ГлавнаяПрозаЖанровые произведенияФантастика → Начало пути. (2006). (Космическая одиссея капитана Темперы, 1)

 

Начало пути. (2006). (Космическая одиссея капитана Темперы, 1)

31 декабря 2014 - Зинаида Скарина
article262571.jpg
1. Человек без имени.

Я бежал по космодрому. Мне вслед стреляли, поэтому я то и дело пригибался и менял траекторию. Я нёсся к странному агрегату на том конце взлётного поля, надеясь спрятаться за него и там успеть, хотя бы в общих чертах, обдумать своё положение.

Положение было хреновое. Это я знал итак. Самое хреновое из всех хреновых. Да и в целом жизнь у меня была хреновая. Тут у всех была хреновая жизнь...

Я вот с детства был непослушным. Поэтому когда мне сказали смотреть в монитор, не отрываясь, чтобы компьютер настроил мой разум, я не послушался, как остальные дети, а весь сеанс упрямо пялился на пыльный пластмассовый край монитора. У педагога, наблюдавшего за нами, разум всю жизнь был настроен, как надо, поэтому он ни о чём не догадался.

Конечно, после этого мне было очень трудно жить в детском учреждении. Когда я не выдерживал и вытворял что-нибудь подозрительное, или же когда другие, более послушные дети, с сознанием долга доносили на меня, меня обычно на пару дней отправляли в камеру, а потом снова пытались настроить мой разум, но я смотрел в пустоту перед собой и не желал поддаваться гипнозу. Взрослые никак не могли понять, что у меня за генетический сбой и почему на меня никак не действует программа, которая действует на всех.

Когда я впервые влюбился, уже, конечно, покинув детское заведение и обучаясь полезному ремеслу, мне не только не ответили взаимностью, но и донесли на меня начальству. Потому что надо не отвлекаться от работы на всякую дурь, а ждать, пока государство сочтёт рациональным назначить мне жену. Тем более, что я генетический урод, и мозг у меня какой-то не такой. Мне сделали выговор, ненадолго посадили в камеру и снова попытались настроить мне мозги. Но я стал выкрикивать пламенные лозунги и даже разбил несколько мониторов. И меня опять посадили в камеру, теперь уже надолго.

В камере я стал думать. И пришёл к выводу, что я абсолютно прав. Сделав же вид, что всё-таки стал добропорядочным зомби, и смог спокойно думать дальше. Я считал, что в нашей жизни надо срочно что-то менять. Потому что это нечестно, что куча людей живёт и умирает, как зомби. Но ведь, подумал я, камеры же для кого-то построили, не для одного же для меня! Значит, я не единичный случай. И не все тут зомби.

Я стал проводить разведку среди своих знакомых, но все они оказывались зомби и доносили на меня, куда надо, что я странные вопросы задаю и отвлекаю их от исполнения долга. Однажды мою голову привязали так, чтобы я не мог отвернуться от монитора, и следили, чтобы я не скашивал и не закрывал глаза. Но это всё равно не помогло, потому что я внимательно смотрел в одну точку на экране и ничего другого не видел. Возможно, у моего мозга действительно есть какие-то особенности, поэтому я не поддавался "настройке", а может, просто столь велико было моё нежелание терять себя. Компьютер оказался бессилен, как ни старался он поработить мой разум бессмысленными мигающими картинками и надписями.

Зато я узнал, что одним из пунктов компьютерной программы была беспрекословная вера печатному слову и непременное заучивание его наизусть: таким образом государство, которое контролировало всю печать, могло просто выпустить книгу с соответствующим содержанием, чтобы ввести поправки в поведение народа. Выйдя из камеры, я тоже написал книгу, высказав в ней всё, что я думал о нашей жизни. Мне удалось подсунуть её в типографию вместо одобренного текста, так как от меня этого никто не ожидал, и мои антиобщественные идеи распространились по всей планете. Послушные и внушаемые, люди выучили напечатанный текст и послушно начали бунтовать. Правительство конфисковало книги и принялось отлавливать людей и отчаянно зомбировать их обратно, в то же время тщетно разыскивая дерзкого анонимного автора.

Вот тут-то я случайно встретил человека, похожего на меня. Точнее, человек сам нашёл меня. Это была девушка, которой, к счастью, ещё не назначили мужа, потому что она была очень талантливым пилотом и была нужнее государству в этом качестве. Она сказала мне, что моя книга гениальна. Она тоже всю жизнь искала человека, который не был бы зомби. Мы вместе грустно смотрели из окна, как жгут мои книги.

Мы тайком строили планы революции или хотя бы побега с планеты, когда ко мне вдруг пришли. И тут мы оба поняли, что меня вычислили и на этот раз не посадят в камеру, а застрелят.

Поэтому-то я и бежал по космодрому. И положение моё было — хреновее некуда. Я нырнул за агрегат и попытался отдышаться. Где же Ю (та самая девушка), ведь она должна мне помочь, единственный шанс - успеть добраться до её космолёта и угнать его, пока меня не убили. А без неё я вряд ли оторву его от земли, меня ведь не слушается даже велосипед...

Я осторожно выглянул и тут же нырнул обратно. Вон он, её кораблик. Далековато от меня, чёрт...

— Последний... экземпляр... твоей книги... спёрла, — задыхаясь, сообщила невесть откуда взявшаяся Ю и показала мне слегка обугленный по краям томик. Значит, она находилась в такой же хреновой ситуации, как и я.
 
— Если ты пообещаешь слушаться команд, не учить меня вести космолёт, и, главное, не втрескаться в меня по дороге, то мы вместе попытаемся улететь отсюда! — прокричала она сквозь стрёкот выстрелов.

— Обещаю! — крикнул я, пригибаясь от полетевших мне в голову гаек: в кузове агрегата взорвалась граната, немного не дотянувшая до нас.

— Тогда добро пожаловать в команду! — крикнула она и мы, сдирая локти, вместе поползли к её космолёту. Я держал в зубах последний экземпляр своей книги, а над головами у нас жужжали пули. Положение медленно улучшалось.

***

Я не могу точно сказать, сколько месяцев мы блуждали в открытом космосе в поисках планеты, где смогли бы высадиться и хоть как-нибудь устроиться. Каждый раз, как только в поле зрения оказывалась какая-нибудь обитаемая звёздная система — а в каждой системе пригодных для жизни планет одна-две, не больше, к тому же, как правило, очень маленьких и пригодных лишь частично — повторялся один и тот же сценарий. Сначала я бегал за спиной у пилота, вместо того, чтобы сесть и пристегнуться по человечески, старался не ругаться и не паниковать, грыз ногти и всё ронял, а она твёрдой рукой вела корабль к цели. Потом Ю рявкала на меня, чтобы я сел,пристегнулся и прекратил уже маячить и топотать, мы входили в чужую атмосферу и начинались перегрузки и тряска.
 Затем, уже на полпути к планете, наш космолёт резко останавливался и разворачивался, потому что либо по радио угрожающим голосом предупреждали, что посадка на планете запрещена и нас взорвут к чёртовой матери, если мы немедленно не уберёмся, либо раздавался чей-нибудь жалобный сигнал SOS. В последнем случае мы обычно подбирали каких-нибудь истерзанных бедолаг на раздолбанной посудине, еле успевших удрать со своей планеты, на которой обстановка ни к чёрту и лететь туда не надо.

Это уже становилось забавно и практически вошло в традицию. Экипаж наш к моменту описываемых событий разросся до 12 человек. Но ещё задолго до этого мы потеряли один из двигателей в результате того, что сунулись слишком близко к одной маленькой, но очень агрессивно настроенной планетке, с коей по нам, не разбираясь, открыли огонь на поражение. Надо сказать, нам очень сильно повезло с пилотом. Ю оказалась ещё более крутым летуном, чем я предполагал, и в каком-то диком многоступенчатом пике исхитрилась из сотни летящих в нас ракет поймать всего одну, да ещё потом благополучно покинуть атмосферу планеты.

В общем, большое везение, что перед судьбоносной встречей, которую я собираюсь описать, я уже успел привыкнуть и к перегрузкам, и к опасностям, и предстал перед капитаном Темперой во вполне достойном виде.
 
В тот обычный день ничто ничего не предвещало. Мы уныло дрейфовали, пребывая в раздумьях о том, где же взять горючее и кислород, когда то и другое в скором времени неминуемо закончится. Но появился гигантский бронированный патрульный корабль, ослепил нас ярким белым прожектором и объявил стальным женским голосом, что мы, если хотим жить, должны состыковаться с ним и последовать на борт для разговора. Мы бы итак могли им сказать, кто мы такие и почему ошиваемся в окрестностях их планеты, но они, видимо, хотели знать что-то ещё.
 
Наш пилот прикинула, что их боевой космолёт, пожалуй, одним выстрелом превратит наше корытце в бесформенную кучу искорёженного железа, и сочла за лучшее отрапортовать, что мы идём на стыковку. Я на всякий случай сразу сел в кресло и пристегнулся, ибо был научен горьким опытом. Как выяснилось, мог и не пристёгиваться, но зато выглядел как бы при деле, а не просто каким-то ротозеем, шатающимся по кабине.

Наконец, стыковка была завершена и двигатели заглушены. Вот тогда, стуча военными ботинками на магнитах и внушая трепет идеальной выправкой и пронизывающим стальным взглядом, появилась — я сказал бы "ворвалась", если бы не спокойная уверенность её быстрого шага — стройная, как струна, и твёрдая, как железо, немного похожая на сокола или ястреба, капитан Темпера. Простите за пафос, но я почти поэт и ничего не могу с этим поделать... Я влюбился в эту амазонку с первого взгляда, как полный идиот, и был абсолютно уверен, что непростительно глупо даже мечтать о взаимности. Подчинить себе такую силу и волю — чрезвычайно заманчиво, но совершенно невозможно.

Окинув нас пронзительным взглядом своих деланно холодных, но диковатых глаз, она заправила за ухо выбившуюся из низкого тугого пучка прядь волос цвета красного дерева, расстегнула бронированную куртку и  опустилась в свободное кресло. Слегка ссутулившись и оперевшись локтями о колени, она стала ещё больше напоминать большую охотничью птицу. Особенно когда слегка приподняла крылья немного хищного, но изящного и тонкого носа, прикуривая сигарету от зелёного пламени тяжёлой кованой зажигалки. Она выдыхала дым, и он тут же ровно закрученной спиралью уползал в вихревой воздухоочиститель. Я невольно любовался её точёными сильными руками, длинными пальцами, выверенным движением стряхивавшими с сигареты пепел. Ю тоже зачарованно следила за каждым её движением, и Темпера чуть заметно усмехнулась, заметив наши остолбеневшие лица.

Казалось, что молчание тянется вечно. Капитан чего-то ждала. Наконец, тяжело ступая магнитными ботинками и неся на плече лучемёт (это я узнал позже, такого оружия мы ещё не видели), в кабину вошла второй пилот. Она была несколько более женственна, чем капитан, но в то же время не отличалась её грацией, к тому же немного смутилась от того, что мы на неё уставились. Её простые глаза обежали нас и в недоумении остановились на мне, всё ещё пристёгнутом к креслу второго пилота.

— Пустить мужчину на боевой корабль?! — воскликнула она и вопросительно взглянула на свою напарницу. Мы с Ю переглянулись — нас несколько озадачили её вопрос и шокированный вид. У нас на планете тоже считалось, что женщины летают аккуратнее, разумнее тратят снаряды и обходятся меньшим количеством жертв, но до такой дискриминации дело как-то не доходило. Хотя готов признать, что в отношении меня это было справедливо — я хожу-то не очень хорошо, путаюсь в собственных ногах. Какое там летать... Капитан одним движением глаз попросила вошедшую сесть и замолчать. Напарница неуклюже опустилась на краешек приборной доски.

— Я — капитан Темпера, — проговорила красноволосая, и мы поняли, что стальной голос патрульного корабля принадлежал именно ей, — это моя напарница Охра, второй пилот боевого корабля "Октопус-33". Вы нарушили границу территории, условно отнесённой к системе нашей звезды, Гамма-94, и наш долг допросить вас. А после препроводить для дальнейшего расследования в наш космопорт или же отпустить, — она ухмыльнулась, заметив, как мы с облегчением выдохнули. — Наша система сообщила, что ваш корабль украден и находится в розыске на некой крошечной планете, название которой я сегодня услышала впервые, — она выпустила три колечка дыма и наблюдала, как они скручиваются и просачиваются через решётку воздухоочистителя, разбиваясь об неё на части.

Мы переглянулись, не зная, нужно ли уже говорить или надо дождаться прямого вопроса. Наконец, я рискнул заговорить.

— Это у нас не корабль краденый, а мы сами на нём сбежали...

— Имя, — спокойно проговорила капитан, — твоё, — добавила она на всякий случай, выдохнув дым.

— Т-Z-11-Y-02, — сказал я с вызовом, но всё равно покраснел. — Можно просто Ти…

Точёная бровь капитана едва заметно дёрнулась.

— А ты человек или трактор? — вдруг спросила она, неожиданно тепло и весело.
 Ю захохотала и подмигнула мне, второй пилот "Октопуса" тоже неуверенно улыбнулась, но, казалось, не могла оправиться от шока, услышав, что я умею разговаривать. Темпера перевела вопросительный взгляд на Ю.

— U-M-33-X-08, пилот этого корабля. На нашей планете действует компьютерная программа, влияющая на человеческий мозг. Все жители подвергаются её воздействию в раннем детстве, чтобы в будущем не составлять помех слаженной работе государственного аппарата. Мы не поддались гипнозу, и поэтому вынуждены были сбежать, — она пихнула меня ногой.

— Дело в том, что я написал книгу, которая наделала много беспорядков, а меня вычислили, и мы, чудом спася последний уцелевший экземпляр книги, под градом пулемётных очередей были вынуждены покинуть планету, — при словах о книге у второго пилота Охры со щелчком отпала челюсть. Я решил не обращать на это внимания, так как капитан слушала меня с самым невозмутимым видом.

— Могу я взглянуть на ваше произведение? — спросила Темпера, доставая следующую сигарету.

Скрепя сердце, я передал ей книгу — она всегда у меня в кармане... Капитан быстро пролистала её.

— Здесь даже стихи, — проговорила она с уважением. Я не рискнул после этих слов посмотреть на бедную Охру. Потому что челюсть у неё, по логике, должна была вообще отвалиться. — Я тоже когда-то сочиняла. Но мне запретили — велели развивать свой основной талант и не отвлекаться. На корабле ещё кто-нибудь есть?

— Ещё 10 человек. Это беглецы с разных планет, мы их по дороге подобрали.

— Я хочу, чтобы каждый из них рассказал о своей планете. Мне очень интересно, что происходит во Вселенной. Во время сражений общаешься только с бездушными кораблями, а ни на одной из захваченных планет я не была — это уже не моя работа. Так что я не могу упустить случай пообщаться с людьми, которых сюда занесло. Я так понимаю, вы не знали о нашей империи? Иначе не сунулись бы так близко.

— Не, не знали, — подтвердила Ю.

— Надеюсь, ваши спутники говорят на Всеобщем языке? У нас нет с собой электронного переводчика.

— Да, все говорят... Кто не умел, уже научился. Пойдёмте в кают-компанию, там все смогут удобно расположиться, — гостеприимно предложила Ю.

Капитан нахмурила брови и посмотрела на Охру. Второй пилот отрицательно покачала головой. Оно и понятно, это рискованный поступок — куда-то идти на чужом корабле, где притаились 10 человек. Это может быть ловушка. Но Темпера, видимо, решила, что мы достойны доверия, и молча прошествовала к выходу.


***

Первым говорить было велено парню с зелёными патлами и очень печальным видом, которого мы подобрали третьим.

— История моя отвратительна и в ней к тому же нет ничего нового, — начал он, хмуря брови и глядя в пространство. — У нас всё было вполне прилично, пока к власти не пришла толпа полнейших идиотов. И садистов. На нашей планете испокон веку жили три типа людей: с синими волосами, с жёлтыми волосами и с зелёными волосами. Ну, это не говоря об оттенках. В общем-то, на это никто не обращал особенного внимания. Нет, никому и в голову не приходило париться по этому поводу! Но тут самый главный из правящих извергов вдруг заявил, что самые настоящие люди — только те, у кого синие волосы. А желтоволосые — это вражеские захватчики, в тайне подтачивающие основы нашего мира, и всех их надо срочно истребить или изгнать. Хотя, между прочим, ходили слухи, что он и сам был желтоволосым до того, как облысел, и тогда это вообще непонятная гадость получается... Моя супруга решила, что он просто завидовал тем, у кого ещё есть волосы. Она вообще была очень весёлая, моя супруга... — он тяжело вздохнул. — Мы с ужасом наблюдали за начавшейся резнёй, помогали желтоволосым, чем только могли. Не так-то просто было их спрятать: тех, кого подозревали в покраске, ношении парика или бритье, тоже уничтожали, не разбираясь. Но мы никак не думали, что вся эта мясорубка может коснуться непосредственно нас, ведь у моей жены были правильные волосы, насыщенного синего цвета, а у меня, как видите, они зелёные. Но кучка узурпаторов вошла во вкус и додумалась до того, что зелёные волосы получаются в результате смешения жёлтых с синими, а следовательно, тоже вне закона. Они нам заявили, что мы своей отвратительной связью испортим весь генофонд, хотя мы вообще поженились не с целью размножения, а потому что любили друг друга. У нас и в мыслях ничего подобного не было... Меня скрутили и уволокли. Они сказали мне, что моей возлюбленной подберут вместо меня полноценного человека, чтобы они помогали возрождать Синеволосую расу. Зная её характер, я думаю, что она уже мертва, так или иначе... Она бы ни за что не смирилась, так что её либо убили, когда она набросилась на кого-нибудь или пыталась удрать, либо она сама себя убила, чтобы избежать таких унижений. Когда я сбежал и исхитрился угнать корабль, я пытался найти любимую и увезти с собой, но меня вычислили и обстреляли. Корабль был очень сильно повреждён, так что я еле ушёл от преследования, и хаотично болтался в космосе, не в состоянии куда-нибудь двинуться, а запас кислорода неумолимо иссякал. Так что я подал сигнал SOS, и ребята, к счастью, оказались рядом и подобрали меня. Они были готовы попытаться спасти её, но прорваться на этом корытце через удесятерённую охрану планеты не было никаких шансов... — парень опять приуныл. Я знаю, он всё это время очень переживал и думал только о своей супруге, оставшейся в этом аду. Он всё-таки верил, что она не погибла.

Что до меня, то я опять клокотал от ярости, хотя уже в третий раз слышал эту историю. Охра низко опустила голову, и я не видел её глаз. Лицо капитана оставалось бесстрастным, только крупно задрожала правая рука, державшая сигарету. Она заметила это и поспешно опустила руку на колено.
 
— Я думаю, мы могли бы вмешаться в этот бред, и навести на вашей планете порядок. И вызволить твою возлюбленную, если она жива. Не теряй надежды! — проговорила Темпера.

— Но капитан! — воскликнула Охра, — Наше главнокомандование наверняка сочтёт нецелесообразным ввязываться в чужую войну!

— Зато Я сочту целесообразным, — отрезала Темпера, — как мы сегодня смогли убедиться, на нашей планете тоже далеко не всё так правильно, как многие верили, — она, кажется, указала бровями на меня и зеленоволосого. Мы насторожились.

— Я поражена и не знаю, как это объяснить... Но, Темпера! Неужели ты пойдёшь против главнокомандования?!

— Я ещё подумаю, что я сделаю, — хладнокровно отозвалась Темпера. — Этому беспределу надо положить конец. Довольно нас обманывали. Я всю жизнь чувствовала, что всё не может быть так просто.

В глазах второго пилота отразилось отчаяние, но Темпера уже повернулась к следующему нашему спутнику. Это был весёлый бородатый малый с довольно крупной планеты в системе звезды Зета-2.

— Ну, моя история не такая печальная, но зато поучительная, — начал он весело, — Я никогда ничего не делал, и дома у меня не было, я ночевал, где придётся, и зарабатывал пением на улицах вместе со своими друзьями, бродячими музыкантами. Мы постоянно были в движении, искали новые города. Жизнь была непредсказуемая, но зато весёлая. Разумеется, пели мы о свободе, о своей вольной жизни, и частенько у нас сами собой получались ироничные баллады, мораль которых была в том, что рабы ничем не отличаются от свободных людей, и что нельзя их перепродавать, заставлять работать и угнетать только из-за их происхождения. Люди радостно подхватывали наши песни, особенно молодёжь. Ведь все уже начинали задумываться, все понимали, что рабство — это неправильно, и тут и там начинали возникать общества, боровшиеся за освобождение рабов. Это понравилось не всем, и наш бродячий оркестр, если можно его так назвать, попал в немилость. Нас хотели сослать на рудники или хотя бы запереть в домах для умалишённых. Пришлось, пока не поздно, сбежать за границу. Мы прожили там 10 лет, там наше творчество оценили гораздо выше, мы играли уже не на улицах, а в больших залах, и нам даже платили за это. Нас приходили слушать разные люди, и бедные, и богатые. Накопив много денег, мы решили вернуться в родную страну и добиться полного освобождения рабов. Но мы не знали, что, пока нас не было, кто-то его уже добился. Бывшие рабы решили отомстить тем, кто их угнетал, пришли к выводу, что все их неприятности были из-за неравномерного распределения денег, и решили вообще избавиться от такого понятия. Поэтому они устроили охоту на богатых и стали сажать их в тюрьму, а отобранные деньги жечь на площади и танцевать и петь вокруг костров. Меня тут же поймали и обнаружили у меня деньги. Я пытался объяснить, что я музыкант и приехал бороться за их свободу, но меня не стали слушать и хотели бросить в тюрьму. Мы, конечно, ещё не научились летать в космос, не тот был уровень науки, но пятьдесят лет назад на нашей планете потерпел крушение чужой космолёт, он лежал и ржавел на окраине того самого города посреди большой воронки, и один сумасшедший учёный всю свою жизнь посветил изучению его устройства и починке. Так что, когда я, ополоумев, удирал от разъярённой толпы с ружьями, я наткнулся как раз на него, а старый учёный был очень рад мне, так как необразованные рабы уже подумывали, не колдун ли он и не надо ли сжечь его на костре. Они в страхе толпились вокруг непонятной железной громадины и не решались войти. Я проскользнул мимо них, и старик с радостью стал учить меня основам управления кораблём. Мы взлетели и покружили для пробы над городом, «колдун» хохотал, глядя, как внизу бегают перепуганные бывшие рабы, неотрывно глядя в небо и показывая пальцами на нас. Он научил меня сажать корабль, мы приземлились на горе и после двух дней подготовки решились отправиться в космос. К сожалению, учёный был очень стар и по дороге умер — не вынес перегрузок. Его тело нашло покой в открытом космосе, о котором он мечтал всю жизнь... А я несколько недель наматывал круги вокруг своей планеты, у меня одновременно заканчивались еда, топливо и воздух. Большая удача, что ребята подобрали меня, ведь я уже погибал. Очень надеюсь, что для моих друзей музыкантов всё сложилось удачно и их не приняли за богатых — ведь все деньги удрали вместе со мной, — он вытащил из-за пазухи увесистую пачку пёстрых и абсолютно теперь бесполезных бумажек.

Эта история всех немного развлекла, но во впившихся в лицо капитана глазах Охры явственно читалось что-то вроде: "Вот видишь! Я же говорила".

— Ладно. Давайте послушаем следующую историю, — Темпера кивнула сидящей слева от меня девчонке.

— О, моя история очень простая. Я думаю, все слышали подобные истории... Но там, где я жила, меня считали ненормальной, а мои поступки дикими. Никто не понимал меня. Дело в том, что там было очень консервативное и глубоко религиозное общество. Космические технологии развивались только на случай войны, и меня, благовоспитанной девушки, это не должно было касаться. Все мои сверстницы вели себя, как надо, были скромными и мечтали только о том, когда, наконец, им разрешат переехать в дом к мужу, ведь нас всех выдавали замуж ещё в детстве. А я была ненормальная. Я всё время витала в облаках и сочиняла какие-то истории. Меня очаровывали космолёты. Я бредила о звёздах, чёрных дырах и бесконечных пространствах. В своих мечтах я видела себя лихой лётчицей, открывательницей новых планет. А в старости я написала бы книгу обо всех своих приключениях и путешествиях... Но меня не учили писать и никогда не подпустили бы к космолётам. Я наблюдала за ними лишь издали, и мне щемило сердце... Наконец, пришло время переезжать к мужу. Увидев этого старого индюка, у которого уже было две жены, я ударилась в слёзы. Меня кое-как умыли, отчитали за неподобающее поведение и с церемонией препроводили в его дом, с обычными пожеланиями слушаться мужа и родить не меньше семерых детей. Я сразу поняла, что скорее повешусь, чем буду так жить. Я даже подыскала верёвку. Брачная ночь неумолимо приближалась, но тут я краем уха подслушала разговор за праздничным столом, из которого узнала, что мой муж единственно для развлечения купил на аукционе списанный космолёт. Он поставил его в гараже и собирался на досуге изучать его устройство. Я незаметно ускользнула, прокралась в гараж и увидела там крошечный космолётик. Теперь-то я знаю, что он не был рассчитан на длительные путешествия, а был годен только для полётов до нашего спутника и обратно. Я заправила его обычным керосином и снесла стену гаража. Не знаю, каким чудом мне удалось взлететь. Корабль летел как-то боком, я не смогла задраить люк, и воздух стремительно кончался, сзади что-то отвалилось, спереди что-то взорвалось... Я поняла, что вот-вот погибну, но чуть не столкнулась с кораблём ребят, и они сумели вытащить меня.
 
Минут пять Темпера и Охра-2 будто вели безмолвный спор: они не сводили друг с друга глаз, двигали бровями, и вид у обеих был очень упрямый и решительный. Мне показалось, что они будто смотрят на один и тот же вопрос с разных сторон, и что в чём-то они обе правы, но сути вопроса я, конечно, уловить не мог.

Рассерженная и полностью ушедшая в какие-то лихорадочные мысли, Темпера как будто забыла о нашем существовании. Наконец она затушила окурок и сказала:

— Ну, кто следующий хочет рассказать?

Тут поднял круглые светло-серые глаза очень мрачный и холодный красавец с угольно-чёрными волнистыми волосами до пояса. Его истории я не знал, да и никто пока что не слышал от него ни единого слова. Он был угрюм и молчалив с тех пор, как мы нашли его в открытом космосе без намёка на хоть какую-то обитаемую планету поблизости - безучастного, казалось, не понимающего, что он делает один в космолёте, пугающего своей неестественной красотой.

— Моя история, наверное, самая ужасная и отвратительная из всех, — начал он тихим низким голосом, — Я был молодым, подающим надежды учёным. — (При этих словах я с интересом глянул на Охру, но она, кажется, уже привыкла, и только покачала головой). — Теперь я жалею об этом. Один из величайших учёных пригласил меня в свой секретный исследовательский центр, расположенный на маленьком спутнике. Я преклонялся перед этим человеком, совершившим столько открытий, и ни за что не упустил бы такую редкую возможность... Я-то хотел помогать людям, мечтал изобретать лекарства от неизлечимых болезней... Но я и представить себе не мог, в какой кошмар попаду. Увидев, чем мне предстоит заниматься, я тут же захотел уехать обратно. Но теперь я знал тайну и мог покинуть спутник только мёртвым.

— Да что же там было-то? — не выдержала U-M-33-X-08.

— Дело в том, что все до единого опыты проводились на людях. Отвратительные опыты. Зверские изуверские опыты. Великий учёный, который столькому меня научил, оказался обычным маньяком, — его губы задрожали и растянулись в подобии болезненной, дикой улыбки, и он надолго замолчал, глядя перед собой застывшим взглядом. Темпера наклонилась вперёд и протянула ему сигарету и зажигалку. Он прикурил дрожащими руками, и после пары затяжек успокоился и смог продолжать. — Спасибо... Удивительно, как иногда гениальность переходит в извращение... Позвольте мне избавить вас от того, чего я там насмотрелся. Мне до сих пор снятся кошмары. Я был вынужден участвовать в этом, чтоб меня самого не пустили в расход, я был вынужден беспомощно наблюдать, не в силах помочь этим людям... Это было коренное население спутника. Их всех держали в клетках в подвалах лаборатории... В принципе, через пару лет всё это окончательно потеряло какой-либо научный смысл, а мой профессор, вероятно, рехнулся от безнаказанности. Он возомнил себя каким-то жестоким божеством, не иначе. Конечно, я пытался вразумить его. Но на все мои доводы он отвечал, что всё, что он делает, он делает во имя науки, и не мне, бестолковому юнцу, учить его. Он ошибся на счёт меня, но остальные  "лаборанты", похоже, быстро втянулись в местную "науку" и были ею вполне довольны. Некоторые были даже более отважными исследователями, чем профессор. Каждую неделю из "лаборатории" вывозили по 5-6 искалеченных трупов. Мне надоело смотреть на них, я не мог больше слушать стоны и крики, и я вызвался работать с "материалом". Точнее, мне выделили сектор подвала, где я должен был кормить несчастных пленников и наблюдать за ними, чтобы они не заболели раньше времени. Там было одно создание... Типичный представитель местного населения — тонкий и гибкий, с белоснежной полупрозрачной кожей, изящными чертами лица, ясными доверчивыми глазами и густыми локонами цвета благородной седины, а самое удивительное - двуполый. Очень красивые и странные люди обитали на этом злосчастном спутнике. Они жили слишком счастливо и оказались слишком добры и доверчивы, когда появился иноземный "профессор". Теперь некому было им помочь... Я знал, что у профессора есть ещё одна привычка — забирать к себе в покои молодых созданий для "постоянного наблюдения" и что-то такое с ними делать наедине. Тут уж была не наука, а скорее хобби, но я так подозреваю, что оно отличалось от "работы" лишь непосредственной близостью с предметом исследования. По крайней мере, эти его "домашние любимцы" тоже довольно скоро погибали. У него хватило цинизма при этом назначить возрастную границу. Он был уверен, что это выглядит так, будто у него есть мораль. И вот это юное создание было как раз на очереди. Я знал, что «учёный» уже сгорает от нетерпения утащить его в своё логово, ждёт не дождётся его совершеннолетия — по местным меркам оно наступало в 16 лет. До злополучной даты оставалась пара месяцев. Меня даже посещала мысль, а не гуманнее ли убить подопечного прямо сейчас... Не знаю, зачем, но я стал разговаривать с ним. Очень тихо и тайком. Мы буквально читали слова по губам. Оно стало для меня единственным светлым лучиком в этой преисподней. Я действительно очень привязался к нему. А однажды это прекрасное наивное существо вдруг заявило, что любит меня. В общем-то, это было немудрено, я и сам не мог бы поручиться за то, что именно чувствовал к нему... Слишком поздно я понял, что любил его, любил больше жизни... Но тогда в моральных сторонах вопроса разбираться было некогда, а надо было спасать его, и срочно. Его слова стали для меня последней каплей. В то время в отведённой мне секции подвала оставалось только оно, остальных обитателей клеток забрали за пару дней до этого. Я выломал решётку и освободил его. Отобрал  оружие у охранника, которого стукнул по голове, и застрелил его напарника. Я бежал по бесконечным коридорам этого чёртового «научного центра», в правой руке — лучемёт, в левой — рука юного существа, которое совсем ослабело от сидения в клетке и не могло бежать достаточно быстро... Я выпустил всех живых узников, убивал каждого, кто пытался встать у нас на пути, и забирал оружие. Я разбил стекло и украл из лаборатории здоровенный ракетомёт, как будто знал, что он пригодится... — он закрыл глаза и замолчал. Веки его дрожали. Над тлеющим огоньком сигареты белела горка пепла.

Бородатый дружески положил руку ему на плечо.

— Так чем же всё кончилось? — подбодрил он осторожно. Красавец открыл глаза, но они смотрели прямо перед собой и были непроницаемы.

— Они убили его, — молвил он очень тихо. — Какой-то гад застрелил его из лучевой пушки. Лазер вошёл под правую лопатку, преломился и вышел над левой ключицей. Оно умерло у меня на руках. В двух шагах от космолёта... — он опустил голову и вцепился пальцами в волосы, будто хотел вырвать их все сразу.

Меня вдруг подбросило с места и я заорал:

— Да надо срочно туда лететь и переубивать этих козлов к чёртовой матери!!!

— Нет необходимости, — сероглазый дрожащими губами сжал окурок и затянулся им в последний раз, — я уже взорвал этот "научный центр".

Заметив, что в бороду музыканта скатилось несколько слезинок, я решил, что мне после этого смешно играть в героя. Вообще, после этой истории всхлипывали многие, другие были просто в ступоре. Капитан, похоже, не умела плакать, но вид у неё стал почти такой же безумный, как и у рассказчика.

— Ну что, кто нам ещё что-нибудь расскажет? — спросила она до того спокойно и невозмутимо, что я понял: она действительно близка к истерике.

— Ну, после такого... — нерешительно начала одна женщина, — У нас вот на планете обычная война. Две страны не поделили месторождение бергония — это металл такой, очень дорогой и редкий. Я была разведчицей, пришлось удирать от вражеского десанта, а космолёт подбили. В общем, особо нечего и рассказывать.

— А нашу планету завоевали космические кочевники на больших и страшных кораблях. Мы никогда ничего такого не видели, мы сначала приняли их за богов... А теперь они навязывают нам свою религию. Увидят на шее вот это — срубают вместе с головой, — очень худой парнишка с янтарными глазами показал у себя на шее что-то похожее на каменное колесо на чёрном шнурке, — это Светило. Очень древний бог. Мы ни за что не отречёмся от веры. Я, наверное, вернусь и погибну за неё со своим народом.

— А у нас революция...

— А наша планета умирает: ядро остыло и воздух кончается...

— А у нас эпидемия.

Все напряглись.

— Да вы не бойтесь, я-то незаразный! — успокоил мужчина с кустистыми бровищами, — кто заразный — сразу видно. Они зеленеют с лица, глаза у них бессмысленные, у них течёт слюна, и они издают страшные хриплые звуки, вот такие: "Хгыыырррыххх", — он очень старался изобразить этот звук, и звук произвёл впечатление, — и убивают всё, что движется, — закончил он оптимистично. — Это результат действия биологического оружия.

Все поутихли, так как капитан Темпера медленно поднялась со своего места. Все смотрели на её внушительную фигуру и ждали.

— Друзья мои! — разнёсся над кают-компанией её стальной голос. От волнения в нём появились какие-то дерзкие, мальчишеские нотки. — Ни на одной из наших планет жить невозможно. Любое, даже самое полезное изобретение, любую, даже самую спасительную идею человек способен развернуть так, чтобы использовать для угнетения себе подобных. Человек всегда найдёт повод к войне и убийству. И мы, только мы с вами, хоть нас и ничтожно мало, ДОЛЖНЫ исправить ситуацию на каждой из НАШИХ планет! — (Охра прикусила губу и закрыла глаза) — Кроме нас этого некому сделать, ведь мы — свободные люди, мы сумели вырваться, каждый из своего ада. Здесь собрались те, кто способны сами выбирать себе судьбу, и наша обязанность — защитить тех, кто не может помочь себе сам. И пусть всё это кажется безнадёжным, мы будем сражаться! — U-M-33-X-08 первая закричала "ура" и все подхватили её крик. — Я оставляю в ваше распоряжение свой верный "Октопус-33", и прошу на время это судёнышко, чтобы слетать на свою планету и попытаться уладить кое-что миром.

2. Капитан Темпера.

Я, честно скажу, у двери замешкалась. Не отправить ли кого вместо себя? Я куда угодно могу сунуться. Я разгромила не один вражеский флот. Но зайти ТУДА... Мне часто говорили, что я — кремень. Значит, должна зайти.

Я толкнула дверь. Пытаясь не смотреть по сторонам и не вдыхать отвратительный запах, инстинктивно стараясь ступать тише, я с каменным лицом марширую по узкому проходу. Мне жаль их. Этих дур, у которых компьютер не отыскал ни одного крошечного таланта и счёл их непригодными ни к какой работе, кроме этой. Это совсем не то, что доктор — доктора дежурят поблизости, но не находятся здесь постоянно. И совсем не то, что воспитатель — тем нужно иметь истинное призвание и огромный багаж знаний. Но эти люди начнут приходить в это отделение несколько позже, а пока здесь только бездарности, которых было бы больше толку заменить роботами. Я бы застрелилась, а они все чем-то гордятся. Считают, что выполняют важную миссию, не иначе. Вот кто-то из младенцев начал орать, и одна из этих фуфырок понеслась в ту сторону, по дороге отвратительно вращая бёдрами и строя мне глазки. Я чувствовала на себе вожделеющие взгляды ещё десятка таких же и слышала их глупое хихиканье. Конечно, я ведь редкостное событие в их убогой жизни. Из-за жалких попыток нарядиться при отсутствии вкуса и мозгов они выглядят ещё более одинаковыми. Неужели они правда думают, что если поярче накрасят свои серенькие мордочки и будут кокетливо  хихикать, то сразу понадобятся мне? Да счас. Чёрта-с два. Я, типа, храню верность своему второму пилоту. Правда, я, как ни стараюсь, не могу испытывать к Охре никаких чувств, кроме дружеских. Но им-то не обязательно об этом знать... Да, я бесчувственная вояка, неспособная любить. В свои 27 пора бы смириться с этим фактом. Нет, в юности я влюблялась, конечно, но всё невзаимно, в недосягаемых и идеальных. А теперь - кто его знает, чего мне надо и надо ли.

Чтобы найти главную, мне, видимо, придётся-таки окинуть взглядом это омерзительное помещение. Хоть бы не вырвало. Взять себя в руки. Я подняла глаза, и меня-таки замутило, потому как вокруг меня штабелями лежали младенцы, между рядами которых кудахтали эти дуры. Мы называем это помещение курятником. И в правду очень похоже. Красные влажные существа лишь отдалённо напоминали людей. По форме больше похожие на каких-то личинок и непрестанно пускающие слюни, они вызывали у меня что-то среднее между жалостью и отвращением. Слава Нашей Науке! Благодаря ей никому больше не нужно выворачиваться наизнанку и тратить свою единственную молодость на эту гнусную возню. Хотя есть вероятность, что некоторые из этих детей — мои. Что-то мне окончательно поплохело. Я стала шарить взглядом, натыкаясь на глупые улыбки и хлопающие ресницы. Ага, вот она, главная наседка. Бежит ко мне с приторной, якобы соблазнительной улыбочкой.

— Вам пакет, — отрапортовала я, протягивая ей конверт. Каменное лицо, каменное лицо...

— Ах, эти военные такие смешные, — она жеманно захихикала.

— Распишитесь, — отрубила я. Главное, чтобы они не подумали, будто я обращаю на них внимание. А то потом не отвяжешься. Пусть лучше думают, что я робот.

Не удивилась бы, если бы она поставила крестик. Она, однако же, написала своё имя и номер, хотя это и заняло куда больше времени, чем надо бы. Пока она пыхтела над пакетом, я оглядела её кружавчатую фигуру. Толста. И вид имеет потрёпанный. Пожалуй, правдивы слухи, которые ходят про неё. Видимо, бедняжке совсем нечем заняться. Ходить к этим одичавшим существам с мохнатыми лицами, которые даже не умеют говорить, и позволять им... И потом рожать. Меня передёрнуло. В её обязанности такое не входит, она просто должна присматривать за детьми, которых приносят из инкубатора генетики. Она, наверное, умственно отсталая, бедняжка.

Мужчин у нас держали за колючей проволокой. Подростками мы лазали туда, это был обряд посвящения: если сможешь пройти через их район и сохранить жизнь и невинность, значит, ничего тебе уже не страшно. Я прошла испытание, и меня приняли в банду, но про ту ночь мне до сих пор снятся кошмары. Пришлось прикончить троих или около того... Даже просто видеть их было отвратительно, а уж их лапы и дыхание... Конечно, воспитатели знали, что мы туда лазаем. Что убиваем их и погибаем сами (такое редко, но случалось). Но не особенно пытались воспрепятствовать, да и как бы они это сделали? Мне страшно представить, что было бы, если бы я тогда испугалась.

Честно говоря, в остальном жизнь на нашей планете - идеальна. И только одно всегда вызывало у меня какое-то замешательство: почему мозг мужчин настолько примитивнее нашего? В конце концов, мы существа одного вида. Я помню их глаза — тупые, полные ярости и ненависти, но ведь человеческие... Мне кажется, если их отмыть и причесать, они могли бы выглядеть вполне прилично. Если попытаться их учить, компьютер наверняка нашёл бы у некоторых какие-то способности, и их интеллект, возможно, удалось бы развить почти до уровня нашего... Конечно, всё это фантастика. Заикнись я о своих идеях, все бы решили, что я окончательно помешалась, мотаясь в космосе.

— Вот, расписалась, — кривляясь, она протянула мне бланк со своей корявой подписью. Знала бы она, как жалко и смешно мне на неё смотреть. Я развернулась на каблуках и замаршировала к выходу, борясь с искушением зажмуриться, зажать пальцами нос и рвануть бегом на цыпочках.

Закрыв за собой дверь, я, наконец, вздохнула свободно. Ни хрена себе — дисциплинарное взыскание! И всё за маленький вчерашний дебошик... Подумаешь, две бутылки "Будильника", сломанный стол и небольшая потасовка. И то всё обошлось бы миром, если бы робот-бармен не вызвал охрану. И из-за этого такое унижение?! Вот ведь старая шпрота! И что только она могла им посылать в конверте, я в недоумении... Небось ничего. Специально всё это затеяла, чтобы унизить меня. Ха-ха.

Мне отсалютовала капитан Кви — мой надёжный боевой товарищ, весёлый собутыльник и вообще лучший друг. В Кви хорошо уже то, что она-то уж точно ничего от меня не ожидает. Правда, её жена дико ко мне ревнует.

— Ну что, Темпера, понравился курятник? — ухмыльнулась она.

— Ага. А какие там девочки. Хочу жениться, да выбрать не могу.

Она сочувственно рассмеялась и кинула мне жетон на выпивку.
 
— Держи, а то вид у тебя обдолбанный. Приди в себя!

— Очень кстати. Мои-то у меня вчера отобрали. Шпроту не интересует, что я без опохмела могу случайно не вписаться и снести космолётом стену её кабинета. Мечтаю так сделать уже три года.

— Ха-ха! А сегодня опять в рейд?

— Да.

— О, мои любимые бессмысленные рейды. Какой кретин к нам полезет? Разве что заблудший олух, ничего не знающий о нас.

— Ну, зато повод поразмяться. Ощутить простор. Успокоить нервы. Иногда мне кажется, что я с лёгкостью могла бы и не возвращаться оттуда.

— Это да. Ты смотри, СНАЧАЛА отнеси Шпроте бланк, а уже ПОТОМ иди пить "Будильник". А то не ровен час сломаешь ей об голову стол, и вместо рейда побежишь с пакетом на камбуз.

— На камбуз-то я бы и не против. Там хоть перепадёт чего, — ухмыльнулась я.

Мы демонстративно отсалютовали друг другу и разошлись в разные стороны.

Увешанная орденами Шпрота сидела за своим широченным столом и смотрела на меня с нескрываемым злорадством. Я изобразила на лице самую мерзкую усмешку, на которую была способна, кинула на стол бланк, отдала честь и удалилась прежде, чем она успела вымолвить слово. Я нарочно закурила ещё в дверях. Шпрота этого терпеть не может. Пусть побесится.

Поигрывая в кармане жетоном, я затянулась во все лёгкие и с наслаждением выдохнула в потолок. Самая мерзкая часть дня завершена. Остался только рейд. Старый, добрый рейд… Но перед этим я хлопну "Будильника".

Я выбросила окурок и вошла в лифт. Он спускался минут десять. Наша станция имеет чудовищные размеры: она занимает полпланеты, имеет несколько космопортов и местами достигает нескольких километров в высоту. Чтобы облазить её всю — жизни не хватит. И мне в этом нагромождении камня, железа и стекла чудится красота... Если смотреть на неё с высоты, она кажется лёгкой и хрупкой, а над ней фиолетовое небо, которое на закате и восходе приобретает обалденный бутылочно-зелёный отлив. И все эти фиолетово-зелёные разводы и подсвеченные Гаммой тёмные тучи отражаются в стёклах нашей станции. Это действительно красиво! Эдакий апофеоз человеческого гения. Чужеземец вряд ли поймёт меня. Но я здесь прожила всю жизнь и сражалась за всё это.

— "Будильник" и две порции той оранжевой дряни, которая снимает сонливость и проясняет мозг, — я швырнула на стол жетон, и робот мигнул мне синей лампочкой, говоря, что заказ понят и принят.

***

Мой верный "Октопус" громадной железной глыбой завис над головой. С мигающими лампочками и сотней проводов внизу, подключённых к блоку питания, он действительно походил на осьминога. Я подпрыгнула, ухватилась за край люка и подтянулась внутрь.

Я влетела в рубку. Моя напарница, Охра, была уже там.

— А я уже хотела лететь без тебя, — улыбнулась она.

— Да куда ты без меня улетишь, — фыркнула я, — через щит не пройдёшь.

Такое необычное небо у нас из-за энергетического щита, который тут же уничтожает любой объект, появившийся в его поле, если может предсказать траекторию его движения. Преодолеть щит можно только как следует его запутав: если совершить ловкий манёвр, вроде какой-нибудь фигуры высшего пилотажа, щит не успевает сообразить, в какой точке начинать уничтожение. К счастью, щит не обладает способностью к обучению, так что манёвр можно совершать один и тот же. У каждого капитана, как правило, есть свой, любимый. Я, например, обожаю "возвратный штопор". Кви любит делать "тройную спираль" и "лодочку". Корабль, летящий хоть со скоростью света, но по прямой, будет лёгкой добычей для щита. Разумеется, предполагаемый внешний враг не может знать про эту оболочку, и влетит в неё без затей, так что не проживёт и пары метров.

Я заняла своё кресло, и Охра без лишних слов втянула в корабль все шланги и кабели от блока питания, так что он превратился из осьминога во вполне благопристойный диск, задраила люки и отключила магнитное поле. «Октопус» с привычным громом и скрежетом знакомо дёрнулся вниз и отсоединился от причала, к которому был примагничен верхней частью. Я взяла штурвал, и мы медленно поплыли к взлётному полю.

Мы с Охрой - хорошие друзья и сработанная командя, но я, признаюсь, то и дело ощущаю некоторую неловкость из-за того, что не могу ответить на её чувства. Она влюблена в меня давно и по уши, а я вижу в ней хорошего друга, красивого и умного человека — но и только. Наверное, моё сердце слишком ожесточилось в сражениях, чтобы быть способным на любовь.

Я включила рацию.

— Борт "Октопус-33" покидает атмосферу. Приём.

— Даю разрешение на взлёт, — послышался из динамика гундосый голос, при звуке которого Охра, как всегда, начала беззвучно ржать.

— Вхожу в штопор, — объявила я, и привычным движением переключила нужные рычаги. Я твёрдой рукой повернула штурвал, и нас привычно закружило. Всё обещало быть так же, как и всегда...

***

Я взошла на борт этого маленького судёнышка, вдохновлённая перспективой наконец-то узнать хоть что-то о жизни на других планетах, и со смутным предчувствием, что за эти несколько часов моя собственная жизнь безвозвратно изменится.

Ребят было двое, и они уставились на меня чуть ли не с благоговейным трепетом. Всё бы ничего, но один из них оказался мужчиной! Я надеюсь, меня не зря обучали выдержке, и никто из них не заметил моего шока. Для начала я поправила волосы и расстегнула куртку. Потом решила, что надо бы ещё и закурить. Пока курила в ожидании замешкавшейся Охры, я незаметно изучала мужчину.

Он совсем не походил на животное. И умственно неполноценным тоже не выглядел. Он был, конечно, небрит, но это к нему даже шло. Мягкие светло-русые волосы выбились из пучка и лёгкими волнами обрамляли лицо. Из-под прямых, в линию, бровей смотрели ясные, живые тёмно-серые глаза — смотрели заинтересованно и даже слегка восхищённо. Взгляд, вне всякого сомнения, был очень умный. Ноги у него были весьма стройные и длинные, и он закинул одну на другую так, что вся его поза выражала некий слегка кокетливый вызов. Его руки — точёные и сильные, широкие и с длинными пальцами, вполне подходили как для музыканта, так и для воина. Было в нём что-то такое нежное и ранимое, что сразу вызвало во мне горячую симпатию.

Я хотела узнать о жизни 12 человек, а вместо этого передо мной развернулись судьбы сотен и тысяч людей, которых необходимо было спасать. Нужно было исправить каждую вопиющую несправедливость, какую ещё можно было исправить, и сделать это нужно было срочно. С ужасом слушая и обдумывая истории моих новых друзей, пытаясь уложить в голове поток информации, противоречащей всему, чему я всё это время обязана была верить, сравнивая его со своими собственными рассуждениями и начиная уже строить планы предстоящей освободительной миссии, ведя безмолвный спор с растерянной Охрой, я всё же какой-то частью мозга отмечала, как на лице Ти отражается каждая его мысль, каждое переживание, как у него даже однажды брызнули слёзы из глаз...

Я смотрела, как воодушевлённая команда перелезает в мой "Октопус", а в голове у меня уже роились сотни манёвров, стратегий и тактик, которые требовали срочного занесения в компьютер для дальнейшей обработки. Как освободить столько планет, имея лишь один боевой корабль? Главное, справиться с одной, небольшой, а там найдутся союзники, корабли и оружие. Я уже припомнила одну когда-то замеченную мной условно пригодную для обитания планетку, куда можно на время эвакуировать всех, кто лишился дома.

— Капитан! Вы можете меня застрелить, но я люблю вас! — пылкий возглас отвлёк меня от конструктивных размышлений, и красавчик, названный в честь некого технического устройства, схватил меня за руку.

— Зачем же застрелить? — спокойно спросила я, ничем не выдав охватившего меня трепета. Мы впервые стояли рядом — у меня была идеальная выправка, он же сутулился, и мы казались одного роста.

— За неблагочестивые мысли о вас... Вы не представляете, как мне хочется вас обнять.

— Обнять — это можно. Но всё дальнейшее — только если мы биологически несовместимы. Учтите, что вы говорите с капитаном, который намерен оставаться им и впредь, — бедный парень. Называется, побеседуй с танком.

— Ваша прямота восхитительна не в меньшей мере, чем ваша выдержка, — парень вконец растерялся и мог в любую секунду заговорить стихами, — вы знаете, на многих планетах было изобретено множество разных способов... Но я не об этом вообще, я пока о духовном...

— Мы это обсудим. Я, видите ли, пока не встречала мужчин, способных на что-то духовное. Но сейчас, согласитесь, гораздо важнее предстоящая миссия.

— О, да, вы абсолютно правы. Я рад, что между нами не осталось недосказанностей.

Судя по его глазам, мы отлично понимали друг друга. Он крепко обнял меня, сжал мою руку и вышел. Я вдруг вспомнила "посвящение". Как я перелезла через забор, как положено, имея с собой из оружия только нож... Ничего общего. Разлившееся по венам тепло делало мрачные мысли об услышанном и тревожные перспективы гораздо более сносными.

Занимая кресло капитана в маленьком чужом космолёте, я боялась, что Охра начнёт отговаривать меня от моей затеи. Но этого не случилось. Я слишком поздно заметила в её глазах слёзы.

— Тебе бы поучиться у нашей курицы, — сказала она зло, — а то вряд ли он тащится от кремня в голосе.

— Второй пилот, готовьтесь к взлёту, — приказала я спокойно. Но её слова больно царапнули меня.

***

— Вы же не рассчитываете всерьёз, что я выпущу на свободу это дикое озабоченное стадо? Думаю, вы в состоянии представить, что здесь в таком случае будет, — Шпрота прямо-таки налюбоваться не могла собственной речью и превосходством.

— Разумеется, не рассчитываю. Я говорю о будущих поколениях. Они — люди, их нельзя выращивать, как скот!

— Вы ведь презираете тех, кто работает в курятнике? Хотите, чтобы всех заперли там?

— Да с какой же стати?!

— Вы просто не знаете, что такое мужчина, милочка. Это неизбежный исход, поверьте, — она так снисходительно улыбалась, как будто говорила со школьницей.

— По-вашему, всё в мире людей вертится вокруг размножения?! Просто изначально не создавайте искусственно разницу между людьми. Человек есть человек! Какое кому, к чёрту, дело, какого он пола?! — я не теряла самообладания, но мой голос звенел от гнева.

— О, это юношеское стремление спасти и просветить всех, победить несправедливость и сделать из мира рай! Сколько талантливых людей сломало об это зубы! — она фальшиво покачала головой и прямо-таки раздулась от самолюбования, — Чтобы одним людям было хорошо, другим обязательно должно быть плохо. Запомните это, милочка, это закон бытия. Я думала, вы достаточно умны, чтобы это понимать. Вы, милочка, всегда представляли собой угрозу для нашего общества. И я имею в виду не ваши пьяные дебоши. Вы никогда не воспринимали начальство всерьёз и исполняли приказы недобросовестно и с надменным видом. Вы всегда имели обо всём собственное мнение! У вас всегда были какие-то свои цели, неведомые мне. Ваш разум — бомба замедленного действия. После вашего идиотского ребяческого "обряда посвящения" только вы одна, валяясь в бреду, говорили что-то об "их человеческих глазах". Вы поверили, что я запретила вам писать стихи потому, что они мешали обучаться стратегии? Да нет же. Вы просто уже тогда писали такие вещи, которые с вашим ростом могли перерасти в серьёзную проблему! А теперь, на вашем месте я бы навсегда покинула станцию. Потому что если я узнаю, что в обществе поднялось хоть какое-то волнение, что просочился хоть какой-то слух — вас в ту же секунду расстреляют.

Я сохраняла каменное спокойствие, но мне безумно хотелось прямо сейчас придушить её. Она, вероятно, об этом догадывалась, потому что самодовольно ухмылялась и поигрывала пальцами над кнопкой вызова охраны.
 
Шарахнув дверью так, что с неё слетела табличка с титулом, я пронеслась по запутанным коридорам и в ярости вылетела на взлётное поле для маленьких кораблей — здесь была прореха в поверхности щита, и надо мной висело бледно-голубое небо. Эта шпрота ещё не знает, что я украла боевой корабль. Думает, я на какой-нибудь мелочи улечу. Ха-ха.

Ко мне с бледным и дрожащим лицом направлялась Охра. Я вдруг поняла, что летела сюда вовсе не чтобы поговорить со Шпротой - я прекрасно знала, что разговорами тут не поможешь. Мне просто надо было отвезти напарницу домой. Куда бы я ни полетела, она останется здесь. С её стороны было бы глупо лететь сражаться за то, во что она не верит, и предавать привычный мир ради одной только любви... Даже ради любви. Да она ведь и сама понимает, что ей теперь не место рядом со мной.

— Что она сказала? — спросила Охра хрипло.

— Что если я не улечу, меня расстреляют.

— Я не хочу сражаться против тебя! — закричала она вдруг, кинулась мне на шею и зарыдала. Только сейчас до меня дошло, что человек, который любил меня все эти годы, мой бессменный боевой товарищ может по возвращении встретить меня на поле боя, как враг... Повинуясь безотчётному порыву, я поцеловала её на прощание, и повернулась, чтобы уйти. У неё подогнулись ноги, и она опустилась на колени на бетонный космодром.

Я шла прочь, закуривая сигарету, и чувствовала, что Охра смотрит мне вслед. Вот нельзя мне сейчас оборачиваться. Нельзя и всё. Кремень я или не кремень?

Я заметила капитана Кви, которая всё слышала и, наверное, о многом догадалась. Она внимательно посмотрела мне в глаза и особенно выразительно отдала честь. Ответив тем же, я двинулась дальше. Этого друга я, пожалуй, не потеряла. 

***

Я пристально глядела в монитор, до боли сжав руки на штурвале. Что-то горячее пробежало по щеке. Я с удивлением стёрла слезу. Не помню, чтобы я когда-нибудь плакала... А ведь нормальные люди плачут. Плачут, когда слышат о чьём-то горе. Плачут, когда навсегда покидают родную планету. Плачут, когда расстаются с друзьями или теряют любовь. Плачут, когда любят.

Я включила автопилот, упала лбом на штурвал и громко, искренне разрыдалась. Минут на пять. Потом опомнилась. Что с тобой, капитан?

Вытерев слёзы, я взяла управление и твёрдой рукой повела космолёт вперёд, в чёрный космос. Где-то впереди, прямо по курсу, висел мой верный "Октопус-33". Не так всё плохо. Разработаю план, возьму вторым пилотом эту хохотушку — Ю-чего-то там, она, вроде, неплохо летает... Отдамся Т-Z-11-Y-02, если сочту надёжным хоть один из способов, о которых он говорил... Пожалуй, надо придумать ему нормальное имя, а то ведь это же издевательство какое-то. И поведу вперёд освободительный фронт. У меня уже почти готова стратегия, надо только успокоиться и ещё немного подумать.

А Охра... Устроится на другой корабль. Может быть, даже снова влюбится. А если она расскажет обо всём Кви, то, может быть, мне не придётся сражаться со своими... Если я когда-нибудь буду до конца уверена, что права, и решусь вернуться и рискнуть переиначить всё на своей идеальной планете ради абстрактной справедливости.

Ко мне вернулось хладнокровие. Я спокойно смотрела на монитор и твёрдой рукой вела судёнышко к цели.

Впервые за 27 лет я любила. Впервые я летела на войну и знала, за что собираюсь сражаться. Впервые в жизни я знала, для чего я живу — СПАСТИ И ПРОСВЕТИТЬ ВСЕХ, ПОБЕДИТЬ НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ И СДЕЛАТЬ ИЗ МИРА РАЙ.

Оленегорск,
январь 2006

© Copyright: Зинаида Скарина, 2014
Свидетельство о публикации №214123101443

© Copyright: Зинаида Скарина, 2014

Регистрационный номер №0262571

от 31 декабря 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0262571 выдан для произведения: 1. Человек без имени.

Я бежал по космодрому. Мне вслед стреляли, поэтому я то и дело пригибался и менял траекторию. Я нёсся к странному агрегату на том конце взлётного поля, надеясь спрятаться за него и там успеть, хотя бы в общих чертах, обдумать своё положение.

Положение было хреновое. Это я знал итак. Самое хреновое из всех хреновых. Да и в целом жизнь у меня была хреновая. Тут у всех была хреновая жизнь...

Я вот с детства был непослушным. Поэтому когда мне сказали смотреть в монитор, не отрываясь, чтобы компьютер настроил мой разум, я не послушался, как остальные дети, а весь сеанс упрямо пялился на пыльный пластмассовый край монитора. У педагога, наблюдавшего за нами, разум всю жизнь был настроен, как надо, поэтому он ни о чём не догадался.

Конечно, после этого мне было очень трудно жить в детском учреждении. Когда я не выдерживал и вытворял что-нибудь подозрительное, или же когда другие, более послушные дети, с сознанием долга доносили на меня, меня обычно на пару дней отправляли в камеру, а потом снова пытались настроить мой разум, но я смотрел в пустоту перед собой и не желал поддаваться гипнозу. Взрослые никак не могли понять, что у меня за генетический сбой и почему на меня никак не действует программа, которая действует на всех.

Когда я впервые влюбился, уже, конечно, покинув детское заведение и обучаясь полезному ремеслу, мне не только не ответили взаимностью, но и донесли на меня начальству. Потому что надо не отвлекаться от работы на всякую дурь, а ждать, пока государство сочтёт рациональным назначить мне жену. Тем более, что я генетический урод, и мозг у меня какой-то не такой. Мне сделали выговор, ненадолго посадили в камеру и снова попытались настроить мне мозги. Но я стал выкрикивать пламенные лозунги и даже разбил несколько мониторов. И меня опять посадили в камеру, теперь уже надолго.

В камере я стал думать. И пришёл к выводу, что я абсолютно прав. Сделав же вид, что всё-таки стал добропорядочным зомби, и смог спокойно думать дальше. Я считал, что в нашей жизни надо срочно что-то менять. Потому что это нечестно, что куча людей живёт и умирает, как зомби. Но ведь, подумал я, камеры же для кого-то построили, не для одного же для меня! Значит, я не единичный случай. И не все тут зомби.

Я стал проводить разведку среди своих знакомых, но все они оказывались зомби и доносили на меня, куда надо, что я странные вопросы задаю и отвлекаю их от исполнения долга. Однажды мою голову привязали так, чтобы я не мог отвернуться от монитора, и следили, чтобы я не скашивал и не закрывал глаза. Но это всё равно не помогло, потому что я внимательно смотрел в одну точку на экране и ничего другого не видел. Возможно, у моего мозга действительно есть какие-то особенности, поэтому я не поддавался "настройке", а может, просто столь велико было моё нежелание терять себя. Компьютер оказался бессилен, как ни старался он поработить мой разум бессмысленными мигающими картинками и надписями.

Зато я узнал, что одним из пунктов компьютерной программы была беспрекословная вера печатному слову и непременное заучивание его наизусть: таким образом государство, которое контролировало всю печать, могло просто выпустить книгу с соответствующим содержанием, чтобы ввести поправки в поведение народа. Выйдя из камеры, я тоже написал книгу, высказав в ней всё, что я думал о нашей жизни. Мне удалось подсунуть её в типографию вместо одобренного текста, так как от меня этого никто не ожидал, и мои антиобщественные идеи распространились по всей планете. Послушные и внушаемые, люди выучили напечатанный текст и послушно начали бунтовать. Правительство конфисковало книги и принялось отлавливать людей и отчаянно зомбировать их обратно, в то же время тщетно разыскивая дерзкого анонимного автора.

Вот тут-то я случайно встретил человека, похожего на меня. Точнее, человек сам нашёл меня. Это была девушка, которой, к счастью, ещё не назначили мужа, потому что она была очень талантливым пилотом и была нужнее государству в этом качестве. Она сказала мне, что моя книга гениальна. Она тоже всю жизнь искала человека, который не был бы зомби. Мы вместе грустно смотрели из окна, как жгут мои книги.

Мы тайком строили планы революции или хотя бы побега с планеты, когда ко мне вдруг пришли. И тут мы оба поняли, что меня вычислили и на этот раз не посадят в камеру, а застрелят.

Поэтому-то я и бежал по космодрому. И положение моё было — хреновее некуда. Я нырнул за агрегат и попытался отдышаться. Где же Ю (та самая девушка), ведь она должна мне помочь, единственный шанс - успеть добраться до её космолёта и угнать его, пока меня не убили. А без неё я вряд ли оторву его от земли, меня ведь не слушается даже велосипед...

Я осторожно выглянул и тут же нырнул обратно. Вон он, её кораблик. Далековато от меня, чёрт...

— Последний... экземпляр... твоей книги... спёрла, — задыхаясь, сообщила невесть откуда взявшаяся Ю и показала мне слегка обугленный по краям томик. Значит, она находилась в такой же хреновой ситуации, как и я.
 
— Если ты пообещаешь слушаться команд, не учить меня вести космолёт, и, главное, не втрескаться в меня по дороге, то мы вместе попытаемся улететь отсюда! — прокричала она сквозь стрёкот выстрелов.

— Обещаю! — крикнул я, пригибаясь от полетевших мне в голову гаек: в кузове агрегата взорвалась граната, немного не дотянувшая до нас.

— Тогда добро пожаловать в команду! — крикнула она и мы, сдирая локти, вместе поползли к её космолёту. Я держал в зубах последний экземпляр своей книги, а над головами у нас жужжали пули. Положение медленно улучшалось.

***

Я не могу точно сказать, сколько месяцев мы блуждали в открытом космосе в поисках планеты, где смогли бы высадиться и хоть как-нибудь устроиться. Каждый раз, как только в поле зрения оказывалась какая-нибудь обитаемая звёздная система — а в каждой системе пригодных для жизни планет одна-две, не больше, к тому же, как правило, очень маленьких и пригодных лишь частично — повторялся один и тот же сценарий. Сначала я бегал за спиной у пилота, вместо того, чтобы сесть и пристегнуться по человечески, старался не ругаться и не паниковать, грыз ногти и всё ронял, а она твёрдой рукой вела корабль к цели. Потом Ю рявкала на меня, чтобы я сел,пристегнулся и прекратил уже маячить и топотать, мы входили в чужую атмосферу и начинались перегрузки и тряска.
 Затем, уже на полпути к планете, наш космолёт резко останавливался и разворачивался, потому что либо по радио угрожающим голосом предупреждали, что посадка на планете запрещена и нас взорвут к чёртовой матери, если мы немедленно не уберёмся, либо раздавался чей-нибудь жалобный сигнал SOS. В последнем случае мы обычно подбирали каких-нибудь истерзанных бедолаг на раздолбанной посудине, еле успевших удрать со своей планеты, на которой обстановка ни к чёрту и лететь туда не надо.

Это уже становилось забавно и практически вошло в традицию. Экипаж наш к моменту описываемых событий разросся до 12 человек. Но ещё задолго до этого мы потеряли один из двигателей в результате того, что сунулись слишком близко к одной маленькой, но очень агрессивно настроенной планетке, с коей по нам, не разбираясь, открыли огонь на поражение. Надо сказать, нам очень сильно повезло с пилотом. Ю оказалась ещё более крутым летуном, чем я предполагал, и в каком-то диком многоступенчатом пике исхитрилась из сотни летящих в нас ракет поймать всего одну, да ещё потом благополучно покинуть атмосферу планеты.

В общем, большое везение, что перед судьбоносной встречей, которую я собираюсь описать, я уже успел привыкнуть и к перегрузкам, и к опасностям, и предстал перед капитаном Темперой во вполне достойном виде.
 
В тот обычный день ничто ничего не предвещало. Мы уныло дрейфовали, пребывая в раздумьях о том, где же взять горючее и кислород, когда то и другое в скором времени неминуемо закончится. Но появился гигантский бронированный патрульный корабль, ослепил нас ярким белым прожектором и объявил стальным женским голосом, что мы, если хотим жить, должны состыковаться с ним и последовать на борт для разговора. Мы бы итак могли им сказать, кто мы такие и почему ошиваемся в окрестностях их планеты, но они, видимо, хотели знать что-то ещё.
 
Наш пилот прикинула, что их боевой космолёт, пожалуй, одним выстрелом превратит наше корытце в бесформенную кучу искорёженного железа, и сочла за лучшее отрапортовать, что мы идём на стыковку. Я на всякий случай сразу сел в кресло и пристегнулся, ибо был научен горьким опытом. Как выяснилось, мог и не пристёгиваться, но зато выглядел как бы при деле, а не просто каким-то ротозеем, шатающимся по кабине.

Наконец, стыковка была завершена и двигатели заглушены. Вот тогда, стуча военными ботинками на магнитах и внушая трепет идеальной выправкой и пронизывающим стальным взглядом, появилась — я сказал бы "ворвалась", если бы не спокойная уверенность её быстрого шага — стройная, как струна, и твёрдая, как железо, немного похожая на сокола или ястреба, капитан Темпера. Простите за пафос, но я почти поэт и ничего не могу с этим поделать... Я влюбился в эту амазонку с первого взгляда, как полный идиот, и был абсолютно уверен, что непростительно глупо даже мечтать о взаимности. Подчинить себе такую силу и волю — чрезвычайно заманчиво, но совершенно невозможно.

Окинув нас пронзительным взглядом своих деланно холодных, но диковатых глаз, она заправила за ухо выбившуюся из низкого тугого пучка прядь волос цвета красного дерева, расстегнула бронированную куртку и  опустилась в свободное кресло. Слегка ссутулившись и оперевшись локтями о колени, она стала ещё больше напоминать большую охотничью птицу. Особенно когда слегка приподняла крылья немного хищного, но изящного и тонкого носа, прикуривая сигарету от зелёного пламени тяжёлой кованой зажигалки. Она выдыхала дым, и он тут же ровно закрученной спиралью уползал в вихревой воздухоочиститель. Я невольно любовался её точёными сильными руками, длинными пальцами, выверенным движением стряхивавшими с сигареты пепел. Ю тоже зачарованно следила за каждым её движением, и Темпера чуть заметно усмехнулась, заметив наши остолбеневшие лица.

Казалось, что молчание тянется вечно. Капитан чего-то ждала. Наконец, тяжело ступая магнитными ботинками и неся на плече лучемёт (это я узнал позже, такого оружия мы ещё не видели), в кабину вошла второй пилот. Она была несколько более женственна, чем капитан, но в то же время не отличалась её грацией, к тому же немного смутилась от того, что мы на неё уставились. Её простые глаза обежали нас и в недоумении остановились на мне, всё ещё пристёгнутом к креслу второго пилота.

— Пустить мужчину на боевой корабль?! — воскликнула она и вопросительно взглянула на свою напарницу. Мы с Ю переглянулись — нас несколько озадачили её вопрос и шокированный вид. У нас на планете тоже считалось, что женщины летают аккуратнее, разумнее тратят снаряды и обходятся меньшим количеством жертв, но до такой дискриминации дело как-то не доходило. Хотя готов признать, что в отношении меня это было справедливо — я хожу-то не очень хорошо, путаюсь в собственных ногах. Какое там летать... Капитан одним движением глаз попросила вошедшую сесть и замолчать. Напарница неуклюже опустилась на краешек приборной доски.

— Я — капитан Темпера, — проговорила красноволосая, и мы поняли, что стальной голос патрульного корабля принадлежал именно ей, — это моя напарница Охра, второй пилот боевого корабля "Октопус-33". Вы нарушили границу территории, условно отнесённой к системе нашей звезды, Гамма-94, и наш долг допросить вас. А после препроводить для дальнейшего расследования в наш космопорт или же отпустить, — она ухмыльнулась, заметив, как мы с облегчением выдохнули. — Наша система сообщила, что ваш корабль украден и находится в розыске на некой крошечной планете, название которой я сегодня услышала впервые, — она выпустила три колечка дыма и наблюдала, как они скручиваются и просачиваются через решётку воздухоочистителя, разбиваясь об неё на части.

Мы переглянулись, не зная, нужно ли уже говорить или надо дождаться прямого вопроса. Наконец, я рискнул заговорить.

— Это у нас не корабль краденый, а мы сами на нём сбежали...

— Имя, — спокойно проговорила капитан, — твоё, — добавила она на всякий случай, выдохнув дым.

— Т-Z-11-Y-02, — сказал я с вызовом, но всё равно покраснел. — Можно просто Ти…

Точёная бровь капитана едва заметно дёрнулась.

— А ты человек или трактор? — вдруг спросила она, неожиданно тепло и весело.
 Ю захохотала и подмигнула мне, второй пилот "Октопуса" тоже неуверенно улыбнулась, но, казалось, не могла оправиться от шока, услышав, что я умею разговаривать. Темпера перевела вопросительный взгляд на Ю.

— U-M-33-X-08, пилот этого корабля. На нашей планете действует компьютерная программа, влияющая на человеческий мозг. Все жители подвергаются её воздействию в раннем детстве, чтобы в будущем не составлять помех слаженной работе государственного аппарата. Мы не поддались гипнозу, и поэтому вынуждены были сбежать, — она пихнула меня ногой.

— Дело в том, что я написал книгу, которая наделала много беспорядков, а меня вычислили, и мы, чудом спася последний уцелевший экземпляр книги, под градом пулемётных очередей были вынуждены покинуть планету, — при словах о книге у второго пилота Охры со щелчком отпала челюсть. Я решил не обращать на это внимания, так как капитан слушала меня с самым невозмутимым видом.

— Могу я взглянуть на ваше произведение? — спросила Темпера, доставая следующую сигарету.

Скрепя сердце, я передал ей книгу — она всегда у меня в кармане... Капитан быстро пролистала её.

— Здесь даже стихи, — проговорила она с уважением. Я не рискнул после этих слов посмотреть на бедную Охру. Потому что челюсть у неё, по логике, должна была вообще отвалиться. — Я тоже когда-то сочиняла. Но мне запретили — велели развивать свой основной талант и не отвлекаться. На корабле ещё кто-нибудь есть?

— Ещё 10 человек. Это беглецы с разных планет, мы их по дороге подобрали.

— Я хочу, чтобы каждый из них рассказал о своей планете. Мне очень интересно, что происходит во Вселенной. Во время сражений общаешься только с бездушными кораблями, а ни на одной из захваченных планет я не была — это уже не моя работа. Так что я не могу упустить случай пообщаться с людьми, которых сюда занесло. Я так понимаю, вы не знали о нашей империи? Иначе не сунулись бы так близко.

— Не, не знали, — подтвердила Ю.

— Надеюсь, ваши спутники говорят на Всеобщем языке? У нас нет с собой электронного переводчика.

— Да, все говорят... Кто не умел, уже научился. Пойдёмте в кают-компанию, там все смогут удобно расположиться, — гостеприимно предложила Ю.

Капитан нахмурила брови и посмотрела на Охру. Второй пилот отрицательно покачала головой. Оно и понятно, это рискованный поступок — куда-то идти на чужом корабле, где притаились 10 человек. Это может быть ловушка. Но Темпера, видимо, решила, что мы достойны доверия, и молча прошествовала к выходу.


***

Первым говорить было велено парню с зелёными патлами и очень печальным видом, которого мы подобрали третьим.

— История моя отвратительна и в ней к тому же нет ничего нового, — начал он, хмуря брови и глядя в пространство. — У нас всё было вполне прилично, пока к власти не пришла толпа полнейших идиотов. И садистов. На нашей планете испокон веку жили три типа людей: с синими волосами, с жёлтыми волосами и с зелёными волосами. Ну, это не говоря об оттенках. В общем-то, на это никто не обращал особенного внимания. Нет, никому и в голову не приходило париться по этому поводу! Но тут самый главный из правящих извергов вдруг заявил, что самые настоящие люди — только те, у кого синие волосы. А желтоволосые — это вражеские захватчики, в тайне подтачивающие основы нашего мира, и всех их надо срочно истребить или изгнать. Хотя, между прочим, ходили слухи, что он и сам был желтоволосым до того, как облысел, и тогда это вообще непонятная гадость получается... Моя супруга решила, что он просто завидовал тем, у кого ещё есть волосы. Она вообще была очень весёлая, моя супруга... — он тяжело вздохнул. — Мы с ужасом наблюдали за начавшейся резнёй, помогали желтоволосым, чем только могли. Не так-то просто было их спрятать: тех, кого подозревали в покраске, ношении парика или бритье, тоже уничтожали, не разбираясь. Но мы никак не думали, что вся эта мясорубка может коснуться непосредственно нас, ведь у моей жены были правильные волосы, насыщенного синего цвета, а у меня, как видите, они зелёные. Но кучка узурпаторов вошла во вкус и додумалась до того, что зелёные волосы получаются в результате смешения жёлтых с синими, а следовательно, тоже вне закона. Они нам заявили, что мы своей отвратительной связью испортим весь генофонд, хотя мы вообще поженились не с целью размножения, а потому что любили друг друга. У нас и в мыслях ничего подобного не было... Меня скрутили и уволокли. Они сказали мне, что моей возлюбленной подберут вместо меня полноценного человека, чтобы они помогали возрождать Синеволосую расу. Зная её характер, я думаю, что она уже мертва, так или иначе... Она бы ни за что не смирилась, так что её либо убили, когда она набросилась на кого-нибудь или пыталась удрать, либо она сама себя убила, чтобы избежать таких унижений. Когда я сбежал и исхитрился угнать корабль, я пытался найти любимую и увезти с собой, но меня вычислили и обстреляли. Корабль был очень сильно повреждён, так что я еле ушёл от преследования, и хаотично болтался в космосе, не в состоянии куда-нибудь двинуться, а запас кислорода неумолимо иссякал. Так что я подал сигнал SOS, и ребята, к счастью, оказались рядом и подобрали меня. Они были готовы попытаться спасти её, но прорваться на этом корытце через удесятерённую охрану планеты не было никаких шансов... — парень опять приуныл. Я знаю, он всё это время очень переживал и думал только о своей супруге, оставшейся в этом аду. Он всё-таки верил, что она не погибла.

Что до меня, то я опять клокотал от ярости, хотя уже в третий раз слышал эту историю. Охра низко опустила голову, и я не видел её глаз. Лицо капитана оставалось бесстрастным, только крупно задрожала правая рука, державшая сигарету. Она заметила это и поспешно опустила руку на колено.
 
— Я думаю, мы могли бы вмешаться в этот бред, и навести на вашей планете порядок. И вызволить твою возлюбленную, если она жива. Не теряй надежды! — проговорила Темпера.

— Но капитан! — воскликнула Охра, — Наше главнокомандование наверняка сочтёт нецелесообразным ввязываться в чужую войну!

— Зато Я сочту целесообразным, — отрезала Темпера, — как мы сегодня смогли убедиться, на нашей планете тоже далеко не всё так правильно, как многие верили, — она, кажется, указала бровями на меня и зеленоволосого. Мы насторожились.

— Я поражена и не знаю, как это объяснить... Но, Темпера! Неужели ты пойдёшь против главнокомандования?!

— Я ещё подумаю, что я сделаю, — хладнокровно отозвалась Темпера. — Этому беспределу надо положить конец. Довольно нас обманывали. Я всю жизнь чувствовала, что всё не может быть так просто.

В глазах второго пилота отразилось отчаяние, но Темпера уже повернулась к следующему нашему спутнику. Это был весёлый бородатый малый с довольно крупной планеты в системе звезды Зета-2.

— Ну, моя история не такая печальная, но зато поучительная, — начал он весело, — Я никогда ничего не делал, и дома у меня не было, я ночевал, где придётся, и зарабатывал пением на улицах вместе со своими друзьями, бродячими музыкантами. Мы постоянно были в движении, искали новые города. Жизнь была непредсказуемая, но зато весёлая. Разумеется, пели мы о свободе, о своей вольной жизни, и частенько у нас сами собой получались ироничные баллады, мораль которых была в том, что рабы ничем не отличаются от свободных людей, и что нельзя их перепродавать, заставлять работать и угнетать только из-за их происхождения. Люди радостно подхватывали наши песни, особенно молодёжь. Ведь все уже начинали задумываться, все понимали, что рабство — это неправильно, и тут и там начинали возникать общества, боровшиеся за освобождение рабов. Это понравилось не всем, и наш бродячий оркестр, если можно его так назвать, попал в немилость. Нас хотели сослать на рудники или хотя бы запереть в домах для умалишённых. Пришлось, пока не поздно, сбежать за границу. Мы прожили там 10 лет, там наше творчество оценили гораздо выше, мы играли уже не на улицах, а в больших залах, и нам даже платили за это. Нас приходили слушать разные люди, и бедные, и богатые. Накопив много денег, мы решили вернуться в родную страну и добиться полного освобождения рабов. Но мы не знали, что, пока нас не было, кто-то его уже добился. Бывшие рабы решили отомстить тем, кто их угнетал, пришли к выводу, что все их неприятности были из-за неравномерного распределения денег, и решили вообще избавиться от такого понятия. Поэтому они устроили охоту на богатых и стали сажать их в тюрьму, а отобранные деньги жечь на площади и танцевать и петь вокруг костров. Меня тут же поймали и обнаружили у меня деньги. Я пытался объяснить, что я музыкант и приехал бороться за их свободу, но меня не стали слушать и хотели бросить в тюрьму. Мы, конечно, ещё не научились летать в космос, не тот был уровень науки, но пятьдесят лет назад на нашей планете потерпел крушение чужой космолёт, он лежал и ржавел на окраине того самого города посреди большой воронки, и один сумасшедший учёный всю свою жизнь посветил изучению его устройства и починке. Так что, когда я, ополоумев, удирал от разъярённой толпы с ружьями, я наткнулся как раз на него, а старый учёный был очень рад мне, так как необразованные рабы уже подумывали, не колдун ли он и не надо ли сжечь его на костре. Они в страхе толпились вокруг непонятной железной громадины и не решались войти. Я проскользнул мимо них, и старик с радостью стал учить меня основам управления кораблём. Мы взлетели и покружили для пробы над городом, «колдун» хохотал, глядя, как внизу бегают перепуганные бывшие рабы, неотрывно глядя в небо и показывая пальцами на нас. Он научил меня сажать корабль, мы приземлились на горе и после двух дней подготовки решились отправиться в космос. К сожалению, учёный был очень стар и по дороге умер — не вынес перегрузок. Его тело нашло покой в открытом космосе, о котором он мечтал всю жизнь... А я несколько недель наматывал круги вокруг своей планеты, у меня одновременно заканчивались еда, топливо и воздух. Большая удача, что ребята подобрали меня, ведь я уже погибал. Очень надеюсь, что для моих друзей музыкантов всё сложилось удачно и их не приняли за богатых — ведь все деньги удрали вместе со мной, — он вытащил из-за пазухи увесистую пачку пёстрых и абсолютно теперь бесполезных бумажек.

Эта история всех немного развлекла, но во впившихся в лицо капитана глазах Охры явственно читалось что-то вроде: "Вот видишь! Я же говорила".

— Ладно. Давайте послушаем следующую историю, — Темпера кивнула сидящей слева от меня девчонке.

— О, моя история очень простая. Я думаю, все слышали подобные истории... Но там, где я жила, меня считали ненормальной, а мои поступки дикими. Никто не понимал меня. Дело в том, что там было очень консервативное и глубоко религиозное общество. Космические технологии развивались только на случай войны, и меня, благовоспитанной девушки, это не должно было касаться. Все мои сверстницы вели себя, как надо, были скромными и мечтали только о том, когда, наконец, им разрешат переехать в дом к мужу, ведь нас всех выдавали замуж ещё в детстве. А я была ненормальная. Я всё время витала в облаках и сочиняла какие-то истории. Меня очаровывали космолёты. Я бредила о звёздах, чёрных дырах и бесконечных пространствах. В своих мечтах я видела себя лихой лётчицей, открывательницей новых планет. А в старости я написала бы книгу обо всех своих приключениях и путешествиях... Но меня не учили писать и никогда не подпустили бы к космолётам. Я наблюдала за ними лишь издали, и мне щемило сердце... Наконец, пришло время переезжать к мужу. Увидев этого старого индюка, у которого уже было две жены, я ударилась в слёзы. Меня кое-как умыли, отчитали за неподобающее поведение и с церемонией препроводили в его дом, с обычными пожеланиями слушаться мужа и родить не меньше семерых детей. Я сразу поняла, что скорее повешусь, чем буду так жить. Я даже подыскала верёвку. Брачная ночь неумолимо приближалась, но тут я краем уха подслушала разговор за праздничным столом, из которого узнала, что мой муж единственно для развлечения купил на аукционе списанный космолёт. Он поставил его в гараже и собирался на досуге изучать его устройство. Я незаметно ускользнула, прокралась в гараж и увидела там крошечный космолётик. Теперь-то я знаю, что он не был рассчитан на длительные путешествия, а был годен только для полётов до нашего спутника и обратно. Я заправила его обычным керосином и снесла стену гаража. Не знаю, каким чудом мне удалось взлететь. Корабль летел как-то боком, я не смогла задраить люк, и воздух стремительно кончался, сзади что-то отвалилось, спереди что-то взорвалось... Я поняла, что вот-вот погибну, но чуть не столкнулась с кораблём ребят, и они сумели вытащить меня.
 
Минут пять Темпера и Охра-2 будто вели безмолвный спор: они не сводили друг с друга глаз, двигали бровями, и вид у обеих был очень упрямый и решительный. Мне показалось, что они будто смотрят на один и тот же вопрос с разных сторон, и что в чём-то они обе правы, но сути вопроса я, конечно, уловить не мог.

Рассерженная и полностью ушедшая в какие-то лихорадочные мысли, Темпера как будто забыла о нашем существовании. Наконец она затушила окурок и сказала:

— Ну, кто следующий хочет рассказать?

Тут поднял круглые светло-серые глаза очень мрачный и холодный красавец с угольно-чёрными волнистыми волосами до пояса. Его истории я не знал, да и никто пока что не слышал от него ни единого слова. Он был угрюм и молчалив с тех пор, как мы нашли его в открытом космосе без намёка на хоть какую-то обитаемую планету поблизости - безучастного, казалось, не понимающего, что он делает один в космолёте, пугающего своей неестественной красотой.

— Моя история, наверное, самая ужасная и отвратительная из всех, — начал он тихим низким голосом, — Я был молодым, подающим надежды учёным. — (При этих словах я с интересом глянул на Охру, но она, кажется, уже привыкла, и только покачала головой). — Теперь я жалею об этом. Один из величайших учёных пригласил меня в свой секретный исследовательский центр, расположенный на маленьком спутнике. Я преклонялся перед этим человеком, совершившим столько открытий, и ни за что не упустил бы такую редкую возможность... Я-то хотел помогать людям, мечтал изобретать лекарства от неизлечимых болезней... Но я и представить себе не мог, в какой кошмар попаду. Увидев, чем мне предстоит заниматься, я тут же захотел уехать обратно. Но теперь я знал тайну и мог покинуть спутник только мёртвым.

— Да что же там было-то? — не выдержала U-M-33-X-08.

— Дело в том, что все до единого опыты проводились на людях. Отвратительные опыты. Зверские изуверские опыты. Великий учёный, который столькому меня научил, оказался обычным маньяком, — его губы задрожали и растянулись в подобии болезненной, дикой улыбки, и он надолго замолчал, глядя перед собой застывшим взглядом. Темпера наклонилась вперёд и протянула ему сигарету и зажигалку. Он прикурил дрожащими руками, и после пары затяжек успокоился и смог продолжать. — Спасибо... Удивительно, как иногда гениальность переходит в извращение... Позвольте мне избавить вас от того, чего я там насмотрелся. Мне до сих пор снятся кошмары. Я был вынужден участвовать в этом, чтоб меня самого не пустили в расход, я был вынужден беспомощно наблюдать, не в силах помочь этим людям... Это было коренное население спутника. Их всех держали в клетках в подвалах лаборатории... В принципе, через пару лет всё это окончательно потеряло какой-либо научный смысл, а мой профессор, вероятно, рехнулся от безнаказанности. Он возомнил себя каким-то жестоким божеством, не иначе. Конечно, я пытался вразумить его. Но на все мои доводы он отвечал, что всё, что он делает, он делает во имя науки, и не мне, бестолковому юнцу, учить его. Он ошибся на счёт меня, но остальные  "лаборанты", похоже, быстро втянулись в местную "науку" и были ею вполне довольны. Некоторые были даже более отважными исследователями, чем профессор. Каждую неделю из "лаборатории" вывозили по 5-6 искалеченных трупов. Мне надоело смотреть на них, я не мог больше слушать стоны и крики, и я вызвался работать с "материалом". Точнее, мне выделили сектор подвала, где я должен был кормить несчастных пленников и наблюдать за ними, чтобы они не заболели раньше времени. Там было одно создание... Типичный представитель местного населения — тонкий и гибкий, с белоснежной полупрозрачной кожей, изящными чертами лица, ясными доверчивыми глазами и густыми локонами цвета благородной седины, а самое удивительное - двуполый. Очень красивые и странные люди обитали на этом злосчастном спутнике. Они жили слишком счастливо и оказались слишком добры и доверчивы, когда появился иноземный "профессор". Теперь некому было им помочь... Я знал, что у профессора есть ещё одна привычка — забирать к себе в покои молодых созданий для "постоянного наблюдения" и что-то такое с ними делать наедине. Тут уж была не наука, а скорее хобби, но я так подозреваю, что оно отличалось от "работы" лишь непосредственной близостью с предметом исследования. По крайней мере, эти его "домашние любимцы" тоже довольно скоро погибали. У него хватило цинизма при этом назначить возрастную границу. Он был уверен, что это выглядит так, будто у него есть мораль. И вот это юное создание было как раз на очереди. Я знал, что «учёный» уже сгорает от нетерпения утащить его в своё логово, ждёт не дождётся его совершеннолетия — по местным меркам оно наступало в 16 лет. До злополучной даты оставалась пара месяцев. Меня даже посещала мысль, а не гуманнее ли убить подопечного прямо сейчас... Не знаю, зачем, но я стал разговаривать с ним. Очень тихо и тайком. Мы буквально читали слова по губам. Оно стало для меня единственным светлым лучиком в этой преисподней. Я действительно очень привязался к нему. А однажды это прекрасное наивное существо вдруг заявило, что любит меня. В общем-то, это было немудрено, я и сам не мог бы поручиться за то, что именно чувствовал к нему... Слишком поздно я понял, что любил его, любил больше жизни... Но тогда в моральных сторонах вопроса разбираться было некогда, а надо было спасать его, и срочно. Его слова стали для меня последней каплей. В то время в отведённой мне секции подвала оставалось только оно, остальных обитателей клеток забрали за пару дней до этого. Я выломал решётку и освободил его. Отобрал  оружие у охранника, которого стукнул по голове, и застрелил его напарника. Я бежал по бесконечным коридорам этого чёртового «научного центра», в правой руке — лучемёт, в левой — рука юного существа, которое совсем ослабело от сидения в клетке и не могло бежать достаточно быстро... Я выпустил всех живых узников, убивал каждого, кто пытался встать у нас на пути, и забирал оружие. Я разбил стекло и украл из лаборатории здоровенный ракетомёт, как будто знал, что он пригодится... — он закрыл глаза и замолчал. Веки его дрожали. Над тлеющим огоньком сигареты белела горка пепла.

Бородатый дружески положил руку ему на плечо.

— Так чем же всё кончилось? — подбодрил он осторожно. Красавец открыл глаза, но они смотрели прямо перед собой и были непроницаемы.

— Они убили его, — молвил он очень тихо. — Какой-то гад застрелил его из лучевой пушки. Лазер вошёл под правую лопатку, преломился и вышел над левой ключицей. Оно умерло у меня на руках. В двух шагах от космолёта... — он опустил голову и вцепился пальцами в волосы, будто хотел вырвать их все сразу.

Меня вдруг подбросило с места и я заорал:

— Да надо срочно туда лететь и переубивать этих козлов к чёртовой матери!!!

— Нет необходимости, — сероглазый дрожащими губами сжал окурок и затянулся им в последний раз, — я уже взорвал этот "научный центр".

Заметив, что в бороду музыканта скатилось несколько слезинок, я решил, что мне после этого смешно играть в героя. Вообще, после этой истории всхлипывали многие, другие были просто в ступоре. Капитан, похоже, не умела плакать, но вид у неё стал почти такой же безумный, как и у рассказчика.

— Ну что, кто нам ещё что-нибудь расскажет? — спросила она до того спокойно и невозмутимо, что я понял: она действительно близка к истерике.

— Ну, после такого... — нерешительно начала одна женщина, — У нас вот на планете обычная война. Две страны не поделили месторождение бергония — это металл такой, очень дорогой и редкий. Я была разведчицей, пришлось удирать от вражеского десанта, а космолёт подбили. В общем, особо нечего и рассказывать.

— А нашу планету завоевали космические кочевники на больших и страшных кораблях. Мы никогда ничего такого не видели, мы сначала приняли их за богов... А теперь они навязывают нам свою религию. Увидят на шее вот это — срубают вместе с головой, — очень худой парнишка с янтарными глазами показал у себя на шее что-то похожее на каменное колесо на чёрном шнурке, — это Светило. Очень древний бог. Мы ни за что не отречёмся от веры. Я, наверное, вернусь и погибну за неё со своим народом.

— А у нас революция...

— А наша планета умирает: ядро остыло и воздух кончается...

— А у нас эпидемия.

Все напряглись.

— Да вы не бойтесь, я-то незаразный! — успокоил мужчина с кустистыми бровищами, — кто заразный — сразу видно. Они зеленеют с лица, глаза у них бессмысленные, у них течёт слюна, и они издают страшные хриплые звуки, вот такие: "Хгыыырррыххх", — он очень старался изобразить этот звук, и звук произвёл впечатление, — и убивают всё, что движется, — закончил он оптимистично. — Это результат действия биологического оружия.

Все поутихли, так как капитан Темпера медленно поднялась со своего места. Все смотрели на её внушительную фигуру и ждали.

— Друзья мои! — разнёсся над кают-компанией её стальной голос. От волнения в нём появились какие-то дерзкие, мальчишеские нотки. — Ни на одной из наших планет жить невозможно. Любое, даже самое полезное изобретение, любую, даже самую спасительную идею человек способен развернуть так, чтобы использовать для угнетения себе подобных. Человек всегда найдёт повод к войне и убийству. И мы, только мы с вами, хоть нас и ничтожно мало, ДОЛЖНЫ исправить ситуацию на каждой из НАШИХ планет! — (Охра прикусила губу и закрыла глаза) — Кроме нас этого некому сделать, ведь мы — свободные люди, мы сумели вырваться, каждый из своего ада. Здесь собрались те, кто способны сами выбирать себе судьбу, и наша обязанность — защитить тех, кто не может помочь себе сам. И пусть всё это кажется безнадёжным, мы будем сражаться! — U-M-33-X-08 первая закричала "ура" и все подхватили её крик. — Я оставляю в ваше распоряжение свой верный "Октопус-33", и прошу на время это судёнышко, чтобы слетать на свою планету и попытаться уладить кое-что миром.

2. Капитан Темпера.

Я, честно скажу, у двери замешкалась. Не отправить ли кого вместо себя? Я куда угодно могу сунуться. Я разгромила не один вражеский флот. Но зайти ТУДА... Мне часто говорили, что я — кремень. Значит, должна зайти.

Я толкнула дверь. Пытаясь не смотреть по сторонам и не вдыхать отвратительный запах, инстинктивно стараясь ступать тише, я с каменным лицом марширую по узкому проходу. Мне жаль их. Этих дур, у которых компьютер не отыскал ни одного крошечного таланта и счёл их непригодными ни к какой работе, кроме этой. Это совсем не то, что доктор — доктора дежурят поблизости, но не находятся здесь постоянно. И совсем не то, что воспитатель — тем нужно иметь истинное призвание и огромный багаж знаний. Но эти люди начнут приходить в это отделение несколько позже, а пока здесь только бездарности, которых было бы больше толку заменить роботами. Я бы застрелилась, а они все чем-то гордятся. Считают, что выполняют важную миссию, не иначе. Вот кто-то из младенцев начал орать, и одна из этих фуфырок понеслась в ту сторону, по дороге отвратительно вращая бёдрами и строя мне глазки. Я чувствовала на себе вожделеющие взгляды ещё десятка таких же и слышала их глупое хихиканье. Конечно, я ведь редкостное событие в их убогой жизни. Из-за жалких попыток нарядиться при отсутствии вкуса и мозгов они выглядят ещё более одинаковыми. Неужели они правда думают, что если поярче накрасят свои серенькие мордочки и будут кокетливо  хихикать, то сразу понадобятся мне? Да счас. Чёрта-с два. Я, типа, храню верность своему второму пилоту. Правда, я, как ни стараюсь, не могу испытывать к Охре никаких чувств, кроме дружеских. Но им-то не обязательно об этом знать... Да, я бесчувственная вояка, неспособная любить. В свои 27 пора бы смириться с этим фактом. Нет, в юности я влюблялась, конечно, но всё невзаимно, в недосягаемых и идеальных. А теперь - кто его знает, чего мне надо и надо ли.

Чтобы найти главную, мне, видимо, придётся-таки окинуть взглядом это омерзительное помещение. Хоть бы не вырвало. Взять себя в руки. Я подняла глаза, и меня-таки замутило, потому как вокруг меня штабелями лежали младенцы, между рядами которых кудахтали эти дуры. Мы называем это помещение курятником. И в правду очень похоже. Красные влажные существа лишь отдалённо напоминали людей. По форме больше похожие на каких-то личинок и непрестанно пускающие слюни, они вызывали у меня что-то среднее между жалостью и отвращением. Слава Нашей Науке! Благодаря ей никому больше не нужно выворачиваться наизнанку и тратить свою единственную молодость на эту гнусную возню. Хотя есть вероятность, что некоторые из этих детей — мои. Что-то мне окончательно поплохело. Я стала шарить взглядом, натыкаясь на глупые улыбки и хлопающие ресницы. Ага, вот она, главная наседка. Бежит ко мне с приторной, якобы соблазнительной улыбочкой.

— Вам пакет, — отрапортовала я, протягивая ей конверт. Каменное лицо, каменное лицо...

— Ах, эти военные такие смешные, — она жеманно захихикала.

— Распишитесь, — отрубила я. Главное, чтобы они не подумали, будто я обращаю на них внимание. А то потом не отвяжешься. Пусть лучше думают, что я робот.

Не удивилась бы, если бы она поставила крестик. Она, однако же, написала своё имя и номер, хотя это и заняло куда больше времени, чем надо бы. Пока она пыхтела над пакетом, я оглядела её кружавчатую фигуру. Толста. И вид имеет потрёпанный. Пожалуй, правдивы слухи, которые ходят про неё. Видимо, бедняжке совсем нечем заняться. Ходить к этим одичавшим существам с мохнатыми лицами, которые даже не умеют говорить, и позволять им... И потом рожать. Меня передёрнуло. В её обязанности такое не входит, она просто должна присматривать за детьми, которых приносят из инкубатора генетики. Она, наверное, умственно отсталая, бедняжка.

Мужчин у нас держали за колючей проволокой. Подростками мы лазали туда, это был обряд посвящения: если сможешь пройти через их район и сохранить жизнь и невинность, значит, ничего тебе уже не страшно. Я прошла испытание, и меня приняли в банду, но про ту ночь мне до сих пор снятся кошмары. Пришлось прикончить троих или около того... Даже просто видеть их было отвратительно, а уж их лапы и дыхание... Конечно, воспитатели знали, что мы туда лазаем. Что убиваем их и погибаем сами (такое редко, но случалось). Но не особенно пытались воспрепятствовать, да и как бы они это сделали? Мне страшно представить, что было бы, если бы я тогда испугалась.

Честно говоря, в остальном жизнь на нашей планете - идеальна. И только одно всегда вызывало у меня какое-то замешательство: почему мозг мужчин настолько примитивнее нашего? В конце концов, мы существа одного вида. Я помню их глаза — тупые, полные ярости и ненависти, но ведь человеческие... Мне кажется, если их отмыть и причесать, они могли бы выглядеть вполне прилично. Если попытаться их учить, компьютер наверняка нашёл бы у некоторых какие-то способности, и их интеллект, возможно, удалось бы развить почти до уровня нашего... Конечно, всё это фантастика. Заикнись я о своих идеях, все бы решили, что я окончательно помешалась, мотаясь в космосе.

— Вот, расписалась, — кривляясь, она протянула мне бланк со своей корявой подписью. Знала бы она, как жалко и смешно мне на неё смотреть. Я развернулась на каблуках и замаршировала к выходу, борясь с искушением зажмуриться, зажать пальцами нос и рвануть бегом на цыпочках.

Закрыв за собой дверь, я, наконец, вздохнула свободно. Ни хрена себе — дисциплинарное взыскание! И всё за маленький вчерашний дебошик... Подумаешь, две бутылки "Будильника", сломанный стол и небольшая потасовка. И то всё обошлось бы миром, если бы робот-бармен не вызвал охрану. И из-за этого такое унижение?! Вот ведь старая шпрота! И что только она могла им посылать в конверте, я в недоумении... Небось ничего. Специально всё это затеяла, чтобы унизить меня. Ха-ха.

Мне отсалютовала капитан Кви — мой надёжный боевой товарищ, весёлый собутыльник и вообще лучший друг. В Кви хорошо уже то, что она-то уж точно ничего от меня не ожидает. Правда, её жена дико ко мне ревнует.

— Ну что, Темпера, понравился курятник? — ухмыльнулась она.

— Ага. А какие там девочки. Хочу жениться, да выбрать не могу.

Она сочувственно рассмеялась и кинула мне жетон на выпивку.
 
— Держи, а то вид у тебя обдолбанный. Приди в себя!

— Очень кстати. Мои-то у меня вчера отобрали. Шпроту не интересует, что я без опохмела могу случайно не вписаться и снести космолётом стену её кабинета. Мечтаю так сделать уже три года.

— Ха-ха! А сегодня опять в рейд?

— Да.

— О, мои любимые бессмысленные рейды. Какой кретин к нам полезет? Разве что заблудший олух, ничего не знающий о нас.

— Ну, зато повод поразмяться. Ощутить простор. Успокоить нервы. Иногда мне кажется, что я с лёгкостью могла бы и не возвращаться оттуда.

— Это да. Ты смотри, СНАЧАЛА отнеси Шпроте бланк, а уже ПОТОМ иди пить "Будильник". А то не ровен час сломаешь ей об голову стол, и вместо рейда побежишь с пакетом на камбуз.

— На камбуз-то я бы и не против. Там хоть перепадёт чего, — ухмыльнулась я.

Мы демонстративно отсалютовали друг другу и разошлись в разные стороны.

Увешанная орденами Шпрота сидела за своим широченным столом и смотрела на меня с нескрываемым злорадством. Я изобразила на лице самую мерзкую усмешку, на которую была способна, кинула на стол бланк, отдала честь и удалилась прежде, чем она успела вымолвить слово. Я нарочно закурила ещё в дверях. Шпрота этого терпеть не может. Пусть побесится.

Поигрывая в кармане жетоном, я затянулась во все лёгкие и с наслаждением выдохнула в потолок. Самая мерзкая часть дня завершена. Остался только рейд. Старый, добрый рейд… Но перед этим я хлопну "Будильника".

Я выбросила окурок и вошла в лифт. Он спускался минут десять. Наша станция имеет чудовищные размеры: она занимает полпланеты, имеет несколько космопортов и местами достигает нескольких километров в высоту. Чтобы облазить её всю — жизни не хватит. И мне в этом нагромождении камня, железа и стекла чудится красота... Если смотреть на неё с высоты, она кажется лёгкой и хрупкой, а над ней фиолетовое небо, которое на закате и восходе приобретает обалденный бутылочно-зелёный отлив. И все эти фиолетово-зелёные разводы и подсвеченные Гаммой тёмные тучи отражаются в стёклах нашей станции. Это действительно красиво! Эдакий апофеоз человеческого гения. Чужеземец вряд ли поймёт меня. Но я здесь прожила всю жизнь и сражалась за всё это.

— "Будильник" и две порции той оранжевой дряни, которая снимает сонливость и проясняет мозг, — я швырнула на стол жетон, и робот мигнул мне синей лампочкой, говоря, что заказ понят и принят.

***

Мой верный "Октопус" громадной железной глыбой завис над головой. С мигающими лампочками и сотней проводов внизу, подключённых к блоку питания, он действительно походил на осьминога. Я подпрыгнула, ухватилась за край люка и подтянулась внутрь.

Я влетела в рубку. Моя напарница, Охра, была уже там.

— А я уже хотела лететь без тебя, — улыбнулась она.

— Да куда ты без меня улетишь, — фыркнула я, — через щит не пройдёшь.

Такое необычное небо у нас из-за энергетического щита, который тут же уничтожает любой объект, появившийся в его поле, если может предсказать траекторию его движения. Преодолеть щит можно только как следует его запутав: если совершить ловкий манёвр, вроде какой-нибудь фигуры высшего пилотажа, щит не успевает сообразить, в какой точке начинать уничтожение. К счастью, щит не обладает способностью к обучению, так что манёвр можно совершать один и тот же. У каждого капитана, как правило, есть свой, любимый. Я, например, обожаю "возвратный штопор". Кви любит делать "тройную спираль" и "лодочку". Корабль, летящий хоть со скоростью света, но по прямой, будет лёгкой добычей для щита. Разумеется, предполагаемый внешний враг не может знать про эту оболочку, и влетит в неё без затей, так что не проживёт и пары метров.

Я заняла своё кресло, и Охра без лишних слов втянула в корабль все шланги и кабели от блока питания, так что он превратился из осьминога во вполне благопристойный диск, задраила люки и отключила магнитное поле. «Октопус» с привычным громом и скрежетом знакомо дёрнулся вниз и отсоединился от причала, к которому был примагничен верхней частью. Я взяла штурвал, и мы медленно поплыли к взлётному полю.

Мы с Охрой - хорошие друзья и сработанная командя, но я, признаюсь, то и дело ощущаю некоторую неловкость из-за того, что не могу ответить на её чувства. Она влюблена в меня давно и по уши, а я вижу в ней хорошего друга, красивого и умного человека — но и только. Наверное, моё сердце слишком ожесточилось в сражениях, чтобы быть способным на любовь.

Я включила рацию.

— Борт "Октопус-33" покидает атмосферу. Приём.

— Даю разрешение на взлёт, — послышался из динамика гундосый голос, при звуке которого Охра, как всегда, начала беззвучно ржать.

— Вхожу в штопор, — объявила я, и привычным движением переключила нужные рычаги. Я твёрдой рукой повернула штурвал, и нас привычно закружило. Всё обещало быть так же, как и всегда...

***

Я взошла на борт этого маленького судёнышка, вдохновлённая перспективой наконец-то узнать хоть что-то о жизни на других планетах, и со смутным предчувствием, что за эти несколько часов моя собственная жизнь безвозвратно изменится.

Ребят было двое, и они уставились на меня чуть ли не с благоговейным трепетом. Всё бы ничего, но один из них оказался мужчиной! Я надеюсь, меня не зря обучали выдержке, и никто из них не заметил моего шока. Для начала я поправила волосы и расстегнула куртку. Потом решила, что надо бы ещё и закурить. Пока курила в ожидании замешкавшейся Охры, я незаметно изучала мужчину.

Он совсем не походил на животное. И умственно неполноценным тоже не выглядел. Он был, конечно, небрит, но это к нему даже шло. Мягкие светло-русые волосы выбились из пучка и лёгкими волнами обрамляли лицо. Из-под прямых, в линию, бровей смотрели ясные, живые тёмно-серые глаза — смотрели заинтересованно и даже слегка восхищённо. Взгляд, вне всякого сомнения, был очень умный. Ноги у него были весьма стройные и длинные, и он закинул одну на другую так, что вся его поза выражала некий слегка кокетливый вызов. Его руки — точёные и сильные, широкие и с длинными пальцами, вполне подходили как для музыканта, так и для воина. Было в нём что-то такое нежное и ранимое, что сразу вызвало во мне горячую симпатию.

Я хотела узнать о жизни 12 человек, а вместо этого передо мной развернулись судьбы сотен и тысяч людей, которых необходимо было спасать. Нужно было исправить каждую вопиющую несправедливость, какую ещё можно было исправить, и сделать это нужно было срочно. С ужасом слушая и обдумывая истории моих новых друзей, пытаясь уложить в голове поток информации, противоречащей всему, чему я всё это время обязана была верить, сравнивая его со своими собственными рассуждениями и начиная уже строить планы предстоящей освободительной миссии, ведя безмолвный спор с растерянной Охрой, я всё же какой-то частью мозга отмечала, как на лице Ти отражается каждая его мысль, каждое переживание, как у него даже однажды брызнули слёзы из глаз...

Я смотрела, как воодушевлённая команда перелезает в мой "Октопус", а в голове у меня уже роились сотни манёвров, стратегий и тактик, которые требовали срочного занесения в компьютер для дальнейшей обработки. Как освободить столько планет, имея лишь один боевой корабль? Главное, справиться с одной, небольшой, а там найдутся союзники, корабли и оружие. Я уже припомнила одну когда-то замеченную мной условно пригодную для обитания планетку, куда можно на время эвакуировать всех, кто лишился дома.

— Капитан! Вы можете меня застрелить, но я люблю вас! — пылкий возглас отвлёк меня от конструктивных размышлений, и красавчик, названный в честь некого технического устройства, схватил меня за руку.

— Зачем же застрелить? — спокойно спросила я, ничем не выдав охватившего меня трепета. Мы впервые стояли рядом — у меня была идеальная выправка, он же сутулился, и мы казались одного роста.

— За неблагочестивые мысли о вас... Вы не представляете, как мне хочется вас обнять.

— Обнять — это можно. Но всё дальнейшее — только если мы биологически несовместимы. Учтите, что вы говорите с капитаном, который намерен оставаться им и впредь, — бедный парень. Называется, побеседуй с танком.

— Ваша прямота восхитительна не в меньшей мере, чем ваша выдержка, — парень вконец растерялся и мог в любую секунду заговорить стихами, — вы знаете, на многих планетах было изобретено множество разных способов... Но я не об этом вообще, я пока о духовном...

— Мы это обсудим. Я, видите ли, пока не встречала мужчин, способных на что-то духовное. Но сейчас, согласитесь, гораздо важнее предстоящая миссия.

— О, да, вы абсолютно правы. Я рад, что между нами не осталось недосказанностей.

Судя по его глазам, мы отлично понимали друг друга. Он крепко обнял меня, сжал мою руку и вышел. Я вдруг вспомнила "посвящение". Как я перелезла через забор, как положено, имея с собой из оружия только нож... Ничего общего. Разлившееся по венам тепло делало мрачные мысли об услышанном и тревожные перспективы гораздо более сносными.

Занимая кресло капитана в маленьком чужом космолёте, я боялась, что Охра начнёт отговаривать меня от моей затеи. Но этого не случилось. Я слишком поздно заметила в её глазах слёзы.

— Тебе бы поучиться у нашей курицы, — сказала она зло, — а то вряд ли он тащится от кремня в голосе.

— Второй пилот, готовьтесь к взлёту, — приказала я спокойно. Но её слова больно царапнули меня.

***

— Вы же не рассчитываете всерьёз, что я выпущу на свободу это дикое озабоченное стадо? Думаю, вы в состоянии представить, что здесь в таком случае будет, — Шпрота прямо-таки налюбоваться не могла собственной речью и превосходством.

— Разумеется, не рассчитываю. Я говорю о будущих поколениях. Они — люди, их нельзя выращивать, как скот!

— Вы ведь презираете тех, кто работает в курятнике? Хотите, чтобы всех заперли там?

— Да с какой же стати?!

— Вы просто не знаете, что такое мужчина, милочка. Это неизбежный исход, поверьте, — она так снисходительно улыбалась, как будто говорила со школьницей.

— По-вашему, всё в мире людей вертится вокруг размножения?! Просто изначально не создавайте искусственно разницу между людьми. Человек есть человек! Какое кому, к чёрту, дело, какого он пола?! — я не теряла самообладания, но мой голос звенел от гнева.

— О, это юношеское стремление спасти и просветить всех, победить несправедливость и сделать из мира рай! Сколько талантливых людей сломало об это зубы! — она фальшиво покачала головой и прямо-таки раздулась от самолюбования, — Чтобы одним людям было хорошо, другим обязательно должно быть плохо. Запомните это, милочка, это закон бытия. Я думала, вы достаточно умны, чтобы это понимать. Вы, милочка, всегда представляли собой угрозу для нашего общества. И я имею в виду не ваши пьяные дебоши. Вы никогда не воспринимали начальство всерьёз и исполняли приказы недобросовестно и с надменным видом. Вы всегда имели обо всём собственное мнение! У вас всегда были какие-то свои цели, неведомые мне. Ваш разум — бомба замедленного действия. После вашего идиотского ребяческого "обряда посвящения" только вы одна, валяясь в бреду, говорили что-то об "их человеческих глазах". Вы поверили, что я запретила вам писать стихи потому, что они мешали обучаться стратегии? Да нет же. Вы просто уже тогда писали такие вещи, которые с вашим ростом могли перерасти в серьёзную проблему! А теперь, на вашем месте я бы навсегда покинула станцию. Потому что если я узнаю, что в обществе поднялось хоть какое-то волнение, что просочился хоть какой-то слух — вас в ту же секунду расстреляют.

Я сохраняла каменное спокойствие, но мне безумно хотелось прямо сейчас придушить её. Она, вероятно, об этом догадывалась, потому что самодовольно ухмылялась и поигрывала пальцами над кнопкой вызова охраны.
 
Шарахнув дверью так, что с неё слетела табличка с титулом, я пронеслась по запутанным коридорам и в ярости вылетела на взлётное поле для маленьких кораблей — здесь была прореха в поверхности щита, и надо мной висело бледно-голубое небо. Эта шпрота ещё не знает, что я украла боевой корабль. Думает, я на какой-нибудь мелочи улечу. Ха-ха.

Ко мне с бледным и дрожащим лицом направлялась Охра. Я вдруг поняла, что летела сюда вовсе не чтобы поговорить со Шпротой - я прекрасно знала, что разговорами тут не поможешь. Мне просто надо было отвезти напарницу домой. Куда бы я ни полетела, она останется здесь. С её стороны было бы глупо лететь сражаться за то, во что она не верит, и предавать привычный мир ради одной только любви... Даже ради любви. Да она ведь и сама понимает, что ей теперь не место рядом со мной.

— Что она сказала? — спросила Охра хрипло.

— Что если я не улечу, меня расстреляют.

— Я не хочу сражаться против тебя! — закричала она вдруг, кинулась мне на шею и зарыдала. Только сейчас до меня дошло, что человек, который любил меня все эти годы, мой бессменный боевой товарищ может по возвращении встретить меня на поле боя, как враг... Повинуясь безотчётному порыву, я поцеловала её на прощание, и повернулась, чтобы уйти. У неё подогнулись ноги, и она опустилась на колени на бетонный космодром.

Я шла прочь, закуривая сигарету, и чувствовала, что Охра смотрит мне вслед. Вот нельзя мне сейчас оборачиваться. Нельзя и всё. Кремень я или не кремень?

Я заметила капитана Кви, которая всё слышала и, наверное, о многом догадалась. Она внимательно посмотрела мне в глаза и особенно выразительно отдала честь. Ответив тем же, я двинулась дальше. Этого друга я, пожалуй, не потеряла. 

***

Я пристально глядела в монитор, до боли сжав руки на штурвале. Что-то горячее пробежало по щеке. Я с удивлением стёрла слезу. Не помню, чтобы я когда-нибудь плакала... А ведь нормальные люди плачут. Плачут, когда слышат о чьём-то горе. Плачут, когда навсегда покидают родную планету. Плачут, когда расстаются с друзьями или теряют любовь. Плачут, когда любят.

Я включила автопилот, упала лбом на штурвал и громко, искренне разрыдалась. Минут на пять. Потом опомнилась. Что с тобой, капитан?

Вытерев слёзы, я взяла управление и твёрдой рукой повела космолёт вперёд, в чёрный космос. Где-то впереди, прямо по курсу, висел мой верный "Октопус-33". Не так всё плохо. Разработаю план, возьму вторым пилотом эту хохотушку — Ю-чего-то там, она, вроде, неплохо летает... Отдамся Т-Z-11-Y-02, если сочту надёжным хоть один из способов, о которых он говорил... Пожалуй, надо придумать ему нормальное имя, а то ведь это же издевательство какое-то. И поведу вперёд освободительный фронт. У меня уже почти готова стратегия, надо только успокоиться и ещё немного подумать.

А Охра... Устроится на другой корабль. Может быть, даже снова влюбится. А если она расскажет обо всём Кви, то, может быть, мне не придётся сражаться со своими... Если я когда-нибудь буду до конца уверена, что права, и решусь вернуться и рискнуть переиначить всё на своей идеальной планете ради абстрактной справедливости.

Ко мне вернулось хладнокровие. Я спокойно смотрела на монитор и твёрдой рукой вела судёнышко к цели.

Впервые за 27 лет я любила. Впервые я летела на войну и знала, за что собираюсь сражаться. Впервые в жизни я знала, для чего я живу — СПАСТИ И ПРОСВЕТИТЬ ВСЕХ, ПОБЕДИТЬ НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ И СДЕЛАТЬ ИЗ МИРА РАЙ.

Оленегорск,
январь 2006

© Copyright: Зинаида Скарина, 2014
Свидетельство о публикации №214123101443
Рейтинг: +1 194 просмотра
Комментарии (2)
Серов Владимир # 31 декабря 2014 в 19:33 0
"менял траекторию." - "бежал зигзагом"
Зинаида Скарина # 2 января 2015 в 00:44 0
Это не одно и то же. Каждое слово - на своем месте.