самого адресата моих насмешек. Король, ведомый мной под руку, со вздохом свалился в монаршее кресло и нахлобучил корону на больную голову. Инквизитор вошёл в королевские покои с самым смиренным видом и сел на стульчик подле. Король, стараясь не дышать на священнослужителя, поинтересовался, чем он обязан столь раннему визиту. Инквизитор, изредка бросая из своей смиреной позы хитрые взгляды на монарха, поведал ему о своих искренних опасениях касательно души монаршей дочери. Выслушав искренние опасения, король согласно закивал больной головой, хотя взгляд его выражал некоторое недоумение относительно наличия дочери.

Я и бубенцами звякнуть не успел, как моей принцессе уже сыскался жених – тот самый старый герцог, который на данный момент располагался в моём замке. Оказалось, король тайно влез в долги с королевством Лиран, что за горой, а всю казну прокутил, так что королевство Лиран уже готовилось идти на нас войной. Герцог же был весьма богат и мог поделиться с будущим тестем, ведь ему предстояло стать наследником престола и получить в жёны прелестную молодую принцессу. Инквизитор осторожно выразил сомнение в том, что состояние герцога сможет покрыть королевский долг, но быстро был успокоен тем, что в случае нехватки герцог может продать мой замок. На том и порешили, и инквизитор с лёгким сердцем вернулся к трудовым будням, надеясь до свадьбы принцессы успеть внести ещё пару существенных поправок в Книгу Книг.

***

Я смотрел, как солнце играет на тёмном золоте, тяжёлыми волнами спадающем с плеч Принцессы, как под выгоревшими во время конных прогулок верхними прядями темнеет густая и глубокая рыжина. Смотрел и старался не думать о том, что, возможно, солнце играет на этих локонах в последний раз. Вряд ли герцог выпустит её из тёмного влажного замка. Уж без надлежащего убора точно не выпустит. И на коне ей больше на волю по полям не скакать, не хохотать и не петь, и песен не сочинять, а может, и не жить вообще. Как я успел заметить, замужество в нашем королевстве плохо сказывалось на длине жизни.

Мы как раз соскочили с коней и сели передохнуть на крепостной стене, опоясывающей край королевства. Здесь стена была полуразрушена, но брешь не представляла особой опасности суверенитету королевства, так как под ногами у нас был головокружительный крутой обрыв, и далеко внизу среди камней яростно шипела, бурлила и визжала река Мыр. Ни одно войско, только если оно не оседлало табун драконов, не могло преодолеть такие укрепления. А тот, кто попытается здесь выбраться из королевства, должен быть магом или безумцем, так как с отвесной гладкой скалы невозможно было не сорваться, а сорвавшись – невозможно не погибнуть. Вообще, самое удивительное в окружной стене было то, что охранялась она не снаружи, а изнутри. Попытки завоевать королевство пугали короля значительно меньше, чем попытки измученных жителей сбежать за пределы его самоуправства.

— Шутик, — проговорила Принцесса грустно, — мне говорят, что мой королевский долг – выйти замуж и этим спасти королевство.

— Я знаю, — сказал я без всякого выражения. Я старался, чтобы моя интонация не добавила ей отчаяния. Поэтому так и получилось.

— И что я должна, наконец «бросить все эти беспутства, стать добропорядочной женой и посвятить себя мужу и рождению наследников, что является единственной целью моего жалкого существования», — процитировала она сквозь зубы и глянула на меня через плечо. Я смотрел на реку, чтобы не видеть её глаз и сохранить спокойствие. — А я не верю, что живу для этого! Я на свободу хочу. Я хочу посмотреть, что там, на воле, за лесом. Мы бы скитались по городам, и я бы пела, а ты бы играл на лютне… — Она часто фантазировала об этом, но сегодня в её голосе звучало настоящее отчаяние.
 
— Ты же знаешь, никто ещё не смог вырваться за стену. Все, кто пытался, погибли или были казнены, — сказал я хрипло. Опять без всякого выражения.

— А я бы прямо сейчас спрыгнула с этой крепостной стены и оказалась на свободе. И плевать на короля, женишка, королевский долг и всё остальное!

В её глубоких тёмно-серых глазах смешались гнев, отчаяние, решительность и какая-то странная кротость. Кроме того, в них стояли слёзы. Раньше, когда ей бывало плохо, я начинал её смешить. От смеха мир преображается и из любой беды находится выход. Она смеялась вместе со мной и находила его. Но сейчас выхода не было. Было бесполезно утешать её, ободрять, заставлять искать надежду. Нельзя было делать этого. Потом будет только хуже. Я только взял её за руку и тихо сказал:

— Не прыгай, пожалуйста.

— Шутик! — она вдруг разрыдалась и кинулась мне на шею, — А тебя, ведь я ТЕБЯ больше не увижу! Буду видеть только мерзкого герцога!

Я обнимал сотрясающиеся от рыданий худые плечи и ни чем не мог помочь. Что я мог сделать? Спалить церковь? Убить герцога, инквизитора и короля? Продать душу дьяволу и загадать желание? Или попытаться прорваться вместе с ней сквозь денно и нощно охраняемую стену толщиной в пять метров и высотой во все двадцать, и при этом умудриться остаться в живых? А потом ещё уйти от погони? Всё это было смешно. И даже в случае удачи это была бы лишь отсрочка для неё, а вероятнее всё вообще стало бы только хуже. Я был единственным, кто мог спасти её, но я этого не мог. Я даже в утешение не мог ничего сказать. Мерзкого герцога… Она его ещё не видела. А я видел много лет назад. И он уже тогда имел крайне омерзительный вид. А сейчас он ещё и состарился, совсем осволочел и обнаглел. Она ведь мне не говорит о том, что приводит её в отчаяние. Её же не просто пожить в замке герцога просят, её же ЗАМУЖ за него выдают. И никому нет дела до того, что она никогда не увидит той Любви, о которой мечтает, что навсегда лишится её вообще, что лишится свободы, без которой зачахнет, и всего, что ей в этой жизни дорого. А взамен получит повинность ублажать похотливого старого скота, душный постылый замок и никчёмное безрадостное прозябание, которое у нас зовётся «женским счастьем». Она же после первой брачной ночи, пожалуй, и сиганёт – не в реку Мыр, так с самой высокой башни замка. А если нет, так умрёт через пару лет – при родах или просто исчахнув с тоски. Птице небо нужно. И песня. И рядом хотя бы одна такая же птица, а не стадо тупых, жирных и добропорядочных кур.

Я сам не заметил, как крепко стиснул её в объятиях и прижался губами к рыжим локонам.

— Шутик, — её шёпот срывался от рыданий, — милый, возьми меня! Пожалуйста! Подари мне хоть немного счастья, это стоит всей жизни.

— Нет. Для тебя это прямая дорога на костёр. И от этого станет только тяжелее, ты же понимаешь.

— Я люблю тебя, Шутик! Господи, что ж я раньше-то не сказала! – она прижалась ко мне так тесно, что стало трудно дышать.

— Я знал, — ответил я тихо.

Мы просидели так до тех пор, пока дальние вершины леса ни окрасил кроваво-багровый закат. Она окончательно измучилась и не могла больше плакать, только дыхание иногда прерывалось, и судорожно вздрагивали плечи. Я готов был сидеть так до утра, пока её не заберут из моих объятий и прямо так, заплаканную и в мужской одежде, не утащат под венец.

— А знаешь, что, — сказала она твёрдо, — Вот спросят меня, «Согласна ли ты…» и то, да сё. А я возьму и скажу – нет. Ведь не выдадут же меня после этого замуж, правда?

— Не должны… Да хрен их знает, они же инквизиторы все… — Я даже слегка растерялся.

А ведь она права! Но девушек вообще часто выдавали замуж против воли, а я не помню случая, чтобы хоть одна сказала «Нет». Почему? Неужели они все были так запуганы и обучены покорности судьбе? Или большинству из них просто надо было до зарезу замуж, всё равно за кого, а после такого уже никто больше не позовёт?

***

Как я и предполагал, король и инквизитор хотели уладить это недоразумение как можно скорее, и свадьба была назначена чуть ли не на рассвете, как обычно смертная казнь. Я не мог быть рядом с моей принцессой и мрачно наблюдал из угла королевской опочивальни, как толпа слуг прихорашивает монарха, дабы он угробил свою дочь в нарядном виде.

— Мой шут сегодня мрачен, — расплылся в улыбке король, заметив в зеркале, перед коим вертелся, мой суровый взор, — Я опасаюсь тебя, шут. Уж не воткнёшь ли ты мне сегодня в спину ножик?

— Насчёт ножа и спины не знаю. Но вот лопату вам не мешало бы при себе иметь, дабы вы на неё приданое герцога сложили и более уж не потеряли, так при вас чтоб всегда и было. А куда я вам её воткну, это уж ваше величество сами могут уразуметь, — вымолвил я очень учтивым тоном и даже поклонился со звоном бубенцов. После этого король оскорбился и больше не пытался меня задеть. Знал ведь, паскуда, что для меня значит эта женитьба, наверняка инквизитор шепнул ему об этом.

В церкви мне появляться было запрещено, но у меня там были друзья, так что я незамеченным наблюдал за торжеством сверху, из окошка на лестнице, ведущей на колокольню. Рядом со мной стоял мой друг – молодой священнослужитель, не разбираюсь я в их чинах. Знаю только, что скотина инквизитор был главнее, а мой друг знал наизусть и тайком хранил у себя один из последних уцелевших экземпляров НАСТОЯЩЕЙ Книги, не вымаранной инквизитором. Я как-то раз заглянул в неё, и буквально из нескольких страниц понял, насколько оригинал светлее, добрее, свободнее и радостнее, чем то, что свирепо зачитывалось инквизитором на службах. За хранение книги мой друг уже серьёзно огрёб, но так и не сознался, что она у него есть.

Мы стояли и смотрели, как в церковь сходятся гости. В основном стандартные жирные герцоги со стандартными герцогинями в смешных платьях, молодыми и пожилыми, которые щебетали, восхищаясь нарядом невесты и, вытирая слёзы, то и дело восклицали, как они за неё счастливы, после чего шёпотом обсуждали нездоровую худобу и бледность принцессы, качая головами и причитая, что бедняжка, должно быть, не сможет родить здоровых детей. Глядя на этих мартышек, я очень хорошо понял, почему у моей Принцессы не было подруг.

На кафедру взошёл инквизитор, и все встали и почтительно поклонились ему. Пряча самодовольство за напускным благодушием, старый мерзавец благосклонно кивнул, и все сели на место. И тут же снова вскочили, потому что по церкви вальяжно прошествовал король со своей свитой и уселся в первом ряду. Наконец, инквизитор открыл своё пересочинённое «писание», и церковь залила мрачная, угнетающая музыка.

Все взгляды обратились ко входу. Под холодные каменные своды вступили жених и невеста. Разодетый, напудренный и надушенный старый герцог улыбался во весь свой мясистый рот, и, если бы не маленькие злые торжествующие глазёнки, вполне сошёл бы за большую дряхлую жабу. Он тащил невесту под руку и, когда его взгляд падал на неё, весь просто дрожал от нетерпеливой похоти. Принцесса, мёртвенно-бледная, смотрела прямо перед собой и, сжав зубы, решительно шла вперёд, настолько быстро, насколько позволяло её нелепое платье – с твёрдым давящим воротником под самое горло, странными пышными рукавами, идиотским кринолином и множеством волочащихся по земле юбок, а также стянутым до предела корсетом. Её прекрасные волосы были гладко зачёсаны наверх, а бледное лицо закрывала вуаль. Сейчас она совсем не была красива, и я бы в жизни её не узнал, если бы не моё острое зрение, позволяющее разглядеть глаза под вуалью, и не её точёные тонкие руки, обтянутые перчатками. Эти двое шли, казалось, целую вечность. Не стану описывать, что я при этом чувствовал. Друг священник положил мне руку на плечо.

— Бедное дитя, — покачал он головой.

— Здесь есть три человека, которых я очень хочу уничтожить, — проговорил я сквозь зубы, — Как ты считаешь, что мне за это на том свете будет?

— Убивать не надо. Не тебе судить, кому жить, кому умирать, — серьёзно отозвался друг. Он помолчал, глядя, как твёрдо шагает принцесса, будто не замечая повисшего на ней старого козла, — Она сильная. Смотри, как мужественно она держится. Она напоминает прежнего короля, которого свергли…

— Да. Старики в таверне точно так описывают, как он шёл на эшафот.

— Она одна здесь и достойна править королевством.

Он снова надолго замолчал. За это время парочка подошла к кафедре, и инквизитор, прокашлявшись, начал, по обыкновению, свирепо что-то вещать. Его свадебная речь обычно сводилась к запугиванию невесты, которой умнее всего не выходить из дома, в коем целыми днями молиться и воспитывать детей, потому как любое другое занятие даёт повод заподозрить её в ереси и даже в колдовстве. Лицо моего друга выражало насмешливый скептицизм. В этот раз инквизитор всё никак не унимался, он принялся описывать пытки, с помощью которых церковь может разоблачить любого еретика, то есть заставить любого человека признаться в чём угодно.

— Знаешь, что она сказала мне на исповеди? — вдруг проговорил мой друг, неожиданно решившись и будто прыгая через пропасть, — Она сказала, неужели Господь, давший человеку Свободу и Любовь, может благословить брак, заключённый против и того, и другого? И неужели этот брак, который заключает человек, прикрываясь именем Бога, может быть важнее истинной Любви, которая даётся свыше? Если люди любят, да ещё друг друга, да ещё одновременно, разве это уже не благословение Божие?

— И что ты ей ответил?

— Ну, я посоветовал ей не говорить этого при инквизиторе. Но я задумался над её словами. Она искренне в это верит и мне кажется, она в чём-то глубоко права.

— Объявляю вас супругом и супругой! – послышалось снизу, и мы оба вздрогнули. Так быстро?

— Но вы не спросили меня, согласна ли я! — воскликнула Принцесса безжизненным, но настойчивым голосом.

— Зато я спросил вашего жениха, — расплылся инквизитор в ласковой улыбке завидевшего обед удава и стал объяснять с самым благодушным видом, — Видите ли, святейшая церковь как раз позавчера пришла к выводу, что женщина, да ещё столь юная, не в состоянии самостоятельно рассуждать о том, что для неё хорошо. Поэтому из соображений человеколюбия было решено избавить её от необходимости делать выбор.

Принцесса на секунду застыла, потом тихо вскрикнула, пошатнулась и, как подстреленная, упала на пол. У неё не осталось ни мужества, ни сил. Новоиспечённый муженёк даже не подхватил её.

— Ах, счастье молодых, оно действительно может лишить последних сил. И какая отрада для стариковских глаз! — смахнул инквизитор невидимую растроганную слезу, глядя, как к полумёртвой принцессе сбегается свита.

— Этот брак недействителен! Богопротивен! — гневно восклицал мой друг, в отчаянии высунувшись слишком далеко через резные перила и рискуя выпасть, убив себя и инквизитора, — Господь не может такое допустить!

— Этого не должен был допустить я, — отозвался я мрачно. Я, наконец-то, решился, хотя должен был решиться ещё вчера. Может быть, было ещё не поздно.

***

Все праздновали мою погибель и поздравляли меня! Неужели эти люди действительно думали, что я могу радоваться?! Попытка съесть кусочек окорока быстро выявила, что корсет пошит без расчёта на то, что я буду ещё и есть. Я отложила вилку и налила большой кубок вина. Вино не помогало. Человек, сидящий рядом со мной, весь измазанный жиром от окорока и то и дело чавкающий и рыгающий, не стал мне милее ни на йоту. Я уже начинала привыкать к отчаянию, теснившему мою грудь. Я в сотый раз обвела глазами маленький трапезный зал герцогского замка в несбыточной надежде увидеть Шута. Я так хотела, чтобы он был здесь, утешил меня…. Но он, видимо, рассудил, что от его присутствия мне станет только хуже. Куда хуже?!

Герцог положил свою лапищу мне на колено. Я незаметно отодвинулась. Меня передёрнуло от отвращения. Я почувствовала, как на глаза опять наворачиваются слёзы, внутри всё кричало и бунтовало – с какой стати я должна буду это терпеть?! Почему кто-то распоряжается моими телом и душой?! Я сказалась больной и улизнула из зала, чтобы бесцельно бродить по незнакомому замку. Первый порыв убежать из него и спрятаться в лесу пришлось отринуть: все выходы охранялись, а из леса послышался тоскливый вой какого-то зверя. Чего-то пострашнее, чем обычный волк. Тела казнённых обычно свозили туда, на окраину, и в округе давно развелось чёрт-знает-что. А внутри всё было чужое. Даже мой конь остался дома. А ведь это мой друг! Единственный друг, кроме Шутика… Я с тоской вспомнила, как меня только вчера обнимал любимый, как в его руках надёжно и тепло… Я вспоминала всю свою жизнь. Он всегда был рядом. Он всегда находил, чем меня утешить. И мне казалось, что так будет вечно. И вот теперь, когда я, дура, наконец, поняла, как сильно я люблю его, его больше не будет рядом. У одного из остывших каминов я подобрала кусок угля и прямо на стене нарисовала его лицо. Получилось очень похоже. Пока это не обнаружит мой муж и меня не отправят на допрос к инквизиторам, я буду приходить сюда, и он будет утешать меня. Может быть, этот портрет помешает любимому облику стереться из памяти! Ломая кринолин, я сползла по стене и опустилась на каменный пол. Мне просто нельзя было больше плакать, глаза так распухли и болели, что, казалось, ещё слеза — и они просто вылезут наружу…. Но я ничего не могла с собой поделать. Меня знобило, голова раскалывалась, но это было ничто в сравнении с болью, от которой кричал сам воздух вокруг, в моих лёгких, в моей крови.

Я проснулась от того, что кто-то грубо тряс меня за плечи. Я с трудом открыла распухшие глаза, и свет факела резанул по ним, отозвавшись дикой болью в голове. У меня всё болело, похоже, я несколько часов проспала на каменном полу, да ещё в этом корсете. Меня с кряхтеньем взвалили на плечо и поволокли по коридорам и лестницам, бормоча: «Пойдём-пойдём, жёнушка, я тебе покажу, как от меня прятаться! Непослушная девчонка, я тебя научу уважать старших, да, прямо сейчас и научу!». Я с ужасом поняла, что это мой герцог, у которого к прочим достоинствам ещё и с головой не в порядке. Меня как мешок шмякнули на гигантскую кровать и принялись расшнуровывать корсет: «Сейчас-сейчас… У, какая девочка… Да что же это такое! Сейчас-сейчас…». Я попыталась отпихнуть его от себя, но он ударил меня и схватил за руки: «Как ты смеешь перечить законному мужу? Приласкать её хотел, а она вот, значит, как! Неблагодарная! Ну, так теперь пеняй на себя! Я тебя научу слушаться мужа, ты у меня шёлковая станешь!» Я всё ещё пыталась вырваться, но безрезультатно.

«На стенах она рисует. Болвана своего любимого! Надо же, принцесса и шут! Я тебе такого шута покажу! Да что ж это за чёртов корсет?!» — Отлично. Он уже обо всём осведомлён. Это инквизитор ему поручил воспитательную работу! Меня захлестнула дикая волна ненависти, к тому же я вспомнила Шутика, и по лицу снова полились слёзы. Герцог громко ругался, и, наконец, выхватил нож и разрезал корсет. Издав какое-то восторженное кудахтанье, он стиснул меня своими ручищами и припал к моей шее слюнявыми мясистыми губами. К счастью, я всё видела как-то отрывочно, всё плыло перед глазами. Видимо, двухдневные рыдания, ночь без сна, день без еды, вино без закуски и сон на каменном полу сделали своё дело. Только бы потерять сознание и не почувствовать, как он… Я боялась даже додумать. Господи, помоги мне это пережить!

Вдруг стена напротив медленно и со страшным гулом поехала в сторону, я была уверена, что мне это мерещится, да было бы и немудрено. Но тут и насильник почувствовал что-то неладное. Он выпутался из моей юбки и в ужасе застыл, уставившись в ту сторону, где только что была стена. Там был непроглядный мрак, и в моём воспалённом уме пронеслась ликующая мысль, что это Господь внял моим молитвам и прямо здесь разверзлись врата ада, куда сейчас и затянет моего мужа. Но всё оказалось ещё лучше. Оттуда вышел Шут. На его мрачное, бледное лицо упал свет факела, отражаясь в глазах, чёрных и бездонных, как тьма за его спиной. Плащ был накинут прямо поверх шутовского наряда, а рука лежала на эфесе меча.
 
— Что ты делаешь в супружеской опочивальне, пронырливый болван?! — истерично завопил герцог, захлёбываясь и грозя дрожащим толстым пальцем.

Чёрные глаза медленно обежали меня и метнулись на герцога, полыхнув яростью.

— Убирайся! — вопил герцог, тщетно делая вид, что не боится. Шут молча схватил его за горло и оторвал от пола. Несколько секунд он внимательно смотрел на дрыгающего в воздухе ногами герцога, выпучившего крохотные трусливые глазки и отклячившего свои отвратительные губища. Потом бросил его об пол. Герцог упал и больше не шевелился.

Мне всё ещё казалось, что это болезненный бред. Я никак не могла поверить в своё избавление. Я поверила, только когда он поднял и прижал меня к себе. После боли и отвращения ощутив нежность и тепло, я, кажется, начала терять сознание, но он легонько встряхнул меня.

— Потерпи ещё немного, нам ведь надо покинуть королевство, пока тебя и герцога не хватились.

Он схватил свечу и метнулся к окну, подал оттуда кому-то знак, то прикрывая пламя рукой, то открывая его снова. Потом задул свечу, подхватил меня на руки и понёс туда, где раньше была стена.

— Это ведь мой замок. Я здесь вырос и знаю все потайные ходы.

Он повернул петлю для факела на стене, и стена стала медленно ползти обратно, а он побежал вниз по тёмной винтовой лестнице, ни разу не оступившись. Пробежав по длинному тёмному коридору под землёй, он выскочил наружу на окраине леса и поставил меня на землю. На мне из одежды осталась только одна из многочисленных юбок, и без его объятий было холодно. Я закуталась в волосы, хотя это было уже бессмысленно. Оглядевшись, я увидела, что дверь из потайного хода была проделана в склоне небольшого холма, таким образом спасающиеся из осаждённого замка когда-то могли попадать оттуда прямо в лес и прятаться. Сам замок виднелся вдалеке за полем, еле различимый в тумане. Шутик вывел спрятанного в кустах незнакомого мне вороного коня, вскочил на него и усадил меня перед собой, укрыв своим плащом. Мы помчались галопом через лес, не знаю, как конь умудрялся находить путь между деревьев. Он мчался как ветер. Я чувствовала всем телом тепло возлюбленного, мои волосы развевались на ветру, и меня охватило дикое ликование от ощущения скорости и свободы. Да, я была свободна! Я мчалась к свободе, почти летела к ней. И этот день, и герцога, и свадьбу я могла забыть, как кошмарный сон. Всего этого как будто не было. Я не выдержала и громко, дико захохотала.

***

Я обнял её ещё крепче. Она смеялась. Конечно, это был болезненный смех, но она была счастлива. Она наконец-то вырвалась. Я почти спас её, оставалось ещё чуть-чуть, но теперь либо всё получится, либо мы оба погибли.

Я никогда не забуду её – полуобнажённую, с распухшим от слёз бледным лицом, растрёпанными волосами и вздрагивающей от рыданий нежной грудью. И эту старую обезьяну, вцепившуюся в её тонкие запястья своими жирными лапами. Надеюсь, он сдохнет там, на полу в своей «супружеской опочивальне». А я ведь еле успел. Ещё пара секунд, и случилось бы непоправимое… Как я мог подвергнуть её такой опасности?! Через что ей пришлось пройти из-за меня! О чём я только думал, надо же было взяться за дело ещё вчера, а не ждать окончания венчания. Что на меня нашло? Я опустил руки? Испугался? Решил оставить всё как есть? Был так уверен, что выбраться из королевства невозможно? Хоть на секунду сомневался, что её надо спасать, хоть на мгновение мог допустить, что она останется там?! Да как бы я жил-то! Нет. Я растерялся, проявил слабость, упустил драгоценное время. Неужели я надеялся, что она скажет «нет» и её отпустят с миром? Смешно представить. Всю ночь я проявлял смирение, тосковал и хлебал эль. Тупая скотина.

Оставалась самая напряжённая, безумная часть плана. На юго-востоке королевства, недалеко от горы Верон, верхняя часть стены была слегка разрушена,пару лет назад в неё попало ядро во время военного парада. Пушкаря повесили, а небольшую брешь так и не заделали. Вся надежда была на скакуна – особой, Лиранской породы. Говорят, эти кони произошли от смешения с пегасами. Правда это или нет, но они могли прыгать на небывалую высоту. Я сам видел. Краденый конь был удивительно послушен, как будто чувствовал, что у меня на душе. Другая сложность была в стражниках, постоянно патрулирующих стену. Посты были натыканы через каждые сто метров, на каждом дежурило два стражника. Они постоянно перемещались против часовой стрелки: один оставался на месте и ждал, пока его заменит подошедший, после чего отправлялся вслед за товарищем сменять следующего постового. Таким образом, охрана не засыпала, а стена была под постоянным наблюдением. Под проломом стояла дополнительная охрана из шести человек.

И вот, сразу после венчания, я отправился в лес разыскивать шайку разбойников, уже много лет промышляющую на лесных дорогах и неуловимую для королевской стражи. Они встретили меня недружелюбно, пришлось изрядно помахать мечом, прежде чем удалось им объяснить, что мне нужна их помощь. Я не мог полностью доверять этим ребятам, но они отнеслись к ситуации с большим пониманием и с радостью согласились помочь, возможно, это было для них очередное развлечение. Расстались мы почти друзьями.

План был сложный и требовал большой удачи и крайней точности во времени. На закате, когда в замке герцога ещё пировали, у стены, как обычно, произошла смена караула, и мой друг священник отправился к бреши с целью попытаться напоить дополнительных стражников. Он якобы случайно вёз мимо на ослике бочку церковного вина из монастыря на краю королевства, и мимоходом решил предложить рыцарям выпить за здоровье царственной четы. Тех, что останутся трезвыми, к моменту нашего появления должны были вывести из строя разбойники. Шайка пряталась в лесу неподалёку, это им дежурные передали от одного к другому мой сигнал, означавший, что мы с Принцессой покидаем замок.

И вот мы уже приближались к бреши. Туман скрывал нас от стражников, но и мешал мне разглядеть, что происходит у стены. Я осадил коня: из-за деревьев ко мне выбежал мой товарищ в сутане, торопясь доложить обстановку.

— Мне удалось напоить стражников, но отключились пока только двое, четверо ещё кое-как держатся в седле. Кто-то из «круговых», прошедших за это время мимо, может донести начальнику стражи, и тогда он вышлет сюда отряд, так что поторопись.

— Спасибо тебе, друг! Прощай.

— Прощайте! Я буду молиться за вас.

Я пришпорил коня и с места сорвался в галоп. Пьяные стражники от неожиданности не сразу устремились за мной, а им наперерез из леса с гиком выскочили разбойники. Направлявшийся в нашу сторону круговой развернулся и поскакал обратно, но тут же свалился с лошади, сражённый разбойничьей стрелой. Путь был свободен и, велев Принцессе держаться крепче, я зажмурился, молясь про себя. Если конь не допрыгнет, на такой скорости мы просто разобьёмся о каменную стену насмерть. В головокружительном прыжке, от которого у нас перехватило дыхание, конь перескочил стену, не задев копытами камня, и ухнул вниз, благополучно приземлился и, не теряя скорости, помчался дальше. Мы были по ту сторону стены. Дело сделано.

Я повернул коня к лесу, намереваясь обойти гору с запада, и мы галопом помчались через чащу. Я не был уверен, что нас не преследуют, так что мы неслись на полной скорости ещё около часа, пока конь не начал уставать. Тогда я решил, что опасаться, наверное, уже нечего, и поехал шагом. Принцесса давно спала, прижавшись ко мне всем нежным тонким телом, я чувствовал через рубашку её мягкую грудь и вдыхал одуряющий запах рыжих локонов. В непроглядном тёмном лесу было удивительно спокойно. Ни лесная темнота с её шорохами, ни туман, скрывающий нас от возможной погони, уже не могли вызвать у меня тревоги. Тепло мягких объятий, биение сердца девушки и мерный стук копыт навевали дремоту, с которой я боролся: нужно было уехать как можно дальше от проклятого королевства прежде, чем спать.

Борясь со сном, я думал о том, что нам делать дальше. За лесом мы наверняка попадём в какой-нибудь город, и там уж не пропадём. Но для начала надо раздобыть Принцессе одежду, да и мой костюм шута слишком приметен. Впопыхах составляя план побега, я не успел позаботиться об этом. Впрочем, ещё одна мелкая кража ничего не изменит: я уже украл коня, почти убил старого герцога и обрёк на верную погибель как минимум шестерых стражников, которые, конечно, будут казнены, если их не прикончат разбойники. Только бы мой друг священник не попал под подозрение. Бедняге итак несладко: он же нарушил добрую половину своих клятв, хоть и ради благого дела.
 
К седлу были пристёгнуты ножны с мечом Принцессы, а в седельной сумке скрывалась нехитрая еда – всё, что я успел захватить с собой. Моя возлюбленная была абсолютно измотана, вероятно, она проспит целые сутки, если я буду беречь её покой. К тому же она явно была больна, её тело было слишком горячим… Проблем предстояло решить множество, но мои мысли плохо слушались меня, снова и снова возвращаясь к мерзавцу герцогу. Даже мне принцесса казалась совсем ребёнком, а этому скоту она во внучки годилась, а не в жёны. Я гадал, сдох герцог или не сдох. Надеялся, что сдох. Оставались ещё инквизитор и король. Я приходил в ярость при одной только мысли о них.

***

Когда я проснулась, небо начинало светлеть. Мы ехали через тёмный, затянутый туманом лес, а мне было тепло, надёжно и спокойно. Я чувствовала себя больной и ослабевшей, но это не имело значения: во мне всё ликовало. «Я, наверное, теперь вдова», – подумала я не без удовольствия.

— Спи, девочка, — шепнул мне Шутик, целуя мои волосы. Наверное, я действительно снова заснула. Я ещё плохо понимала, где сон, а где явь.

На рассвете мы решили дать коню передохнуть и остановились на небольшой поляне. Конь щипал траву, а я начинала сожалеть, что ничего не ела на своём свадебном пиру. Но оказалось, что Шутик предусмотрительно захватил еду. Мы сидели на поваленном дереве, жевали чёрный хлеб и сыр, запивая водой из родника, и мне казалось, что ничего вкуснее я в жизни не ела.

Я уже думала, какие песни я буду петь, когда мы пойдём скитаться по городам. Я буду петь, а Шутик будет играть на лютне, как я всегда и мечтала. И в песнях мы расскажем людям всё, что знаем и во что верим. А если на нас нападут, мы будем сражаться. Когда-нибудь мы соберём войско, и я отвоюю назад своё королевство.

Мы освободим народ, а в церкви станет главным тот священник, что нам помог, и он выпустит людей из церковных темниц. Герцог, наверное, уже умер. Королю мы отрубим голову, а инквизитора сожжём на костре.

А пока мы будем скитаться по городам. Я буду петь, а Шутик будет играть на лютне.

Август 2005


© Copyright: Зинаида Скарина, 2014
Свидетельство о публикации №214101002006

© Copyright: Зинаида Скарина, 2014

Регистрационный номер №0244713

от 10 октября 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0244713 выдан для произведения:
Королевство Сурдериан, что по соседству с королевствами Вертиниан и Лиран, аккурат между рекой Мыр и горой Верон, полувек Великого Угнетения
(30-е годы 6-й эпохи от Явления, Правление короля Арубальда Дуралея XIII)

***

Когда преставился старый герцог, мой троюродный дядя и дальний родственник короля, я остался совсем один. Впрочем, я и до этого уже давно был один. Но теперь я остался ещё и без дома. Мне было тогда лет 10 или 12 – я никогда не знал своего возраста точно. Дядюшка не оставил мне в наследство ни единой паршивой монетки, а фамильный замок быстро перешёл во владение к совсем другому герцогу как посмертная уплата карточного долга. Новый владелец замка, эта квадратная рожа, хотел отправить меня прислуживать на кухню – в доме, где я по праву должен был быть хозяином. Но, во-первых, я показался кухарке слишком избалованным и непригодным к работе, а во-вторых, до герцога всё же дошло, сколько нелестных для его репутации слухов распустят после такого события именитые соседи. Поэтому меня отправили к королю, дальнему родственнику герцога, а значит, ещё более дальнему и весьма условному моему. Уж не знаю, углядел ли сильно пьющий правитель во мне какое-либо специфическое дарование, или же он счёл остроумным и благородным поступком с его стороны оказать мне такую «честь», но он не нашёл ничего лучше, чем нахлобучить на меня побитый молью колпак своего старого вороватого шута, недавно почившего в королевском погребе с осушенным на две трети бочонком дорогого вертинианского вина в тощих старческих пальцах.

Вот так я, неприкаянный и озлобленный, оказался рядом с королём, и очень быстро разобрался, что это за скотина. Король был глуп, порочен, капризен и самовлюблён до предела, он нещадно просаживал казну и требовал беспрекословного исполнения своих нелепых указов, коих успел накропать несметное множество и часто на нетрезвую голову. И без того нищий народ облагался всё новыми налогами, всё более нелепыми повинностями и всё шло к тому, что скоро ни один человек не сможет сделать вдох без личного разрешения на то короля. Причём это разрешение вредный правитель просто так подписывать не станет, и несчастный будет вынужден задохнуться или же нарушить указ и быть повешенным (что практически одно и то же, но последнее, на мой взгляд, менее бесславно). По всему королевству неустанно трудились доносчики, они подслушивали и подсматривали на торговых площадях, в трактирах, на улицах, в кухнях, под окнами, прятались в сене и в тёмных углах погребов. Эти тёмные личности с радостью доносили, куда надо, не только о неверном слове подданных, но даже о вздохе или горестном покачивании головы, которые могли свидетельствовать о недовольстве методами монарха. Доносчикам платили их жалкие монетки, а неосторожных персонажей секли или обезглавливали, что зависело всецело от того, с какой ноги встанет правитель. Власть вмешивалась во всё, начиная с того, какие песни поёт молодёжь, отправляясь на праздник Плешивого Озёрника-Плавуна, и из чего плетутся опускаемые в этот день на воду венки, и заканчивая последним указом короля, согласно которому семьи, имеющие меньше пятерых детей, облагались штрафом как недоработавшие на будущее процветание королевства и должны были платить двойной подушный налог за каждого недостающего. Усерднее короля трудилась только инквизиция, но об этом я пока даже говорить спокойно не могу.

Даже я, будучи мальчишкой, вполне понимал, что король - маразматик. Но я быстро понял и ещё кое-что, а именно – что король любит и чего он НЕ любит. Например, король очень любил, когда поднимают на смех его приближённых, но терпеть не мог, когда намекают на его собственный, короля, маразм. Однако поделать с этим он ничего не мог, так как шуту позволено говорить практически всё, даже правду. Поэтому король частенько скрежетал челюстями так, что корона на его глупой голове начинала мелко дрожать, и явно уже через пару лет начал сожалеть об оказанной мне «чести». Однако король так и не нашёл мало-мальски лицеприятного способа избавиться от меня, потому что законов я не нарушал, а обвинить шута в оскорблении правящей особы было бы просто смешно. К тому же я был его каким-то дальним родственником, и исправить свой собственный давний каприз значило бы не только упасть в глазах своего народа как правитель непостоянный и импульсивный – он из принципа никогда не отменял своих указов, даже если сам, протрезвев, находил их слегка бредовыми, – но и оскорбить вымерший герцогский род, отобрав оказанную «честь» у его, герцогского рода, последнего потомка. Я, к сожалению, также не нашёл благовидного предлога покинуть королевскую обитель, поэтому торчал там и по тот день, а было мне уже где-то около 25-27 лет, и позвякивал идиотскими бубенцами над кружкой со знаменитым королевским элем. Неудивительно, что, всю жизнь глумясь над людьми, я на самом деле был человеком весьма угрюмым и даже жестоким, что вполне могли ощутить на себе королевские прихвостни, попавшие в мою немилость. Однако не искал способа покинуть королевство я в большей степени потому, что меня весьма занимала судьба единственного существа, которое можно было любить в этом грязном в своей притворной пышности гигантском замке. А судьба эта, по традиции, рисковала оказаться весьма плачевной.

Дело в том, что за пару лет до того, как помер мой достопочтенный дядюшка, у короля родилась дочь. То есть, у настоящего короля, которого нынешний правитель вероломно угробил, после чего насильно женился на его супруге, дабы водрузить свой грузный зад на трон и корону на свою тупую голову. Насмотревшись на все эти события, молодая королева отдала Богу душу, а новоиспечённый король был слишком увлечён своей властью и вскоре забыл, что у него как бы есть дочь.

Я же, оказавшись при дворе, первым долгом стащил из королевской оружейной пару неплохих мечей и тайком тренировался, как мог, в воинском искусстве, надеясь когда-нибудь покинуть опостылевшее королевство. Девчонка подсмотрела за этим и попросила меня научить её тоже. Я не сразу воспринял её всерьёз, но через несколько лет она стала единственным человеком, кто мог понять моё одиночество и тайную тоску по совсем другой, свободной жизни.

Я действительно научил её управляться с мечом, как только у неё хватило сил его поднять, и мы почти каждое утро вскакивали на коней и с ветром неслись топтать королевские поля. Я стал её единственным другом, и если у неё и были от меня секреты, то только совсем сокровенные. Принцесса отличалась смелыми мечтами и свободолюбивым сердцем. Она ловко стреляла из лука и крепко держалась в седле. Ненавидя громоздкие платья под горло, которые полагалось носить, она чаще одевалась в мужскую охотничью одежду, презрев ярость инквизиторов, имевших, по меньшей мере, десяток поводов обвинить её в колдовстве и пытать где-нибудь в темнице до конца жизни. Они молчали, и доносчики молчали тоже, ибо и те, и другие думали, что король и сам видит, чем занимается его приёмная дочь. Король не видел. И, вероятно, весьма удивился бы, напомни ему кто о существовании дочери. Поэтому она прямо у короля под носом нарушала королевские указы. Сочиняла песни, хотя любое творчество сурово каралось церковью с позволения короля. Танцевала и пела без всякого на то повода, одобренного государством и церковью. Дружила с королевским шутом, имела собственный меч и коня, и, самое страшное, будучи семнадцати лет от роду, была не замужем.

Я-то знаю, что у главного инквизитора уже давно выступал холодный пот на лбу при упоминании о принцессе. Ведь женская часть населения королевства того и гляди взбунтовалась бы, насмотревшись на её свободолюбие. И кого тогда он "утешал" бы своими проповедями, заливая, что все мучения в этой жизни неизбежны и идут только на пользу душе? Всех пришлось бы пожечь на кострах, а нельзя же так сразу! И в те редкие минуты, когда он прекращал исправлять Священное Писание, вымарывая то, что могло дать повод к свободомыслию, и внося побольше устрашения и строгости, шлифуя исправленные страницы и представляя, что это покорные запуганные души его неграмотных прихожан, в эти минуты он каждый раз обращался мыслями к недопустимому поведению принцессы и изысканию метода воздействия. И в один из таких моментов, видит Бог, он его изыскал. Метод был крайне простенький и подленький, но тем и гениальный.

В тот день наш достопочтенный монарх как раз помирал с похмелья и послал за мной, дабы я принёс ему эля и развеял монаршую хандру. Я принёс и развеивал. Я как раз хорошо прошёлся по инквизитору и его милой манере переписывать священные книги на свой вкус (вместо того, чтобы задуматься и разобраться с этим, как нормальный король, наш узурпатор только похихикал), когда слуга неожиданно сообщил о желании видеть короля самого адресата моих насмешек. Король, ведомый мной под руку, со вздохом свалился в монаршее кресло и нахлобучил корону на больную голову. Инквизитор вошёл в королевские покои с самым смиренным видом и сел на стульчик подле. Король, стараясь не дышать на священнослужителя, поинтересовался, чем он обязан столь раннему визиту. Инквизитор, изредка бросая из своей смиреной позы хитрые взгляды на монарха, поведал ему о своих искренних опасениях касательно души монаршей дочери. Выслушав искренние опасения, король согласно закивал больной головой, хотя взгляд его выражал некоторое недоумение относительно наличия дочери.

Я и бубенцами звякнуть не успел, как моей принцессе уже сыскался жених – тот самый старый герцог, который на данный момент располагался в моём замке. Оказалось, король тайно влез в долги с королевством Лиран, что за горой, а всю казну прокутил, так что королевство Лиран уже готовилось идти на нас войной. Герцог же был весьма богат и мог поделиться с будущим тестем, ведь ему предстояло стать наследником престола и получить в жёны прелестную молодую принцессу. Инквизитор осторожно выразил сомнение в том, что состояние герцога сможет покрыть королевский долг, но быстро был успокоен тем, что в случае нехватки герцог может продать мой замок. На том и порешили, и инквизитор с лёгким сердцем вернулся к трудовым будням, надеясь до свадьбы принцессы успеть внести ещё пару существенных поправок в Книгу Книг.

***

Я смотрел, как солнце играет на тёмном золоте, тяжёлыми волнами спадающем с плеч Принцессы, как под выгоревшими во время конных прогулок верхними прядями темнеет густая и глубокая рыжина. Смотрел и старался не думать о том, что, возможно, солнце играет на этих локонах в последний раз. Вряд ли герцог выпустит её из тёмного влажного замка. Уж без надлежащего убора точно не выпустит. И на коне ей больше на волю по полям не скакать, не хохотать и не петь, и песен не сочинять, а может, и не жить вообще. Как я успел заметить, замужество в нашем королевстве плохо сказывалось на длине жизни.

Мы как раз соскочили с коней и сели передохнуть на крепостной стене, опоясывающей край королевства. Здесь стена была полуразрушена, но брешь не представляла особой опасности суверенитету королевства, так как под ногами у нас был головокружительный крутой обрыв, и далеко внизу среди камней яростно шипела, бурлила и визжала река Мыр. Ни одно войско, только если оно не оседлало табун драконов, не могло преодолеть такие укрепления. А тот, кто попытается здесь выбраться из королевства, должен быть магом или безумцем, так как с отвесной гладкой скалы невозможно было не сорваться, а сорвавшись – невозможно не погибнуть. Вообще, самое удивительное в окружной стене было то, что охранялась она не снаружи, а изнутри. Попытки завоевать королевство пугали короля значительно меньше, чем попытки измученных жителей сбежать за пределы его самоуправства.

— Шутик, — проговорила Принцесса грустно, — мне говорят, что мой королевский долг – выйти замуж и этим спасти королевство.

— Я знаю, — сказал я без всякого выражения. Я старался, чтобы моя интонация не добавила ей отчаяния. Поэтому так и получилось.

— И что я должна, наконец «бросить все эти беспутства, стать добропорядочной женой и посвятить себя мужу и рождению наследников, что является единственной целью моего жалкого существования», — процитировала она сквозь зубы и глянула на меня через плечо. Я смотрел на реку, чтобы не видеть её глаз и сохранить спокойствие. — А я не верю, что живу для этого! Я на свободу хочу. Я хочу посмотреть, что там, на воле, за лесом. Мы бы скитались по городам, и я бы пела, а ты бы играл на лютне… — Она часто фантазировала об этом, но сегодня в её голосе звучало настоящее отчаяние.
 
— Ты же знаешь, никто ещё не смог вырваться за стену. Все, кто пытался, погибли или были казнены, — сказал я хрипло. Опять без всякого выражения.

— А я бы прямо сейчас спрыгнула с этой крепостной стены и оказалась на свободе. И плевать на короля, женишка, королевский долг и всё остальное!

В её глубоких тёмно-серых глазах смешались гнев, отчаяние, решительность и какая-то странная кротость. Кроме того, в них стояли слёзы. Раньше, когда ей бывало плохо, я начинал её смешить. От смеха мир преображается и из любой беды находится выход. Она смеялась вместе со мной и находила его. Но сейчас выхода не было. Было бесполезно утешать её, ободрять, заставлять искать надежду. Нельзя было делать этого. Потом будет только хуже. Я только взял её за руку и тихо сказал:

— Не прыгай, пожалуйста.

— Шутик! — она вдруг разрыдалась и кинулась мне на шею, — А тебя, ведь я ТЕБЯ больше не увижу! Буду видеть только мерзкого герцога!

Я обнимал сотрясающиеся от рыданий худые плечи и ни чем не мог помочь. Что я мог сделать? Спалить церковь? Убить герцога, инквизитора и короля? Продать душу дьяволу и загадать желание? Или попытаться прорваться вместе с ней сквозь денно и нощно охраняемую стену толщиной в пять метров и высотой во все двадцать, и при этом умудриться остаться в живых? А потом ещё уйти от погони? Всё это было смешно. И даже в случае удачи это была бы лишь отсрочка для неё, а вероятнее всё вообще стало бы только хуже. Я был единственным, кто мог спасти её, но я этого не мог. Я даже в утешение не мог ничего сказать. Мерзкого герцога… Она его ещё не видела. А я видел много лет назад. И он уже тогда имел крайне омерзительный вид. А сейчас он ещё и состарился, совсем осволочел и обнаглел. Она ведь мне не говорит о том, что приводит её в отчаяние. Её же не просто пожить в замке герцога просят, её же ЗАМУЖ за него выдают. И никому нет дела до того, что она никогда не увидит той Любви, о которой мечтает, что навсегда лишится её вообще, что лишится свободы, без которой зачахнет, и всего, что ей в этой жизни дорого. А взамен получит повинность ублажать похотливого старого скота, душный постылый замок и никчёмное безрадостное прозябание, которое у нас зовётся «женским счастьем». Она же после первой брачной ночи, пожалуй, и сиганёт – не в реку Мыр, так с самой высокой башни замка. А если нет, так умрёт через пару лет – при родах или просто исчахнув с тоски. Птице небо нужно. И песня. И рядом хотя бы одна такая же птица, а не стадо тупых, жирных и добропорядочных кур.

Я сам не заметил, как крепко стиснул её в объятиях и прижался губами к рыжим локонам.

— Шутик, — её шёпот срывался от рыданий, — милый, возьми меня! Пожалуйста! Подари мне хоть немного счастья, это стоит всей жизни.

— Нет. Для тебя это прямая дорога на костёр. И от этого станет только тяжелее, ты же понимаешь.

— Я люблю тебя, Шутик! Господи, что ж я раньше-то не сказала! – она прижалась ко мне так тесно, что стало трудно дышать.

— Я знал, — ответил я тихо.

Мы просидели так до тех пор, пока дальние вершины леса ни окрасил кроваво-багровый закат. Она окончательно измучилась и не могла больше плакать, только дыхание иногда прерывалось, и судорожно вздрагивали плечи. Я готов был сидеть так до утра, пока её не заберут из моих объятий и прямо так, заплаканную и в мужской одежде, не утащат под венец.

— А знаешь, что, — сказала она твёрдо, — Вот спросят меня, «Согласна ли ты…» и то, да сё. А я возьму и скажу – нет. Ведь не выдадут же меня после этого замуж, правда?

— Не должны… Да хрен их знает, они же инквизиторы все… — Я даже слегка растерялся.

А ведь она права! Но девушек вообще часто выдавали замуж против воли, а я не помню случая, чтобы хоть одна сказала «Нет». Почему? Неужели они все были так запуганы и обучены покорности судьбе? Или большинству из них просто надо было до зарезу замуж, всё равно за кого, а после такого уже никто больше не позовёт?

***

Как я и предполагал, король и инквизитор хотели уладить это недоразумение как можно скорее, и свадьба была назначена чуть ли не на рассвете, как обычно смертная казнь. Я не мог быть рядом с моей принцессой и мрачно наблюдал из угла королевской опочивальни, как толпа слуг прихорашивает монарха, дабы он угробил свою дочь в нарядном виде.

— Мой шут сегодня мрачен, — расплылся в улыбке король, заметив в зеркале, перед коим вертелся, мой суровый взор, — Я опасаюсь тебя, шут. Уж не воткнёшь ли ты мне сегодня в спину ножик?

— Насчёт ножа и спины не знаю. Но вот лопату вам не мешало бы при себе иметь, дабы вы на неё приданое герцога сложили и более уж не потеряли, так при вас чтоб всегда и было. А куда я вам её воткну, это уж ваше величество сами могут уразуметь, — вымолвил я очень учтивым тоном и даже поклонился со звоном бубенцов. После этого король оскорбился и больше не пытался меня задеть. Знал ведь, паскуда, что для меня значит эта женитьба, наверняка инквизитор шепнул ему об этом.

В церкви мне появляться было запрещено, но у меня там были друзья, так что я незамеченным наблюдал за торжеством сверху, из окошка на лестнице, ведущей на колокольню. Рядом со мной стоял мой друг – молодой священнослужитель, не разбираюсь я в их чинах. Знаю только, что скотина инквизитор был главнее, а мой друг знал наизусть и тайком хранил у себя один из последних уцелевших экземпляров НАСТОЯЩЕЙ Книги, не вымаранной инквизитором. Я как-то раз заглянул в неё, и буквально из нескольких страниц понял, насколько оригинал светлее, добрее, свободнее и радостнее, чем то, что свирепо зачитывалось инквизитором на службах. За хранение книги мой друг уже серьёзно огрёб, но так и не сознался, что она у него есть.

Мы стояли и смотрели, как в церковь сходятся гости. В основном стандартные жирные герцоги со стандартными герцогинями в смешных платьях, молодыми и пожилыми, которые щебетали, восхищаясь нарядом невесты и, вытирая слёзы, то и дело восклицали, как они за неё счастливы, после чего шёпотом обсуждали нездоровую худобу и бледность принцессы, качая головами и причитая, что бедняжка, должно быть, не сможет родить здоровых детей. Глядя на этих мартышек, я очень хорошо понял, почему у моей Принцессы не было подруг.

На кафедру взошёл инквизитор, и все встали и почтительно поклонились ему. Пряча самодовольство за напускным благодушием, старый мерзавец благосклонно кивнул, и все сели на место. И тут же снова вскочили, потому что по церкви вальяжно прошествовал король со своей свитой и уселся в первом ряду. Наконец, инквизитор открыл своё пересочинённое «писание», и церковь залила мрачная, угнетающая музыка.

Все взгляды обратились ко входу. Под холодные каменные своды вступили жених и невеста. Разодетый, напудренный и надушенный старый герцог улыбался во весь свой мясистый рот, и, если бы не маленькие злые торжествующие глазёнки, вполне сошёл бы за большую дряхлую жабу. Он тащил невесту под руку и, когда его взгляд падал на неё, весь просто дрожал от нетерпеливой похоти. Принцесса, мёртвенно-бледная, смотрела прямо перед собой и, сжав зубы, решительно шла вперёд, настолько быстро, насколько позволяло её нелепое платье – с твёрдым давящим воротником под самое горло, странными пышными рукавами, идиотским кринолином и множеством волочащихся по земле юбок, а также стянутым до предела корсетом. Её прекрасные волосы были гладко зачёсаны наверх, а бледное лицо закрывала вуаль. Сейчас она совсем не была красива, и я бы в жизни её не узнал, если бы не моё острое зрение, позволяющее разглядеть глаза под вуалью, и не её точёные тонкие руки, обтянутые перчатками. Эти двое шли, казалось, целую вечность. Не стану описывать, что я при этом чувствовал. Друг священник положил мне руку на плечо.

— Бедное дитя, — покачал он головой.

— Здесь есть три человека, которых я очень хочу уничтожить, — проговорил я сквозь зубы, — Как ты считаешь, что мне за это на том свете будет?

— Убивать не надо. Не тебе судить, кому жить, кому умирать, — серьёзно отозвался друг. Он помолчал, глядя, как твёрдо шагает принцесса, будто не замечая повисшего на ней старого козла, — Она сильная. Смотри, как мужественно она держится. Она напоминает прежнего короля, которого свергли…

— Да. Старики в таверне точно так описывают, как он шёл на эшафот.

— Она одна здесь и достойна править королевством.

Он снова надолго замолчал. За это время парочка подошла к кафедре, и инквизитор, прокашлявшись, начал, по обыкновению, свирепо что-то вещать. Его свадебная речь обычно сводилась к запугиванию невесты, которой умнее всего не выходить из дома, в коем целыми днями молиться и воспитывать детей, потому как любое другое занятие даёт повод заподозрить её в ереси и даже в колдовстве. Лицо моего друга выражало насмешливый скептицизм. В этот раз инквизитор всё никак не унимался, он принялся описывать пытки, с помощью которых церковь может разоблачить любого еретика, то есть заставить любого человека признаться в чём угодно.

— Знаешь, что она сказала мне на исповеди? — вдруг проговорил мой друг, неожиданно решившись и будто прыгая через пропасть, — Она сказала, неужели Господь, давший человеку Свободу и Любовь, может благословить брак, заключённый против и того, и другого? И неужели этот брак, который заключает человек, прикрываясь именем Бога, может быть важнее истинной Любви, которая даётся свыше? Если люди любят, да ещё друг друга, да ещё одновременно, разве это уже не благословение Божие?

— И что ты ей ответил?

— Ну, я посоветовал ей не говорить этого при инквизиторе. Но я задумался над её словами. Она искренне в это верит и мне кажется, она в чём-то глубоко права.

— Объявляю вас супругом и супругой! – послышалось снизу, и мы оба вздрогнули. Так быстро?

— Но вы не спросили меня, согласна ли я! — воскликнула Принцесса безжизненным, но настойчивым голосом.

— Зато я спросил вашего жениха, — расплылся инквизитор в ласковой улыбке завидевшего обед удава и стал объяснять с самым благодушным видом, — Видите ли, святейшая церковь как раз позавчера пришла к выводу, что женщина, да ещё столь юная, не в состоянии самостоятельно рассуждать о том, что для неё хорошо. Поэтому из соображений человеколюбия было решено избавить её от необходимости делать выбор.

Принцесса на секунду застыла, потом тихо вскрикнула, пошатнулась и, как подстреленная, упала на пол. У неё не осталось ни мужества, ни сил. Новоиспечённый муженёк даже не подхватил её.

— Ах, счастье молодых, оно действительно может лишить последних сил. И какая отрада для стариковских глаз! — смахнул инквизитор невидимую растроганную слезу, глядя, как к полумёртвой принцессе сбегается свита.

— Этот брак недействителен! Богопротивен! — гневно восклицал мой друг, в отчаянии высунувшись слишком далеко через резные перила и рискуя выпасть, убив себя и инквизитора, — Господь не может такое допустить!

— Этого не должен был допустить я, — отозвался я мрачно. Я, наконец-то, решился, хотя должен был решиться ещё вчера. Может быть, было ещё не поздно.

***

Все праздновали мою погибель и поздравляли меня! Неужели эти люди действительно думали, что я могу радоваться?! Попытка съесть кусочек окорока быстро выявила, что корсет пошит без расчёта на то, что я буду ещё и есть. Я отложила вилку и налила большой кубок вина. Вино не помогало. Человек, сидящий рядом со мной, весь измазанный жиром от окорока и то и дело чавкающий и рыгающий, не стал мне милее ни на йоту. Я уже начинала привыкать к отчаянию, теснившему мою грудь. Я в сотый раз обвела глазами маленький трапезный зал герцогского замка в несбыточной надежде увидеть Шута. Я так хотела, чтобы он был здесь, утешил меня…. Но он, видимо, рассудил, что от его присутствия мне станет только хуже. Куда хуже?!

Герцог положил свою лапищу мне на колено. Я незаметно отодвинулась. Меня передёрнуло от отвращения. Я почувствовала, как на глаза опять наворачиваются слёзы, внутри всё кричало и бунтовало – с какой стати я должна буду это терпеть?! Почему кто-то распоряжается моими телом и душой?! Я сказалась больной и улизнула из зала, чтобы бесцельно бродить по незнакомому замку. Первый порыв убежать из него и спрятаться в лесу пришлось отринуть: все выходы охранялись, а из леса послышался тоскливый вой какого-то зверя. Чего-то пострашнее, чем обычный волк. Тела казнённых обычно свозили туда, на окраину, и в округе давно развелось чёрт-знает-что. А внутри всё было чужое. Даже мой конь остался дома. А ведь это мой друг! Единственный друг, кроме Шутика… Я с тоской вспомнила, как меня только вчера обнимал любимый, как в его руках надёжно и тепло… Я вспоминала всю свою жизнь. Он всегда был рядом. Он всегда находил, чем меня утешить. И мне казалось, что так будет вечно. И вот теперь, когда я, дура, наконец, поняла, как сильно я люблю его, его больше не будет рядом. У одного из остывших каминов я подобрала кусок угля и прямо на стене нарисовала его лицо. Получилось очень похоже. Пока это не обнаружит мой муж и меня не отправят на допрос к инквизиторам, я буду приходить сюда, и он будет утешать меня. Может быть, этот портрет помешает любимому облику стереться из памяти! Ломая кринолин, я сползла по стене и опустилась на каменный пол. Мне просто нельзя было больше плакать, глаза так распухли и болели, что, казалось, ещё слеза — и они просто вылезут наружу…. Но я ничего не могла с собой поделать. Меня знобило, голова раскалывалась, но это было ничто в сравнении с болью, от которой кричал сам воздух вокруг, в моих лёгких, в моей крови.

Я проснулась от того, что кто-то грубо тряс меня за плечи. Я с трудом открыла распухшие глаза, и свет факела резанул по ним, отозвавшись дикой болью в голове. У меня всё болело, похоже, я несколько часов проспала на каменном полу, да ещё в этом корсете. Меня с кряхтеньем взвалили на плечо и поволокли по коридорам и лестницам, бормоча: «Пойдём-пойдём, жёнушка, я тебе покажу, как от меня прятаться! Непослушная девчонка, я тебя научу уважать старших, да, прямо сейчас и научу!». Я с ужасом поняла, что это мой герцог, у которого к прочим достоинствам ещё и с головой не в порядке. Меня как мешок шмякнули на гигантскую кровать и принялись расшнуровывать корсет: «Сейчас-сейчас… У, какая девочка… Да что же это такое! Сейчас-сейчас…». Я попыталась отпихнуть его от себя, но он ударил меня и схватил за руки: «Как ты смеешь перечить законному мужу? Приласкать её хотел, а она вот, значит, как! Неблагодарная! Ну, так теперь пеняй на себя! Я тебя научу слушаться мужа, ты у меня шёлковая станешь!» Я всё ещё пыталась вырваться, но безрезультатно.

«На стенах она рисует. Болвана своего любимого! Надо же, принцесса и шут! Я тебе такого шута покажу! Да что ж это за чёртов корсет?!» — Отлично. Он уже обо всём осведомлён. Это инквизитор ему поручил воспитательную работу! Меня захлестнула дикая волна ненависти, к тому же я вспомнила Шутика, и по лицу снова полились слёзы. Герцог громко ругался, и, наконец, выхватил нож и разрезал корсет. Издав какое-то восторженное кудахтанье, он стиснул меня своими ручищами и припал к моей шее слюнявыми мясистыми губами. К счастью, я всё видела как-то отрывочно, всё плыло перед глазами. Видимо, двухдневные рыдания, ночь без сна, день без еды, вино без закуски и сон на каменном полу сделали своё дело. Только бы потерять сознание и не почувствовать, как он… Я боялась даже додумать. Господи, помоги мне это пережить!

Вдруг стена напротив медленно и со страшным гулом поехала в сторону, я была уверена, что мне это мерещится, да было бы и немудрено. Но тут и насильник почувствовал что-то неладное. Он выпутался из моей юбки и в ужасе застыл, уставившись в ту сторону, где только что была стена. Там был непроглядный мрак, и в моём воспалённом уме пронеслась ликующая мысль, что это Господь внял моим молитвам и прямо здесь разверзлись врата ада, куда сейчас и затянет моего мужа. Но всё оказалось ещё лучше. Оттуда вышел Шут. На его мрачное, бледное лицо упал свет факела, отражаясь в глазах, чёрных и бездонных, как тьма за его спиной. Плащ был накинут прямо поверх шутовского наряда, а рука лежала на эфесе меча.
 
— Что ты делаешь в супружеской опочивальне, пронырливый болван?! — истерично завопил герцог, захлёбываясь и грозя дрожащим толстым пальцем.

Чёрные глаза медленно обежали меня и метнулись на герцога, полыхнув яростью.

— Убирайся! — вопил герцог, тщетно делая вид, что не боится. Шут молча схватил его за горло и оторвал от пола. Несколько секунд он внимательно смотрел на дрыгающего в воздухе ногами герцога, выпучившего крохотные трусливые глазки и отклячившего свои отвратительные губища. Потом бросил его об пол. Герцог упал и больше не шевелился.

Мне всё ещё казалось, что это болезненный бред. Я никак не могла поверить в своё избавление. Я поверила, только когда он поднял и прижал меня к себе. После боли и отвращения ощутив нежность и тепло, я, кажется, начала терять сознание, но он легонько встряхнул меня.

— Потерпи ещё немного, нам ведь надо покинуть королевство, пока тебя и герцога не хватились.

Он схватил свечу и метнулся к окну, подал оттуда кому-то знак, то прикрывая пламя рукой, то открывая его снова. Потом задул свечу, подхватил меня на руки и понёс туда, где раньше была стена.

— Это ведь мой замок. Я здесь вырос и знаю все потайные ходы.

Он повернул петлю для факела на стене, и стена стала медленно ползти обратно, а он побежал вниз по тёмной винтовой лестнице, ни разу не оступившись. Пробежав по длинному тёмному коридору под землёй, он выскочил наружу на окраине леса и поставил меня на землю. На мне из одежды осталась только одна из многочисленных юбок, и без его объятий было холодно. Я закуталась в волосы, хотя это было уже бессмысленно. Оглядевшись, я увидела, что дверь из потайного хода была проделана в склоне небольшого холма, таким образом спасающиеся из осаждённого замка когда-то могли попадать оттуда прямо в лес и прятаться. Сам замок виднелся вдалеке за полем, еле различимый в тумане. Шутик вывел спрятанного в кустах незнакомого мне вороного коня, вскочил на него и усадил меня перед собой, укрыв своим плащом. Мы помчались галопом через лес, не знаю, как конь умудрялся находить путь между деревьев. Он мчался как ветер. Я чувствовала всем телом тепло возлюбленного, мои волосы развевались на ветру, и меня охватило дикое ликование от ощущения скорости и свободы. Да, я была свободна! Я мчалась к свободе, почти летела к ней. И этот день, и герцога, и свадьбу я могла забыть, как кошмарный сон. Всего этого как будто не было. Я не выдержала и громко, дико захохотала.

***

Я обнял её ещё крепче. Она смеялась. Конечно, это был болезненный смех, но она была счастлива. Она наконец-то вырвалась. Я почти спас её, оставалось ещё чуть-чуть, но теперь либо всё получится, либо мы оба погибли.

Я никогда не забуду её – полуобнажённую, с распухшим от слёз бледным лицом, растрёпанными волосами и вздрагивающей от рыданий нежной грудью. И эту старую обезьяну, вцепившуюся в её тонкие запястья своими жирными лапами. Надеюсь, он сдохнет там, на полу в своей «супружеской опочивальне». А я ведь еле успел. Ещё пара секунд, и случилось бы непоправимое… Как я мог подвергнуть её такой опасности?! Через что ей пришлось пройти из-за меня! О чём я только думал, надо же было взяться за дело ещё вчера, а не ждать окончания венчания. Что на меня нашло? Я опустил руки? Испугался? Решил оставить всё как есть? Был так уверен, что выбраться из королевства невозможно? Хоть на секунду сомневался, что её надо спасать, хоть на мгновение мог допустить, что она останется там?! Да как бы я жил-то! Нет. Я растерялся, проявил слабость, упустил драгоценное время. Неужели я надеялся, что она скажет «нет» и её отпустят с миром? Смешно представить. Всю ночь я проявлял смирение, тосковал и хлебал эль. Тупая скотина.

Оставалась самая напряжённая, безумная часть плана. На юго-востоке королевства, недалеко от горы Верон, верхняя часть стены была слегка разрушена,пару лет назад в неё попало ядро во время военного парада. Пушкаря повесили, а небольшую брешь так и не заделали. Вся надежда была на скакуна – особой, Лиранской породы. Говорят, эти кони произошли от смешения с пегасами. Правда это или нет, но они могли прыгать на небывалую высоту. Я сам видел. Краденый конь был удивительно послушен, как будто чувствовал, что у меня на душе. Другая сложность была в стражниках, постоянно патрулирующих стену. Посты были натыканы через каждые сто метров, на каждом дежурило два стражника. Они постоянно перемещались против часовой стрелки: один оставался на месте и ждал, пока его заменит подошедший, после чего отправлялся вслед за товарищем сменять следующего постового. Таким образом, охрана не засыпала, а стена была под постоянным наблюдением. Под проломом стояла дополнительная охрана из шести человек.

И вот, сразу после венчания, я отправился в лес разыскивать шайку разбойников, уже много лет промышляющую на лесных дорогах и неуловимую для королевской стражи. Они встретили меня недружелюбно, пришлось изрядно помахать мечом, прежде чем удалось им объяснить, что мне нужна их помощь. Я не мог полностью доверять этим ребятам, но они отнеслись к ситуации с большим пониманием и с радостью согласились помочь, возможно, это было для них очередное развлечение. Расстались мы почти друзьями.

План был сложный и требовал большой удачи и крайней точности во времени. На закате, когда в замке герцога ещё пировали, у стены, как обычно, произошла смена караула, и мой друг священник отправился к бреши с целью попытаться напоить дополнительных стражников. Он якобы случайно вёз мимо на ослике бочку церковного вина из монастыря на краю королевства, и мимоходом решил предложить рыцарям выпить за здоровье царственной четы. Тех, что останутся трезвыми, к моменту нашего появления должны были вывести из строя разбойники. Шайка пряталась в лесу неподалёку, это им дежурные передали от одного к другому мой сигнал, означавший, что мы с Принцессой покидаем замок.

И вот мы уже приближались к бреши. Туман скрывал нас от стражников, но и мешал мне разглядеть, что происходит у стены. Я осадил коня: из-за деревьев ко мне выбежал мой товарищ в сутане, торопясь доложить обстановку.

— Мне удалось напоить стражников, но отключились пока только двое, четверо ещё кое-как держатся в седле. Кто-то из «круговых», прошедших за это время мимо, может донести начальнику стражи, и тогда он вышлет сюда отряд, так что поторопись.

— Спасибо тебе, друг! Прощай.

— Прощайте! Я буду молиться за вас.

Я пришпорил коня и с места сорвался в галоп. Пьяные стражники от неожиданности не сразу устремились за мной, а им наперерез из леса с гиком выскочили разбойники. Направлявшийся в нашу сторону круговой развернулся и поскакал обратно, но тут же свалился с лошади, сражённый разбойничьей стрелой. Путь был свободен и, велев Принцессе держаться крепче, я зажмурился, молясь про себя. Если конь не допрыгнет, на такой скорости мы просто разобьёмся о каменную стену насмерть. В головокружительном прыжке, от которого у нас перехватило дыхание, конь перескочил стену, не задев копытами камня, и ухнул вниз, благополучно приземлился и, не теряя скорости, помчался дальше. Мы были по ту сторону стены. Дело сделано.

Я повернул коня к лесу, намереваясь обойти гору с запада, и мы галопом помчались через чащу. Я не был уверен, что нас не преследуют, так что мы неслись на полной скорости ещё около часа, пока конь не начал уставать. Тогда я решил, что опасаться, наверное, уже нечего, и поехал шагом. Принцесса давно спала, прижавшись ко мне всем нежным тонким телом, я чувствовал через рубашку её мягкую грудь и вдыхал одуряющий запах рыжих локонов. В непроглядном тёмном лесу было удивительно спокойно. Ни лесная темнота с её шорохами, ни туман, скрывающий нас от возможной погони, уже не могли вызвать у меня тревоги. Тепло мягких объятий, биение сердца девушки и мерный стук копыт навевали дремоту, с которой я боролся: нужно было уехать как можно дальше от проклятого королевства прежде, чем спать.

Борясь со сном, я думал о том, что нам делать дальше. За лесом мы наверняка попадём в какой-нибудь город, и там уж не пропадём. Но для начала надо раздобыть Принцессе одежду, да и мой костюм шута слишком приметен. Впопыхах составляя план побега, я не успел позаботиться об этом. Впрочем, ещё одна мелкая кража ничего не изменит: я уже украл коня, почти убил старого герцога и обрёк на верную погибель как минимум шестерых стражников, которые, конечно, будут казнены, если их не прикончат разбойники. Только бы мой друг священник не попал под подозрение. Бедняге итак несладко: он же нарушил добрую половину своих клятв, хоть и ради благого дела.
 
К седлу были пристёгнуты ножны с мечом Принцессы, а в седельной сумке скрывалась нехитрая еда – всё, что я успел захватить с собой. Моя возлюбленная была абсолютно измотана, вероятно, она проспит целые сутки, если я буду беречь её покой. К тому же она явно была больна, её тело было слишком горячим… Проблем предстояло решить множество, но мои мысли плохо слушались меня, снова и снова возвращаясь к мерзавцу герцогу. Даже мне принцесса казалась совсем ребёнком, а этому скоту она во внучки годилась, а не в жёны. Я гадал, сдох герцог или не сдох. Надеялся, что сдох. Оставались ещё инквизитор и король. Я приходил в ярость при одной только мысли о них.

***

Когда я проснулась, небо начинало светлеть. Мы ехали через тёмный, затянутый туманом лес, а мне было тепло, надёжно и спокойно. Я чувствовала себя больной и ослабевшей, но это не имело значения: во мне всё ликовало. «Я, наверное, теперь вдова», – подумала я не без удовольствия.

— Спи, девочка, — шепнул мне Шутик, целуя мои волосы. Наверное, я действительно снова заснула. Я ещё плохо понимала, где сон, а где явь.

На рассвете мы решили дать коню передохнуть и остановились на небольшой поляне. Конь щипал траву, а я начинала сожалеть, что ничего не ела на своём свадебном пиру. Но оказалось, что Шутик предусмотрительно захватил еду. Мы сидели на поваленном дереве, жевали чёрный хлеб и сыр, запивая водой из родника, и мне казалось, что ничего вкуснее я в жизни не ела.

Я уже думала, какие песни я буду петь, когда мы пойдём скитаться по городам. Я буду петь, а Шутик будет играть на лютне, как я всегда и мечтала. И в песнях мы расскажем людям всё, что знаем и во что верим. А если на нас нападут, мы будем сражаться. Когда-нибудь мы соберём войско, и я отвоюю назад своё королевство.

Мы освободим народ, а в церкви станет главным тот священник, что нам помог, и он выпустит людей из церковных темниц. Герцог, наверное, уже умер. Королю мы отрубим голову, а инквизитора сожжём на костре.

А пока мы будем скитаться по городам. Я буду петь, а Шутик будет играть на лютне.

Август 2005


© Copyright: Зинаида Скарина, 2014
Свидетельство о публикации №214101002006
Рейтинг: +1 193 просмотра
Комментарии (1)
ВАНЯ ГРОЗНЫЙ # 11 октября 2014 в 13:19 +1