ГлавнаяВся прозаЖанровые произведенияФэнтези → Разители Нечистой Силы-4: Потерянные во времени Волюм 2 Часть 1 Глава 2

 

Разители Нечистой Силы-4: Потерянные во времени Волюм 2 Часть 1 Глава 2

5 августа 2014 - Даннаис дде Даненн
Глава Вторая
Из искры возгорится пламя…



Над Хайд-парком стояла ночь. Туман застилал всё вокруг своей влажной и тяжёлой пеленой, Serpentine дремал в его дымчатом одеянии. Всё было тихо и спокойно. Как вдруг, над озером, над самым его центром, образовался сияющий круг. Длилось всё это мгновение, а может и того меньше. Из круга выпали две вцепившиеся друг в друга фигуры. Послышался всплеск. По спокойной глади озера побежали в разные стороны круги. Чуть поодаль, над берегом появился такой же сияющий круг и из него выпала прямо на землю другая фигура, одинокая. Она быстро поднялась на ноги и, осмотревшись по сторонам, озадаченно почесала у себя в затылке.
В это же время первые две всплыли. Притом одна из них, та, что была меньше, стала отчаянно цепляться за ту, что была больше. По всей видимости, она не умела плавать. Та же, за которую она цеплялась, та, что умела плавать, всеми силами пыталась отбиться и отделаться от неё. В воде завязалась нешуточная борьба, в ходе, которой верх одержала более сильная сторона.
Слабая сторона стала отчаянно барахтаться на поверхности, оглашая округу смесью булькающих нечленораздельных звуков и отчаянных, злобных воплей. В них с трудом различалось:
- Ссмуиит…
Где-то на берегу, одинокая фигура прекратила чесать в затылке и настороженно вся обратилась вслух. До неё долетели вопли, что издавала тонущая фигура. Не теряя времени даром, она, как была, кинулась в воду. Смит, а это был он, устремился на помощь своему тонущему начальству.
В это же время, сильная сторона, то есть Фредерик, плыла в ту сторону, где, по всей видимости, должен был находиться берег. Хотя в окружавшем тумане разглядеть было, что-либо невозможно. Как и нельзя было понять, принадлежит ли эта вода объятному озеру или необъятному морю. Однако он уверенно плыл вперёд. И вот в рекордно короткий срок, которому могли бы позавидовать самые лучшие пловцы, Фредерик достиг берега.
Он не стал разбираться, что к чему и кто мог бы быть его недавний противник, сделавший попытку его задушить. Кроме того он не стал даже отдыхать, а лишь расстегнул воротник рубашки и что-то сорвал со своей шеи. Это что-то упало на землю, но он даже не обратил внимания. Несмотря на окружавший холод и недавнее купание в редкостно холодной воде, ему, по всей видимости, было жарко. Лицо же его хранило какое-то странное неопределённое выражение. Глаза были широко открыты, губы сжаты.
Фредерик, как какой-то сомнамбул двинулся  вперёд. Он брёл в туманной пелене, явно наугад, но упорно брёл, не останавливаясь, с неубывающим темпом. Таким образом, он вышел на дорогу, ярко освещённую фонарями, от которой прямо шла другая. Недолго думая, Фредерик пошёл по ней. По левую руку от него, то возникая, то снова исчезая в тумане, проплывали смутные очертания каких-то строений, тоже освещённые фонарями. Но он не обращал на них внимания, а продолжал идти вперёд уверенно и упорно.
Пока же он шёл, в водах Серпентайна разыгрывалась своего рода трагедия. Смит из-за тумана, сначала долго не мог не только отыскать Бронштейна, но и определить откуда доносятся его вопли. Когда же, наконец, он нашёл своё начальство, то последнее, вцепившись ему в шею, чуть не задушило его. Между ними завязалась небольшая драка, в которой Смит пытался высвободить свою шею из цепких когтей Бронштейна, а тот никак не хотел и не желал этого допустить. Вся немалая поверхность озера огласилась сердитым шипением и бранными словами. Стараниями Бронштейна, Смит из спасающего чуть сам не превратился в утопленника. Но каким-то образом, всё обошлось. Начальство сообразило, что от утонувшего помощника ему будет мало прока и потому дало себя отцепить. Так продрогшему Смиту, наконец, удалось добраться до берега, таща на себе Бронштейна. На берегу же тот закатил очередную сцену. Принялся корчить из себя умирающего, и помощнику пришлось ещё немало побегать и посуетиться вокруг него, прежде чем тот соизволил придти в себя.
Очухавшийся бывший утопающий разразился очередной гневной тирадой в адрес не только негодяев, которые посмели стащить его машину, схватить, держать в нечеловеческих условиях, но ещё и отослать его «Ленин знает куда», но и в адрес тупого помощника, который чуть не утопил его.
В это самое время туман понемногу начал рассеиваться, и Бронштейн приказал Смиту двигаться в путь. При этом заставил  тащить себя на спине, поскольку Смит сильно и уже неоднократно провинился пред ним: упустил машину, чуть не утопил его, да и ещё много чего сделал или наоборот не сделал. В общем, в результате всех этих его прегрешений, ныне он, Бронштейн, не в состоянии сам передвигаться.
Так Смит с тяжёлою ношей в виде своего начальства на спине, вынужден был брести неизвестно куда. Спустя некоторое время, он вышел на ту же дорогу, что и Фредерик, только в другом её месте. И двинулся по ней в сторону Kensington Gardens.

***

Над Лондоном стояла глубокая ночь. Город спал крепким сном, закутанный во тьму и туман. Добропорядочные горожане дремали в своих тёплых и уютных постельках. И лишь нищие бродяги и попрошайки не спали. Толпами, иногда отдельными группами, реже в одиночку бродили они по городу: по его окраинам, по самым мерзким трущобам, и по приличным фешенебельным районам и улицам.
Среди них были те, что являлись крайними отбросами общества. Они возникали из тьмы, моросящего дождя или непроницаемой пелены тумана, сходно неким приведениям, мертвецам или испарениям с каменных стен и свинцовых крыш. Они пребывали где-то на самом краю бытия и были приговорены к голоду, нищете и смерти. У многих стадии опьянения и изнурения неразрывно следовали друг за другом. Многие были отъявленными лгунами и обманщиками, убийцами и ворами, и с людьми из основательного и порядочного общества, их не связывали никакие узы или обязательства. Их реальность, частью которой они являлись, была столь ненадежной и призрачной, что, как правило, терять им было нечего. Лондон, как многие большие города со своим многолюдством и тайными глубоко запрятанными изъянами, мог дать им убежище. Убежище, в котором они смогут затеряться в толпе им подобных.
Таков был Лондон в конце апреля 1817 года. Дела в целом в Британской Империи обстояли не лучше.
Империя была изнурена несколькими войнами. Во-первых, столетняя колониальная война в Индии, которая началась ещё в 1717 году и продолжала идти. Она высасывала из страны все соки. Во-вторых, семилетняя война с Соединенными Штатами Америки, длившаяся с 1776 года по 1783, в которой Британия в союзе с Францией, выступила против её независимости. В-третьих, в 1784 году началась пятилетняя война бывших двух союзниц, Британии и Франции, за колонии в Африке, и только начало революции 1889 года во Франции прервало её. В-четвертых, участие Британии в трёхлетней интервенции ФСР, начавшееся в 1794 году, окончившееся тем, что король решил с выгодой для себя подписать с ней мир. И всё это время непрерывно шла война с сикхами. Потому, то состояние, в котором, пребывала вся, некогда могучая Империя, было подобно некому пороховому складу, который только и ждал, когда случайно упавшая искра, взорвёт его.
И такая искра нежданно вспыхнула на до того тёмном горизонте к несчастью и беде беззаботных и ничего не подозревавших граждан.

***

Молодой человек в домашнем платье, а вернее, юный профессор Горацио Лефрой, ходил взад и вперёд по своему кабинету.
- Невероятно! – то и дело восклицал он, потрясая в воздухе, прочитанным письмом. Мы безмолвствовали, расположившись в креслах , поглядывая на него полусонными глазами. Несмотря на позднюю ночь, где-то около трёх часов , хозяин дома, выглядел на зависть бодрым. По-видимому, наш приход не вырвал его из объятьев Морфея. Он, наверное, даже ещё и не думал ложиться спать, в то время как его слуга и няня, она же ныне его экономка, мирно почивали в другом крыле особняка.
Кабинет выглядел точно так же, как и в Бразервилле. То же огромное помещение с высоким потолком и антресолями, на которых располагалась библиотека. То же витражное окно, доходившее до потолка. Тот же необъятный старинный письменный стол из красного дерева.
Лишь одно различие было. На столе не стояло того портрета акварелью в золотой раме.
Неугомонный же и полный молодости профессор продолжал своё хождение. Он словно бы даже позабыл обо всём, погрузившись в какие-то свои мысли. Письмо, по всей видимости, дало ему немало пищи для размышления.
Неожиданно он вспомнил о нас, хотя мы сидели тихо. Стукнул себя по лбу и вскричал:
- Мой бог! Что я за хозяин?! Вы проделали такой путь, а я вас заставляю сидеть! Пойдёмте, я провожу вас в комнаты, они, правда, не готовы для гостей. Но я разбужу своего бездельника слугу, пусть быстренько приведёт их в порядок! Пока же, я думаю, вам надо принять ванну, переодеться и перекусить. После отправится спать. Насчёт одежды,… что мне вам предложить?! Думаю пока дать вам платья моих покойных батюшки и маменьки. Завтра, то есть вернее уже сегодня, я закажу вам новые.
С этими словами, он распахнул двери кабинета и жестом пригласил нас следовать за ним.
Слуга, разбуженный среди ночи, безусловно, был этим более, чем недоволен. Но вероятно, он уже успел привыкнуть к странностям своего хозяина и потому ничему удивляться не стал. Не прошло и получаса, как мы чисто вымытые сидели в столовой и ели яичницу с беконом. Её для нас приготовил слуга, который, правда, обычно такими вещами не занимался, но, в крайнем случае, мог что-нибудь съестное состряпать. Одеты мы были в более, чем странные туалеты, которыми не переставали удивляться и в то же время восхищаться. Ведь нельзя было не признать, всю их красоту и качество, с которым они были сделаны. Каким нежным и струящимся был шёлк у платьев! Какие тонкие и изящные были кружева! А цвета у тканей!
За столом, профессор не стал нас мучить никакими вопросами, он отложил это на другие времена. Он лишь молча, сидел и счастливо улыбался нам. Наше появление несказанно обрадовало его. Странного приветствия и письма оказалось достаточно, чтобы он поверил нам.
Я то и дело ловила на себе его взгляды, притом ко мне они обращались чаще, чем к кому-либо. От этого мне становилось как-то неловко и в тоже время приятно.
Юный профессор выглядел для нас непривычно. Было странно видеть его таким цветущим, полным молодости и сил. Даже тот, которого мы покинули не так давно, выглядел уже совсем по-другому. В нём пропала та беззаботность и радость свойственная только молодости. В нём исчезла надежда и ожидание счастья. Пропал румянец, лицо стало худым и измученным. Это навевало грустные мысли. Мне всё больше и больше становилось жаль, нестерпимо жаль беднягу профессора. Я даже начинала испытывать угрызения совести, в том, что он состарится, а я, либо кто-нибудь из нас, нет.
Окончив свою позднюю или слишком раннюю трапезу, мы разбрелись по предоставленным нам комнатам. Не знаю, как остальные, а я едва коснувшись головою подушки, тут же заснула.
Когда я проснулась, было уже позднее утро. Лучи солнца с великим трудом пробивались через плотно задвинутые портьеры. Шёлковое бельё, отделанное роскошною вышивкою и кружевами, было удивительно мягким и нежным. Повсюду витал аромат лаванды и чистоты. Было так приятно после стольких треволнений снова оказаться в постели, да непросто удобной, а даже королевской.
Поэтому я не спешила вставать, ибо кто знал, что ожидало меня, если я встану. Вдруг опять придётся куда-то спешить и бежать сломя голову. Я же хотела, чтобы ещё хоть немного продлились эти отрадные уют и покой.
Понежившись так ещё с полчаса, я решила, что самое время вставать. Умывшись и приведя себя в порядок, я заметила, что на диване подле двери, лежит несколько платьев и туфель.
Профессор сдержал своё слово и, наверное, чуть свет отправился добывать нам одежду. Я была глубоко польщена этим и тронута. Кроме этого на столике близ дивана, я нашла корзину с прекрасными цветами. Их запах наполнил не только комнату, но и душу весной. Сначала куда-то на второй план, а после и вовсе скрылись из виду все тревоги и мысли, так давно не дававшие мне покоя. Стало легко и весело. Захотелось таинственных свиданий и встреч при луне, катаний на лодке, балов и нарядов.
С интересом, восхищением и замиранием в сердце, я оглядела новые платья. Они были прекрасны! И, что самое главное оказались прямо по моей фигуре!
Здесь, думаю, стоит упомянуть о моде, которая была в этом мире.
В Британской Империи были те же моды, что и в социалистической Франции, однако наряды были богаче и изысканнее. Дамы носили платья с несколько завышенной талией, но все, же уже не под грудью, как в начале века. В  моде у дам были всевозможные шляпки, в то время как кавалеры носили цилиндры.
Как мне удалось узнать позже, мода Российско-Польской Империи и дружественных ей государств, разительно отличалась от местной,  особливо же мужская.

© Copyright: Даннаис дде Даненн, 2014

Регистрационный номер №0230891

от 5 августа 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0230891 выдан для произведения:
Глава Вторая
Из искры возгорится пламя…



Над Хайд-парком стояла ночь. Туман застилал всё вокруг своей влажной и тяжёлой пеленой, Serpentine дремал в его дымчатом одеянии. Всё было тихо и спокойно. Как вдруг, над озером, над самым его центром, образовался сияющий круг. Длилось всё это мгновение, а может и того меньше. Из круга выпали две вцепившиеся друг в друга фигуры. Послышался всплеск. По спокойной глади озера побежали в разные стороны круги. Чуть поодаль, над берегом появился такой же сияющий круг и из него выпала прямо на землю другая фигура, одинокая. Она быстро поднялась на ноги и, осмотревшись по сторонам, озадаченно почесала у себя в затылке.
В это же время первые две всплыли. Притом одна из них, та, что была меньше, стала отчаянно цепляться за ту, что была больше. По всей видимости, она не умела плавать. Та же, за которую она цеплялась, та, что умела плавать, всеми силами пыталась отбиться и отделаться от неё. В воде завязалась нешуточная борьба, в ходе, которой верх одержала более сильная сторона.
Слабая сторона стала отчаянно барахтаться на поверхности, оглашая округу смесью булькающих нечленораздельных звуков и отчаянных, злобных воплей. В них с трудом различалось:
- Ссмуиит…
Где-то на берегу, одинокая фигура прекратила чесать в затылке и настороженно вся обратилась вслух. До неё долетели вопли, что издавала тонущая фигура. Не теряя времени даром, она, как была, кинулась в воду. Смит, а это был он, устремился на помощь своему тонущему начальству.
В это же время, сильная сторона, то есть Фредерик, плыла в ту сторону, где, по всей видимости, должен был находиться берег. Хотя в окружавшем тумане разглядеть было, что-либо невозможно. Как и нельзя было понять, принадлежит ли эта вода объятному озеру или необъятному морю. Однако он уверенно плыл вперёд. И вот в рекордно короткий срок, которому могли бы позавидовать самые лучшие пловцы, Фредерик достиг берега.
Он не стал разбираться, что к чему и кто мог бы быть его недавний противник, сделавший попытку его задушить. Кроме того он не стал даже отдыхать, а лишь расстегнул воротник рубашки и что-то сорвал со своей шеи. Это что-то упало на землю, но он даже не обратил внимания. Несмотря на окружавший холод и недавнее купание в редкостно холодной воде, ему, по всей видимости, было жарко. Лицо же его хранило какое-то странное неопределённое выражение. Глаза были широко открыты, губы сжаты.
Фредерик, как какой-то сомнамбул двинулся  вперёд. Он брёл в туманной пелене, явно наугад, но упорно брёл, не останавливаясь, с неубывающим темпом. Таким образом, он вышел на дорогу, ярко освещённую фонарями, от которой прямо шла другая. Недолго думая, Фредерик пошёл по ней. По левую руку от него, то возникая, то снова исчезая в тумане, проплывали смутные очертания каких-то строений, тоже освещённые фонарями. Но он не обращал на них внимания, а продолжал идти вперёд уверенно и упорно.
Пока же он шёл, в водах Серпентайна разыгрывалась своего рода трагедия. Смит из-за тумана, сначала долго не мог не только отыскать Бронштейна, но и определить откуда доносятся его вопли. Когда же, наконец, он нашёл своё начальство, то последнее, вцепившись ему в шею, чуть не задушило его. Между ними завязалась небольшая драка, в которой Смит пытался высвободить свою шею из цепких когтей Бронштейна, а тот никак не хотел и не желал этого допустить. Вся немалая поверхность озера огласилась сердитым шипением и бранными словами. Стараниями Бронштейна, Смит из спасающего чуть сам не превратился в утопленника. Но каким-то образом, всё обошлось. Начальство сообразило, что от утонувшего помощника ему будет мало прока и потому дало себя отцепить. Так продрогшему Смиту, наконец, удалось добраться до берега, таща на себе Бронштейна. На берегу же тот закатил очередную сцену. Принялся корчить из себя умирающего, и помощнику пришлось ещё немало побегать и посуетиться вокруг него, прежде чем тот соизволил придти в себя.
Очухавшийся бывший утопающий разразился очередной гневной тирадой в адрес не только негодяев, которые посмели стащить его машину, схватить, держать в нечеловеческих условиях, но ещё и отослать его «Ленин знает куда», но и в адрес тупого помощника, который чуть не утопил его.
В это самое время туман понемногу начал рассеиваться, и Бронштейн приказал Смиту двигаться в путь. При этом заставил  тащить себя на спине, поскольку Смит сильно и уже неоднократно провинился пред ним: упустил машину, чуть не утопил его, да и ещё много чего сделал или наоборот не сделал. В общем, в результате всех этих его прегрешений, ныне он, Бронштейн, не в состоянии сам передвигаться.
Так Смит с тяжёлою ношей в виде своего начальства на спине, вынужден был брести неизвестно куда. Спустя некоторое время, он вышел на ту же дорогу, что и Фредерик, только в другом её месте. И двинулся по ней в сторону Kensington Gardens.

***

Над Лондоном стояла глубокая ночь. Город спал крепким сном, закутанный во тьму и туман. Добропорядочные горожане дремали в своих тёплых и уютных постельках. И лишь нищие бродяги и попрошайки не спали. Толпами, иногда отдельными группами, реже в одиночку бродили они по городу: по его окраинам, по самым мерзким трущобам, и по приличным фешенебельным районам и улицам.
Среди них были те, что являлись крайними отбросами общества. Они возникали из тьмы, моросящего дождя или непроницаемой пелены тумана, сходно неким приведениям, мертвецам или испарениям с каменных стен и свинцовых крыш. Они пребывали где-то на самом краю бытия и были приговорены к голоду, нищете и смерти. У многих стадии опьянения и изнурения неразрывно следовали друг за другом. Многие были отъявленными лгунами и обманщиками, убийцами и ворами, и с людьми из основательного и порядочного общества, их не связывали никакие узы или обязательства. Их реальность, частью которой они являлись, была столь ненадежной и призрачной, что, как правило, терять им было нечего. Лондон, как многие большие города со своим многолюдством и тайными глубоко запрятанными изъянами, мог дать им убежище. Убежище, в котором они смогут затеряться в толпе им подобных.
Таков был Лондон в конце апреля 1817 года. Дела в целом в Британской Империи обстояли не лучше.
Империя была изнурена несколькими войнами. Во-первых, столетняя колониальная война в Индии, которая началась ещё в 1717 году и продолжала идти. Она высасывала из страны все соки. Во-вторых, семилетняя война с Соединенными Штатами Америки, длившаяся с 1776 года по 1783, в которой Британия в союзе с Францией, выступила против её независимости. В-третьих, в 1784 году началась пятилетняя война бывших двух союзниц, Британии и Франции, за колонии в Африке, и только начало революции 1889 года во Франции прервало её. В-четвертых, участие Британии в трёхлетней интервенции ФСР, начавшееся в 1794 году, окончившееся тем, что король решил с выгодой для себя подписать с ней мир. И всё это время непрерывно шла война с сикхами. Потому, то состояние, в котором, пребывала вся, некогда могучая Империя, было подобно некому пороховому складу, который только и ждал, когда случайно упавшая искра, взорвёт его.
И такая искра нежданно вспыхнула на до того тёмном горизонте к несчастью и беде беззаботных и ничего не подозревавших граждан.

***

Молодой человек в домашнем платье, а вернее, юный профессор Горацио Лефрой, ходил взад и вперёд по своему кабинету.
- Невероятно! – то и дело восклицал он, потрясая в воздухе, прочитанным письмом. Мы безмолвствовали, расположившись в креслах , поглядывая на него полусонными глазами. Несмотря на позднюю ночь, где-то около трёх часов , хозяин дома, выглядел на зависть бодрым. По-видимому, наш приход не вырвал его из объятьев Морфея. Он, наверное, даже ещё и не думал ложиться спать, в то время как его слуга и няня, она же ныне его экономка, мирно почивали в другом крыле особняка.
Кабинет выглядел точно так же, как и в Бразервилле. То же огромное помещение с высоким потолком и антресолями, на которых располагалась библиотека. То же витражное окно, доходившее до потолка. Тот же необъятный старинный письменный стол из красного дерева.
Лишь одно различие было. На столе не стояло того портрета акварелью в золотой раме.
Неугомонный же и полный молодости профессор продолжал своё хождение. Он словно бы даже позабыл обо всём, погрузившись в какие-то свои мысли. Письмо, по всей видимости, дало ему немало пищи для размышления.
Неожиданно он вспомнил о нас, хотя мы сидели тихо. Стукнул себя по лбу и вскричал:
- Мой бог! Что я за хозяин?! Вы проделали такой путь, а я вас заставляю сидеть! Пойдёмте, я провожу вас в комнаты, они, правда, не готовы для гостей. Но я разбужу своего бездельника слугу, пусть быстренько приведёт их в порядок! Пока же, я думаю, вам надо принять ванну, переодеться и перекусить. После отправится спать. Насчёт одежды,… что мне вам предложить?! Думаю пока дать вам платья моих покойных батюшки и маменьки. Завтра, то есть вернее уже сегодня, я закажу вам новые.
С этими словами, он распахнул двери кабинета и жестом пригласил нас следовать за ним.
Слуга, разбуженный среди ночи, безусловно, был этим более, чем недоволен. Но вероятно, он уже успел привыкнуть к странностям своего хозяина и потому ничему удивляться не стал. Не прошло и получаса, как мы чисто вымытые сидели в столовой и ели яичницу с беконом. Её для нас приготовил слуга, который, правда, обычно такими вещами не занимался, но, в крайнем случае, мог что-нибудь съестное состряпать. Одеты мы были в более, чем странные туалеты, которыми не переставали удивляться и в то же время восхищаться. Ведь нельзя было не признать, всю их красоту и качество, с которым они были сделаны. Каким нежным и струящимся был шёлк у платьев! Какие тонкие и изящные были кружева! А цвета у тканей!
За столом, профессор не стал нас мучить никакими вопросами, он отложил это на другие времена. Он лишь молча, сидел и счастливо улыбался нам. Наше появление несказанно обрадовало его. Странного приветствия и письма оказалось достаточно, чтобы он поверил нам.
Я то и дело ловила на себе его взгляды, притом ко мне они обращались чаще, чем к кому-либо. От этого мне становилось как-то неловко и в тоже время приятно.
Юный профессор выглядел для нас непривычно. Было странно видеть его таким цветущим, полным молодости и сил. Даже тот, которого мы покинули не так давно, выглядел уже совсем по-другому. В нём пропала та беззаботность и радость свойственная только молодости. В нём исчезла надежда и ожидание счастья. Пропал румянец, лицо стало худым и измученным. Это навевало грустные мысли. Мне всё больше и больше становилось жаль, нестерпимо жаль беднягу профессора. Я даже начинала испытывать угрызения совести, в том, что он состарится, а я, либо кто-нибудь из нас, нет.
Окончив свою позднюю или слишком раннюю трапезу, мы разбрелись по предоставленным нам комнатам. Не знаю, как остальные, а я едва коснувшись головою подушки, тут же заснула.
Когда я проснулась, было уже позднее утро. Лучи солнца с великим трудом пробивались через плотно задвинутые портьеры. Шёлковое бельё, отделанное роскошною вышивкою и кружевами, было удивительно мягким и нежным. Повсюду витал аромат лаванды и чистоты. Было так приятно после стольких треволнений снова оказаться в постели, да непросто удобной, а даже королевской.
Поэтому я не спешила вставать, ибо кто знал, что ожидало меня, если я встану. Вдруг опять придётся куда-то спешить и бежать сломя голову. Я же хотела, чтобы ещё хоть немного продлились эти отрадные уют и покой.
Понежившись так ещё с полчаса, я решила, что самое время вставать. Умывшись и приведя себя в порядок, я заметила, что на диване подле двери, лежит несколько платьев и туфель.
Профессор сдержал своё слово и, наверное, чуть свет отправился добывать нам одежду. Я была глубоко польщена этим и тронута. Кроме этого на столике близ дивана, я нашла корзину с прекрасными цветами. Их запах наполнил не только комнату, но и душу весной. Сначала куда-то на второй план, а после и вовсе скрылись из виду все тревоги и мысли, так давно не дававшие мне покоя. Стало легко и весело. Захотелось таинственных свиданий и встреч при луне, катаний на лодке, балов и нарядов.
С интересом, восхищением и замиранием в сердце, я оглядела новые платья. Они были прекрасны! И, что самое главное оказались прямо по моей фигуре!
Здесь, думаю, стоит упомянуть о моде, которая была в этом мире.
В Британской Империи были те же моды, что и в социалистической Франции, однако наряды были богаче и изысканнее. Дамы носили платья с несколько завышенной талией, но все, же уже не под грудью, как в начале века. В  моде у дам были всевозможные шляпки, в то время как кавалеры носили цилиндры.
Как мне удалось узнать позже, мода Российско-Польской Империи и дружественных ей государств, разительно отличалась от местной,  особливо же мужская.
Рейтинг: 0 183 просмотра
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!