ГлавнаяПоэзияКрупные формыПоэмы → РУССКИЙ ПУТЬ

 

РУССКИЙ ПУТЬ

20 декабря 2012 - Виолетта Баша
article103367.jpg

 



ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ 



Ударит Слово - пулею в висок. 
Потянут гарью дальние зарницы. 
Свинцовым ливнем пулеметных строк 
Рубеж столетий рвется на страницы. 

Взревет станок, бумагою давясь, 
В разрывах притяжения земного - 
Ударит - влёт - кириллицею - в вязь 
Пропитанною кровью русской Слово. 



КРАЙ БЕЗЫМЯННЫХ МОГИЛ 




У ТИХВИНА, ЧУДОВА, ВИШЕРЫ, МГИ 

Моему дяде, Василию Петровичу Аболмасову, 1923 г.р., 
без вести павшему на Волховском фронте в 1942 году 
ему было только 19 

«От Любани до Мги погибала пехота, 
Понимая, что помощь уже не придёт» 

Николай Рачков 

http://poet.master74.com/index.php?mattnum=1163 



Болота, болота, болота, болота. 
Проходит пехота. Редеет пехота. 

Над Чудовым, Тихвиным, над Малой Вишерой 
Вскипала заря окровавленной вишнею, 

Дымилась земля опалено – ознобная, 
Вгрызалась пехота в суглинки озлобленно, 

Врастая в траншеи в промерзлой земле. 

…Труднее всего умирать на заре. 

- Смотри, это – наши: зарницы над Вишерой… 
Сынок, потерпи, нас не бросят… ты… слышишь… 

…Но утро пришло. И ушёл в небо взвод, 
Ушёл, не узнав, что никто не придёт… 

… В Орлянке под Курском вдруг вскрикнула мать. 

…Он так не хотел молодым умирать 
В начале войны, не дожив до Победы… 
Простой паренёк девятнадцати лет. 

В болота, в промёрзлые, злые болота 
Врастала пехота, вгрызалась пехота, 

И насмерть стояли, редея, полки 
У Тихвина, Чудова, Вишеры, Мги. 

Да сколько еще нам отдать было надо 
Вас, без вести павших, прорвавших блокаду, 
Вас, не захороненных, и не отпетых? 

…Запомни, мой друг, как далась нам Победа… 
… 
Которую ночь сигареты курю, 
Которую ночь я с тобой говорю… 

…Пусть небом тебе станет наша земля, 
Мой дядя, что был так похож на меня. 


Здесь можно скачать видеофайл «От Любани до Мги» 
(Александр Харчиков) 
http://harchikov.pp.ru/ 


В нашей многовековой истории не найдется и ста лет без войн - локальных и мировых, справедливых и не совсем, гражданских и войн со своим народом. Мы живем на костях. Ни в одной стране мира нет такого количества безымянных могил. 
По официальным данным последняя мировая война уходящего столетья унесла не менее 20 миллионов наших соотечественников. Теперь говорят о 40 (?) миллионах. 
… Ни в одной стране мира государство не присылает бумагу, в которой оно, это самое государство сообщает, что ваш близкий, родной человек, ушедший защищать это государство, «пропал без вести». И веришь, веришь что он жив, что вернется. Но проходят годы, а он не возвращается. Недоверчиво косятся соседи. Помните, какие времена были? «Предателей» искали! Говорят, живет где-нибудь на Западе. А «перебежчик» полвека гниет в торфяниках под Питером…Сколько их? Не меньше, чем официально погибших! Не меньше 20 миллионов. Каждый год поисковые группы поднимают 14-15 тысяч человек. И хватит еще на столетие… 
…Этим ребятам сейчас под тридцать. Им было девятнадцать, когда их послали в Афганистан. Многие вернулись калеками, многие - оставив здоровье. Оставив там 14, 5 тысяч ребят навечно. Им было девятнадцать, когда их послали на чужую землю. Как и тем, чьими костями полвека в девять ярусов выложены болота и леса России. Пройдя горькими дорогами Афгана, они вернулись, чтобы найти свое место в этой жизни и решили - «Надо жить!», так и назвали свой поисковый отряд. Профессия солдат - убивать, делать трупы. Обязанность государства - хоронить воинов. Только в России солдаты хоронят солдат. Через поколение. Внуки - дедов… 

(КРАЙ БЕЗЫМЯННЫХ МОГИЛ 
© Виолетта Баша, "Литературная газета", 2000) 
Полная версия: 


http://litzona.net/show_15477.php 


В мае 2009 мне удалось узнать в архивах, что мой дядя не пропал без вести, а погиб на Волховском фронте. 




ЛЕБЕДА-ПОЛЫНЬ 


Грузовик проедет - и не видно солнца. 
Марево укроет полдень в тополях. 
И пылит дорога вдаль до горизонта. 
И цветет гречихой курская земля. 

В песенной сторонке синеглазых много. 
Расплескалась в душах поднебесья синь. 
Лето. Полдень. Детство. Дальняя дорога. 
Колдовские травы. Лебеда-полынь. 

В Солнцевском районе вправду много солнца. 
За селом Орлянка нежная заря. 
Вспыхнет ненадолго низкое оконце. 
Ночью за рекою огоньки горят. 

Есть одна деревня. Есть село такое... 
Может, и сегодня помнят там меня? 
Только справлюсь с жизнью, разберусь с судьбою - 
Все хочу вернуться. Много лет подряд. 

Завари мне, мама, колдовские травы. 
Там, где у дороги дом родной стоял, 
Лебедой-полынью, горькою отравой, 
Поросла бурьяном рана пустыря. 

Нищая церквушка. Старая ограда. 
Заросли сирени пеною кипят. 
Позабыты - брошены две могилки рядом. 
Где-то в поднебесье высоко летят. 

Схоронили бабушку. Старика забрали. 
Все хотел вернуться, да не довелось. 
Горевал он молча, тихий и печальный. 
…А вернуться только мертвому пришлось. 

Ивами расплачется сторона заветная. 
Всполыхнет зарницами да прольется в синь. 
Две могилки. Родина. Песенка не спетая. 
…Вот она какая, лебеда-полынь. 

1996 




ДЕРЕВЕНЬКА 

«Поставьте памятник деревне...» 
(Николай Мельников) 

Деревенька 

В той стороне не соскучишься. Весело. 
Весело так, что душу свело. 
Боль моя, родина, милая, песенная. 
Тропка лесная. Родное село. 
Печка. Лампада. Да угол с иконами. 
Теплое вымя. Коровья душа... 
Детство далекое. Удивленное. 
В старенькой мазанке нет ни гроша... 
Бабушки милые. Русские женщины. 
Труд от зари до зари на износ. 
Тихое рабство. Лицо удивленное. 
Отдых с неделю да на погост. 
Вот и осталась мне лента атласная, 
Сломанный гребень да пара икон. 
Двух сыновей с войны похоронки. 
Долг не оплачен. Во веки веков. 
Это село опустело, заброшено. 
Сгинул несчастный колхоз на крови. 
Избы осели, пургой запорошены. 
Выйди в поля да всех позови. 
Печка, лампада да угол с иконами. 
Весь белый свет - от крыльца до крыльца. 
В старенькой рамке лицо удивленное. 
Плачет Христос у такого лица. 
В той стороне не соскучишься. Весело. 
Тропка лесная. Родное село. 
Боль моя, Русь моя, милая, песенная! 
Броситься б в ноги... да душу свело... 

1994 

*** 


Говорить о заброшенных деревнях - аморально, их надо видеть. Когда-то там жили люди. Из печных труб шел дым. Две вековые старухи, которые за всю жизнь дальше своего села не бывали. Как они выживают, брошенные государством? Без денег, в восемьдесят лет согнутые, с радикулитом, ковыряются в грядках. Без медицинской помощи, кстати. Она у нас и в городах не бесплатная, эта пресловутая наша медицина, а нищая! А в селе - первобытный строй. В этой деревне электричество - «лампочку Ильича»!- провели только в 1961 году, до этого жили при лучинах и лампадах. В том самом 1961 году, когда «сверхдержава» ликовала, встречая Гагарина... 
Они пережили кровавую коллективизацию (многие помнят по рассказам отцов), крепостное сталинское право на бесплатный тяжкий труд (их лишали паспортов и выдавали трудодни), и вновь - развал. В том селе, о котором пишу, в каждой семье один-два мужчины погибли на Великой Отечественной. Моя бабушка провожала сыновей, которые уходили с другими ребятами на войну всем селом. Все и полегли под Ленинградом. Сейчас во все горячие точки посылают в основном деревенских мальчишек. Потом привозят груз-200 в цинковых гробах. Городские чаще «откупаются». Сейчас там - повальная безработица. Недавно встретилась с моей нянюшкой, которую не видела десятки лет, она спросила, сколько получает журналист. Я ответила. Глупая, не хватило такта промолчать. Она даже не вскрикнула, а как-то тихо так ойкнула и замолчала. Это в тридцать раз больше, чем ее единственная нашедшая в селе работу родственница. А ведь у нас и журналисты не избалованы. Если один человек на всю семью нашел работу за десять-двадцать долларов в месяц - счастье. Они голодают. А мы рекламируем по телевизору недвижимость в Испании в миллион долларов. Гитлеру и не снилось. 





Макарьевский монастырь 


Макарьевский монастырь. До революции он был действующий . После революции из него сделали психбольницу. Со всех окраин из всех монастырей и церквей согнали священослужителей и устроили «дурку». В 1942 году немцы всех там расстреляли и сделали в монастыре казарму. В конце 1943 года прилетели самолеты и монастырь разбомбили. Остался один фундамент. И могила настоятеля. За которой до сих пор кто-то ухаживает. Кто?! Когда пешком-то 15 километров болотами от ближайшего населенного пункта, в котором два деда и две бабки живут. 
Начинали копать от станции Погостье Ленинградской области. (Погостье - это Кировский район, а Макарьевский монастырь - уже Тосненский район). Ребята восстановили могилу святого Макария, обложили ее камнями. Территория большая - 500 квадратных метров. А какого века могилка та - то никому неизвестно. Обращались в Святоданилов монастырь, но узнать ничего не удалось. Оказывается, у нас Макарьевских монастырей много на Руси. Чуть дальше там часовня. Ребята мост построили через ручеек. «Пусть память будет», - считают они. Места святые, такие, что острые на язык нецензурный мужики в момент притихли. И уходить не хотелось. Есть еще такие места на Руси. Абсолютно безлюдные. Где только Бог близок. …И кости в девять слоев. Русские кости. 



Умирающие села 

Как жизнь там? - спрашиваю. 
«Молодежи уже нет. - отвечает Дима. - Та, что осталась, спивается и это видно. Никто не работает. Негде! Живут воровством. У кого воровать, если все голь перекатная? Так воруют-то кто мешок зерна, кто что. Есть элеватор…» 
-Тоска? 
-Ужасная! В этот район ездим 6 лет. А работы там еще лет на 20 как минимум. Но без техники там уже делать нечего. Те места, куда можно проехать просто без машины, уже все выбраны. Физически просто не донести. В мешок влезает 2-3 человека. А мешки надо через болота тащить. Ребята нашли около 2 тысячи человек. В этих местах пересекались Ленинградский и Волховский фронт. Основные бои были 42-43 года. 
Где-то в этих местах остались лежать мальчики из-под Курска, всем было по девятнадцать, призывалсь вместе, вместе и сражались, все из одного села. Название у него - Орлянка как птица скорбная. Среди них мой дядя, которого мне не увидеть никогда… 

(КРАЙ БЕЗЫМЯННЫХ МОГИЛ 
© Виолетта Баша, "Литературная газета", 2000) 
Полная версия: 


http://litzona.net/show_15477.php 


ГОД 93-Й 

Осень. Конец столетья. 
Меж площадей знакомых. 
Год девяностой третий - 
Дата эпохи слома. 

Ветер кроваво-красный 
В год - От - Реченья - Третий - 
Листья летят над царством, 
Красной крупой столетья. 

Непредсказуем ливень. 
Век ли его окрасил? 
Тот, что всегда был синим - 
Нынче - кроваво-красный. 

Или не так. Все просто, 
Ливень как ливень – синий. 
Листья кровавят осень - 
Кровь течет по России. 

Стекает с телеэкранов, 
Стреляют по окнам танки - 
Не поднимайтесь с диванов - 
В дома к нам явились янки. 

Художник рисует натуру - 
Юная до неприличья, 
То ли хмельная дура, 
То ли власти обличье – 

С названием Дермо Кратья, 
Потягивается, зевает. 
И криминальная братия – 
Из танков - в Россию - стреляет. 

Ветер гонит глумливо 
Плакат по асфальту: Ельцин, 
Мокнет, косится криво 
Липнет к забору тельцем, 

Боров - листвой припорошен, 
Свиная ряска – хлеб суки, 
И партбилет заброшен, 
И окровавлены руки. 

И уходили в небо 
Не сдавшиеся батальоны. 
Год Девяносто- Не- Быль - 
Врезан в сердца патроном. 


03.10.08 


РЕКВИЕМ ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ 

ПОД ГИМН РАЗРУШЕННОЙ СТРАНЫ 

2000 

Век фантастических свершений. 
Век не свершившихся прогнозов. 
Неистовый, преступный гений 
В костер бросает туберозы, 

На человеческие кости 
В огне горящие, взирает. 
Расколотый в нейтрино космос 
На звездах «Prodigy» играет. 

В разрывах бомб, сердец и судеб 
На фоне атомной грибницы, 
Он точно знает все, что будет, 
Прикрыв безумье плащаницей. 

Под криминальные разборки 
Колокола звонят к обедне. 
Часы твердят над книжной полкой 
Свой реквием тысячелетью. 

В осенних сумерках зияют 
Провалы взорванных подъездов. 
Эфир на доллары меняют 
Ростовщики телесиесты. 

Под героиновое хобби 
Любовь низвергнута до страсти. 
Народ в похмелье от утопий 
К шаманам тянется за счастьем. 

И сумасшедшим навевая 
Успокоительные сны, 
Приходит эра Водолея 
Под гимн разрушенной страны. 


ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ 


ЭССЕ О ПОВЕСТИ АЛЕКСАНДРА МУЛЕНКО «РУССКИЕ ПЛАЧИ» ( «Кладбищенский стрелок») 
(Виолетта Баша) 


Рецензия на рассказ Александра Муленко "Русские плачи"("Кладбищенский стрелок") 

Вот уже второе десятилетие идут в России реформы. Задумывали как лучше, получилось по Черномырдину…. 
Сейчас много говорят, что России нужен позитив. Кто бы спорил. Но чтобы он появился в искусстве – он должен возникнуть в жизни. 
Нам, более или менее благополучным, наверное стоит почитать документальную прозу Александра Муленко и подумать, какой ценой оплачиваются «эксперименты» в нашей стране. Подумать о тех, кто не так преуспел в жизни. 

Новый рассказ Александра Муленко (Вуклана Камагатага) называется «Русские плачи». Точнее не скажешь. 
(Позднее автор сменил название рассказа на "Кладбищенский стрелок", видимо, чтобы не возникало прямой ассоциации с Галичем). 

Лет 50 назад Россия создавала тяжелую индустрию. И, слава богу, что создала ее. Но опять же – какой ценой? Предприятия банкротят те, кому это выгодно. А что будет с людьми? Глупый вопрос? Вот эти «глупые вопросы» и задает автор. 

«(5 марта 2005 года Орско-Халиловскому металлургическому комбинату 50 лет) 
Всем не вернувшимся домой с работы посвящается… 

« Передо мною ровная, укатанная техникой вершина отвала. Искусственная гора. Ей шестьдесят лет, возраст почтенный, пенсионный возраст. Горы долго живут. В отличие от людей их поднявших. А люди – их ровесники на кладбище у подножья отвала…» 

«… Сын у неё сгорел восемь лет назад, накрытый выплеском стали в мартеновском цеху металлургического комбината…. 
... 
- Андрюшенька. Сыночек мой. Живого провожала, тёплого. Металла кусок мне вернули в гробу. Холодно тебе в земле сырой. Ох, скорей бы меня зарыли рядом, нету сил на свете мыкаться…» 

… И что матери теперь за дело, сколько тонн металла получит страна? Или сколько сотен тысяч долларов – новые хозяева предприятия? 
Вы говорите, писать надо позитив? А вот мать уже в него не верит, и не поверит. Устала верить. Россия конечно великая страна. Но объясните это старой женщине, которой уже ничего не надо, кроме двух метров сырой земли … рядом с сыном. 

«...Изба у Матрёны покосилась, править её было некому. Сын погиб на работе и следом от тяжёлой болезни умер её муж. Горе ускорило смерть старика. Оставались ещё сноха и внук, но они жили в городе и редко навещали старуху. Сама она носила воду, сама копала огород, полола, окучивала картошку и собирала колорадских жуков. Выживала. И ходила на кладбище каждый день - поправляла могилки усопших, обновляла цветы, разговаривала». 

Еще один «глупый вопрос», как глуп был наверное Некрасов, спрашивая: «Кому на Руси жить хорошо?» 

«Но всё же жил середняком и сетовал, что вот уже второй сезон не может достроить мансарду на даче. Вздыхал, но больше от зависти, чем по существу, глядя на гору, где стремительно поднимались дома городских милиционеров: 
- Эх, мусора, мусора, мать вашу, кровопийцы народные». 

Ностальгия по советским временам сейчас воспринимается как моветон. Но не по советским временам эта ностальгия звучит у автора. Нет. По душам, испортившимся в одночасье. Как только дали команду: «Хапай, кто сильнее!»: 

«...Было время, а я его помню, когда люди не боялись оставить машину ночевать на улице, когда двери квартир не закрывались на замок и соседи доверяли друг другу. «Ключ под ковриком», - писал я на двери и мчался играть на улицу. Но счастливые эти дни уже в далёком прошлом и разумный хозяин сегодня живёт за бронированными дверьми и ставнями». 

История нашей приватизации стала притчей во языцах. И мы рассуждаем об экономических моделях. А кто-то делает политический имидж на сочувствии к брошенному государством ( а кому оно на хрен то нужно?!) населению. 
Автор - не политик, ему не нужен ни имидж «борца за права народа», ни какой другой имидж. Он кажется почти отстраненным, почти спокойным, и это спокойствие красноречиво. Он – наблюдатель. 


«...Я случайный прохожий. Я поднимаюсь на отвал, потому что самая короткая дорога в посёлок, как мне кажется, лежит здесь. Я опаздываю на работу. Я спешу. Из-под моей ноги выворачивается камень и катится вниз, увлекая за собою другие осколки горной породы. Я – случайный персонаж. К истории, рассказываемой мною, я не имею никакого отношения. Я не положительный и не отрицательный герой. В этом времени я просто случайный человек, не стяжавший успеха в жизни». 
Он просто сдержанно констатирует, так, как пишут в дневник капитаны последние записи на тонущем корабле: 
«Мои карманы пусты, я давно уже не держал в руках денег. Ни российских, ни буржуйских – никаких. Вместо денежного довольствия нам на работе выдают «Гуркалы» - бумажные книжки, отпечатанные в новотроицкой типографии. Я могу отовариться в столовой или в ведомственном магазине, где всё очень дорого. 
Чтобы выкупить у работников акции открытого акционерного общества «НОСТА», зарплату задерживают уже пятый месяц. И несут люди осколки вчерашней приватизации в кассу и обменивают на деньги собственность, не понимая, что с этого момента они полностью порабощены хозяином. 
- Как выжить? Что есть? 
- Воруют все. Ты погляди, как преобразился посёлок. На месте вчерашних лачуг фешенебельные дома «высшего руководства». 

Воруют все. Разве что кроме горстки честных людей. Не слишком преуспевших как правило в жизни. Это - диагноз времени. 

И опять – не участником истории, а сторонним документалистом, автор отмечает: 
«...В отдалении гудит кран. Тянется, отрывая задние лапы с подушек, за грузом. Рядом «шаланда» - «КАМАЗ». Выхлопные газы вьются по ветру синею лентой и растворяются в предутреннем тумане. 
- Это гаражи, - соображаю я. - Но что не спится людям в такую рань? 
Я прохожу мимо и вдруг соображаю, что стал свидетелем присвоения чужого имущества – так называемой кражи. У меня на глазах разбирают крайний в ряду гараж. Среди бурьяна валяются лоскуты оборванной кровли. Плиты перекрытия покоятся в кузове автомобиля. Трое мужчин в спешке раскидывают стены строения и грузят в прицеп уцелевшие шлакоблоки. Увидев чужого человека, они прекращают работу и подходят ко мне. 
- Ты ничего не видел, - говорит мне самый здоровый из них, - Повтори. 
- Я ничего не видел. 
- Вот так. 
Мой собеседник удовлетворён услышанным. 
- Воровство всё равно не остановить. Воруют все. Согласен? 
- Как скажешь. 
- То-то и оно» 

Воруют все. 
И каждый находит оправдание. 

«...- Семью кормить надо, мужик! 
Он оправдывается передо мной. 
- Я пошёл? 
- Иди. И помалкивай» 

… 
Вот они, опять и опять - вечные российские «глупые вопросы». 
Можно оправдывать воровство? Кто прав, кто виноват? 

Каждый крутится, как умеет. .. 
Хорошенькая позиция?! 
Выживай, как сможешь! А не сможешь – кладбище рядом. Где лежит сын Матрены. И где ей, рядом с сыном, хочется лечь самой, чтобы закончились ее муки на земле. 

Людей, лишенных собственности и зарплаты, проверяет совесть. 

И если ты не вор по природе своей… тебя делают рабом. 


«...Я – подневольный человек. Я – раб. Передо мною тарелка борща и кость. Большая берцовая кость с мясом. Жирные пятна, переливаясь, кружатся в горячей похлёбке. Ложкою я вылавливаю картошку и капусту и ем, обжигаясь, горячее варево. Мой хозяин ко мне снисходителен. Вчера, между прочим, я без задней мысли сказал ему, что месяц назад главный сталеплавильщик Орско-Халиловского металлургического комбината целую смену высококвалифицированных рабочих – пятьдесят человек три дня эксплуатировал на своем приусадебном участке. Ломали старые постройки и обломками стен обсыпали набережную возле ручья. 
- А его жена накормила нас до отвала». 

Что это – в 21 веке? Вам ничего не напоминает? Работа за похлебку – что-то времен рабовладения, Римская империя? Феодальная Европа? Фигушки! Родина наша! 

... 
Что же в сухом, но таком горьком осадке? 
Нет веры в правосудие. Нет перспективы. И идет самосуд. Тошнотворный и страшный. Сосед обокрал соседа. И не в коррумпированную милицию идет пострадавший. А сам расправляется с обидчиком. Насилие - за кражу. 
Вот такое «Преступление и наказание». 
А вы говорите, Достоевский! 

(Виолетта Баша, 

http://www.proza.ru/2005/03/07-108) 



(Ссылка на повесть «Кладбищенский стрелок» , Александр Муленко: 

http://www.proza.ru/2005/03/07-88) 




КРЕСТНЫЙ СЛЕД 

Александру Муленко 

Ты идешь и не знаешь как - 
Добрести до конца пути, 
Повстречается вдруг река, 
У которой все в наледи, 

Этот лед на реке как сон, 
Сколько б ни было ему лет – 
За спиной чей-то злобный взгляд, 
И недобрый петляет след. 

В этом холоде есть одно, 
Что спасает в конце пути – 
Вдалеке чей-то светлый взгляд, 
От которого не уйти. 

Не река ведь была, а жизнь. 
Что-то радости Бог не дал? 
Ну а крест раз поднял - неси 
До конца, коли сам поднял! 

Не сегодня, не завтра, нет! – 
Что-то сдвинется, треснет лед. 
И по наледи за тобой 
Может быть, не один пройдет. 

Будет каждый второй - герой. 
И не вспомнят, за кем прошли, 
Каждый первый, а не второй 
Не поверит, что так могли! 

По эпохе нашей скользя, 
Словно спичкой светя во мрак, 
Скажут горько: «Так жить нельзя!», 
Не поверив, что можно так! 

Не поверив рассказам тех, 
Наших страшных, кровавых лет. 
Но припомнят – 
шел здесь Один. 
И оставил 
свой Крестный 
…. След. 


2005 


«Так и ждут эти люди всегда 
То хорошую власть, то погоду. 
И - всё больше и больше беда. 
И - всё меньше и меньше народу…» 

http://litzona.net/show_613.php 

Леонид Корнилов 




Вымираем! Вымираем! Вымираем! 
И уже не слышно крика. Русской стаи 
Даже вздоха, даже шороха крыла. 
Было время - птицей Феникс Русь слыла… 

Улетающие птицы русской клином, 
Белокрылым, тихим-тихим. журавлиным… 
Млечный Путь да с головою невинно сеченой- 
Русский Путь – с Крестом идти тропою в вечность… 

 

© Copyright: Виолетта Баша, 2012

Регистрационный номер №0103367

от 20 декабря 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0103367 выдан для произведения:

 



ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ 



Ударит Слово - пулею в висок. 
Потянут гарью дальние зарницы. 
Свинцовым ливнем пулеметных строк 
Рубеж столетий рвется на страницы. 

Взревет станок, бумагою давясь, 
В разрывах притяжения земного - 
Ударит - влёт - кириллицею - в вязь 
Пропитанною кровью русской Слово. 



КРАЙ БЕЗЫМЯННЫХ МОГИЛ 




У ТИХВИНА, ЧУДОВА, ВИШЕРЫ, МГИ 

Моему дяде, Василию Петровичу Аболмасову, 1923 г.р., 
без вести павшему на Волховском фронте в 1942 году 
ему было только 19 

«От Любани до Мги погибала пехота, 
Понимая, что помощь уже не придёт» 

Николай Рачков 

http://poet.master74.com/index.php?mattnum=1163 



Болота, болота, болота, болота. 
Проходит пехота. Редеет пехота. 

Над Чудовым, Тихвиным, над Малой Вишерой 
Вскипала заря окровавленной вишнею, 

Дымилась земля опалено – ознобная, 
Вгрызалась пехота в суглинки озлобленно, 

Врастая в траншеи в промерзлой земле. 

…Труднее всего умирать на заре. 

- Смотри, это – наши: зарницы над Вишерой… 
Сынок, потерпи, нас не бросят… ты… слышишь… 

…Но утро пришло. И ушёл в небо взвод, 
Ушёл, не узнав, что никто не придёт… 

… В Орлянке под Курском вдруг вскрикнула мать. 

…Он так не хотел молодым умирать 
В начале войны, не дожив до Победы… 
Простой паренёк девятнадцати лет. 

В болота, в промёрзлые, злые болота 
Врастала пехота, вгрызалась пехота, 

И насмерть стояли, редея, полки 
У Тихвина, Чудова, Вишеры, Мги. 

Да сколько еще нам отдать было надо 
Вас, без вести павших, прорвавших блокаду, 
Вас, не захороненных, и не отпетых? 

…Запомни, мой друг, как далась нам Победа… 
… 
Которую ночь сигареты курю, 
Которую ночь я с тобой говорю… 

…Пусть небом тебе станет наша земля, 
Мой дядя, что был так похож на меня. 


Здесь можно скачать видеофайл «От Любани до Мги» 
(Александр Харчиков) 
http://harchikov.pp.ru/ 


В нашей многовековой истории не найдется и ста лет без войн - локальных и мировых, справедливых и не совсем, гражданских и войн со своим народом. Мы живем на костях. Ни в одной стране мира нет такого количества безымянных могил. 
По официальным данным последняя мировая война уходящего столетья унесла не менее 20 миллионов наших соотечественников. Теперь говорят о 40 (?) миллионах. 
… Ни в одной стране мира государство не присылает бумагу, в которой оно, это самое государство сообщает, что ваш близкий, родной человек, ушедший защищать это государство, «пропал без вести». И веришь, веришь что он жив, что вернется. Но проходят годы, а он не возвращается. Недоверчиво косятся соседи. Помните, какие времена были? «Предателей» искали! Говорят, живет где-нибудь на Западе. А «перебежчик» полвека гниет в торфяниках под Питером…Сколько их? Не меньше, чем официально погибших! Не меньше 20 миллионов. Каждый год поисковые группы поднимают 14-15 тысяч человек. И хватит еще на столетие… 
…Этим ребятам сейчас под тридцать. Им было девятнадцать, когда их послали в Афганистан. Многие вернулись калеками, многие - оставив здоровье. Оставив там 14, 5 тысяч ребят навечно. Им было девятнадцать, когда их послали на чужую землю. Как и тем, чьими костями полвека в девять ярусов выложены болота и леса России. Пройдя горькими дорогами Афгана, они вернулись, чтобы найти свое место в этой жизни и решили - «Надо жить!», так и назвали свой поисковый отряд. Профессия солдат - убивать, делать трупы. Обязанность государства - хоронить воинов. Только в России солдаты хоронят солдат. Через поколение. Внуки - дедов… 

(КРАЙ БЕЗЫМЯННЫХ МОГИЛ 
© Виолетта Баша, "Литературная газета", 2000) 
Полная версия: 


http://litzona.net/show_15477.php 


В мае 2009 мне удалось узнать в архивах, что мой дядя не пропал без вести, а погиб на Волховском фронте. 




ЛЕБЕДА-ПОЛЫНЬ 


Грузовик проедет - и не видно солнца. 
Марево укроет полдень в тополях. 
И пылит дорога вдаль до горизонта. 
И цветет гречихой курская земля. 

В песенной сторонке синеглазых много. 
Расплескалась в душах поднебесья синь. 
Лето. Полдень. Детство. Дальняя дорога. 
Колдовские травы. Лебеда-полынь. 

В Солнцевском районе вправду много солнца. 
За селом Орлянка нежная заря. 
Вспыхнет ненадолго низкое оконце. 
Ночью за рекою огоньки горят. 

Есть одна деревня. Есть село такое... 
Может, и сегодня помнят там меня? 
Только справлюсь с жизнью, разберусь с судьбою - 
Все хочу вернуться. Много лет подряд. 

Завари мне, мама, колдовские травы. 
Там, где у дороги дом родной стоял, 
Лебедой-полынью, горькою отравой, 
Поросла бурьяном рана пустыря. 

Нищая церквушка. Старая ограда. 
Заросли сирени пеною кипят. 
Позабыты - брошены две могилки рядом. 
Где-то в поднебесье высоко летят. 

Схоронили бабушку. Старика забрали. 
Все хотел вернуться, да не довелось. 
Горевал он молча, тихий и печальный. 
…А вернуться только мертвому пришлось. 

Ивами расплачется сторона заветная. 
Всполыхнет зарницами да прольется в синь. 
Две могилки. Родина. Песенка не спетая. 
…Вот она какая, лебеда-полынь. 

1996 




ДЕРЕВЕНЬКА 

«Поставьте памятник деревне...» 
(Николай Мельников) 

Деревенька 

В той стороне не соскучишься. Весело. 
Весело так, что душу свело. 
Боль моя, родина, милая, песенная. 
Тропка лесная. Родное село. 
Печка. Лампада. Да угол с иконами. 
Теплое вымя. Коровья душа... 
Детство далекое. Удивленное. 
В старенькой мазанке нет ни гроша... 
Бабушки милые. Русские женщины. 
Труд от зари до зари на износ. 
Тихое рабство. Лицо удивленное. 
Отдых с неделю да на погост. 
Вот и осталась мне лента атласная, 
Сломанный гребень да пара икон. 
Двух сыновей с войны похоронки. 
Долг не оплачен. Во веки веков. 
Это село опустело, заброшено. 
Сгинул несчастный колхоз на крови. 
Избы осели, пургой запорошены. 
Выйди в поля да всех позови. 
Печка, лампада да угол с иконами. 
Весь белый свет - от крыльца до крыльца. 
В старенькой рамке лицо удивленное. 
Плачет Христос у такого лица. 
В той стороне не соскучишься. Весело. 
Тропка лесная. Родное село. 
Боль моя, Русь моя, милая, песенная! 
Броситься б в ноги... да душу свело... 

1994 

*** 


Говорить о заброшенных деревнях - аморально, их надо видеть. Когда-то там жили люди. Из печных труб шел дым. Две вековые старухи, которые за всю жизнь дальше своего села не бывали. Как они выживают, брошенные государством? Без денег, в восемьдесят лет согнутые, с радикулитом, ковыряются в грядках. Без медицинской помощи, кстати. Она у нас и в городах не бесплатная, эта пресловутая наша медицина, а нищая! А в селе - первобытный строй. В этой деревне электричество - «лампочку Ильича»!- провели только в 1961 году, до этого жили при лучинах и лампадах. В том самом 1961 году, когда «сверхдержава» ликовала, встречая Гагарина... 
Они пережили кровавую коллективизацию (многие помнят по рассказам отцов), крепостное сталинское право на бесплатный тяжкий труд (их лишали паспортов и выдавали трудодни), и вновь - развал. В том селе, о котором пишу, в каждой семье один-два мужчины погибли на Великой Отечественной. Моя бабушка провожала сыновей, которые уходили с другими ребятами на войну всем селом. Все и полегли под Ленинградом. Сейчас во все горячие точки посылают в основном деревенских мальчишек. Потом привозят груз-200 в цинковых гробах. Городские чаще «откупаются». Сейчас там - повальная безработица. Недавно встретилась с моей нянюшкой, которую не видела десятки лет, она спросила, сколько получает журналист. Я ответила. Глупая, не хватило такта промолчать. Она даже не вскрикнула, а как-то тихо так ойкнула и замолчала. Это в тридцать раз больше, чем ее единственная нашедшая в селе работу родственница. А ведь у нас и журналисты не избалованы. Если один человек на всю семью нашел работу за десять-двадцать долларов в месяц - счастье. Они голодают. А мы рекламируем по телевизору недвижимость в Испании в миллион долларов. Гитлеру и не снилось. 





Макарьевский монастырь 


Макарьевский монастырь. До революции он был действующий . После революции из него сделали психбольницу. Со всех окраин из всех монастырей и церквей согнали священослужителей и устроили «дурку». В 1942 году немцы всех там расстреляли и сделали в монастыре казарму. В конце 1943 года прилетели самолеты и монастырь разбомбили. Остался один фундамент. И могила настоятеля. За которой до сих пор кто-то ухаживает. Кто?! Когда пешком-то 15 километров болотами от ближайшего населенного пункта, в котором два деда и две бабки живут. 
Начинали копать от станции Погостье Ленинградской области. (Погостье - это Кировский район, а Макарьевский монастырь - уже Тосненский район). Ребята восстановили могилу святого Макария, обложили ее камнями. Территория большая - 500 квадратных метров. А какого века могилка та - то никому неизвестно. Обращались в Святоданилов монастырь, но узнать ничего не удалось. Оказывается, у нас Макарьевских монастырей много на Руси. Чуть дальше там часовня. Ребята мост построили через ручеек. «Пусть память будет», - считают они. Места святые, такие, что острые на язык нецензурный мужики в момент притихли. И уходить не хотелось. Есть еще такие места на Руси. Абсолютно безлюдные. Где только Бог близок. …И кости в девять слоев. Русские кости. 



Умирающие села 

Как жизнь там? - спрашиваю. 
«Молодежи уже нет. - отвечает Дима. - Та, что осталась, спивается и это видно. Никто не работает. Негде! Живут воровством. У кого воровать, если все голь перекатная? Так воруют-то кто мешок зерна, кто что. Есть элеватор…» 
-Тоска? 
-Ужасная! В этот район ездим 6 лет. А работы там еще лет на 20 как минимум. Но без техники там уже делать нечего. Те места, куда можно проехать просто без машины, уже все выбраны. Физически просто не донести. В мешок влезает 2-3 человека. А мешки надо через болота тащить. Ребята нашли около 2 тысячи человек. В этих местах пересекались Ленинградский и Волховский фронт. Основные бои были 42-43 года. 
Где-то в этих местах остались лежать мальчики из-под Курска, всем было по девятнадцать, призывалсь вместе, вместе и сражались, все из одного села. Название у него - Орлянка как птица скорбная. Среди них мой дядя, которого мне не увидеть никогда… 

(КРАЙ БЕЗЫМЯННЫХ МОГИЛ 
© Виолетта Баша, "Литературная газета", 2000) 
Полная версия: 


http://litzona.net/show_15477.php 


ГОД 93-Й 

Осень. Конец столетья. 
Меж площадей знакомых. 
Год девяностой третий - 
Дата эпохи слома. 

Ветер кроваво-красный 
В год - От - Реченья - Третий - 
Листья летят над царством, 
Красной крупой столетья. 

Непредсказуем ливень. 
Век ли его окрасил? 
Тот, что всегда был синим - 
Нынче - кроваво-красный. 

Или не так. Все просто, 
Ливень как ливень – синий. 
Листья кровавят осень - 
Кровь течет по России. 

Стекает с телеэкранов, 
Стреляют по окнам танки - 
Не поднимайтесь с диванов - 
В дома к нам явились янки. 

Художник рисует натуру - 
Юная до неприличья, 
То ли хмельная дура, 
То ли власти обличье – 

С названием Дермо Кратья, 
Потягивается, зевает. 
И криминальная братия – 
Из танков - в Россию - стреляет. 

Ветер гонит глумливо 
Плакат по асфальту: Ельцин, 
Мокнет, косится криво 
Липнет к забору тельцем, 

Боров - листвой припорошен, 
Свиная ряска – хлеб суки, 
И партбилет заброшен, 
И окровавлены руки. 

И уходили в небо 
Не сдавшиеся батальоны. 
Год Девяносто- Не- Быль - 
Врезан в сердца патроном. 


03.10.08 


РЕКВИЕМ ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ 

ПОД ГИМН РАЗРУШЕННОЙ СТРАНЫ 

2000 

Век фантастических свершений. 
Век не свершившихся прогнозов. 
Неистовый, преступный гений 
В костер бросает туберозы, 

На человеческие кости 
В огне горящие, взирает. 
Расколотый в нейтрино космос 
На звездах «Prodigy» играет. 

В разрывах бомб, сердец и судеб 
На фоне атомной грибницы, 
Он точно знает все, что будет, 
Прикрыв безумье плащаницей. 

Под криминальные разборки 
Колокола звонят к обедне. 
Часы твердят над книжной полкой 
Свой реквием тысячелетью. 

В осенних сумерках зияют 
Провалы взорванных подъездов. 
Эфир на доллары меняют 
Ростовщики телесиесты. 

Под героиновое хобби 
Любовь низвергнута до страсти. 
Народ в похмелье от утопий 
К шаманам тянется за счастьем. 

И сумасшедшим навевая 
Успокоительные сны, 
Приходит эра Водолея 
Под гимн разрушенной страны. 


ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ 


ЭССЕ О ПОВЕСТИ АЛЕКСАНДРА МУЛЕНКО «РУССКИЕ ПЛАЧИ» ( «Кладбищенский стрелок») 
(Виолетта Баша) 


Рецензия на рассказ Александра Муленко "Русские плачи"("Кладбищенский стрелок") 

Вот уже второе десятилетие идут в России реформы. Задумывали как лучше, получилось по Черномырдину…. 
Сейчас много говорят, что России нужен позитив. Кто бы спорил. Но чтобы он появился в искусстве – он должен возникнуть в жизни. 
Нам, более или менее благополучным, наверное стоит почитать документальную прозу Александра Муленко и подумать, какой ценой оплачиваются «эксперименты» в нашей стране. Подумать о тех, кто не так преуспел в жизни. 

Новый рассказ Александра Муленко (Вуклана Камагатага) называется «Русские плачи». Точнее не скажешь. 
(Позднее автор сменил название рассказа на "Кладбищенский стрелок", видимо, чтобы не возникало прямой ассоциации с Галичем). 

Лет 50 назад Россия создавала тяжелую индустрию. И, слава богу, что создала ее. Но опять же – какой ценой? Предприятия банкротят те, кому это выгодно. А что будет с людьми? Глупый вопрос? Вот эти «глупые вопросы» и задает автор. 

«(5 марта 2005 года Орско-Халиловскому металлургическому комбинату 50 лет) 
Всем не вернувшимся домой с работы посвящается… 

« Передо мною ровная, укатанная техникой вершина отвала. Искусственная гора. Ей шестьдесят лет, возраст почтенный, пенсионный возраст. Горы долго живут. В отличие от людей их поднявших. А люди – их ровесники на кладбище у подножья отвала…» 

«… Сын у неё сгорел восемь лет назад, накрытый выплеском стали в мартеновском цеху металлургического комбината…. 
... 
- Андрюшенька. Сыночек мой. Живого провожала, тёплого. Металла кусок мне вернули в гробу. Холодно тебе в земле сырой. Ох, скорей бы меня зарыли рядом, нету сил на свете мыкаться…» 

… И что матери теперь за дело, сколько тонн металла получит страна? Или сколько сотен тысяч долларов – новые хозяева предприятия? 
Вы говорите, писать надо позитив? А вот мать уже в него не верит, и не поверит. Устала верить. Россия конечно великая страна. Но объясните это старой женщине, которой уже ничего не надо, кроме двух метров сырой земли … рядом с сыном. 

«...Изба у Матрёны покосилась, править её было некому. Сын погиб на работе и следом от тяжёлой болезни умер её муж. Горе ускорило смерть старика. Оставались ещё сноха и внук, но они жили в городе и редко навещали старуху. Сама она носила воду, сама копала огород, полола, окучивала картошку и собирала колорадских жуков. Выживала. И ходила на кладбище каждый день - поправляла могилки усопших, обновляла цветы, разговаривала». 

Еще один «глупый вопрос», как глуп был наверное Некрасов, спрашивая: «Кому на Руси жить хорошо?» 

«Но всё же жил середняком и сетовал, что вот уже второй сезон не может достроить мансарду на даче. Вздыхал, но больше от зависти, чем по существу, глядя на гору, где стремительно поднимались дома городских милиционеров: 
- Эх, мусора, мусора, мать вашу, кровопийцы народные». 

Ностальгия по советским временам сейчас воспринимается как моветон. Но не по советским временам эта ностальгия звучит у автора. Нет. По душам, испортившимся в одночасье. Как только дали команду: «Хапай, кто сильнее!»: 

«...Было время, а я его помню, когда люди не боялись оставить машину ночевать на улице, когда двери квартир не закрывались на замок и соседи доверяли друг другу. «Ключ под ковриком», - писал я на двери и мчался играть на улицу. Но счастливые эти дни уже в далёком прошлом и разумный хозяин сегодня живёт за бронированными дверьми и ставнями». 

История нашей приватизации стала притчей во языцах. И мы рассуждаем об экономических моделях. А кто-то делает политический имидж на сочувствии к брошенному государством ( а кому оно на хрен то нужно?!) населению. 
Автор - не политик, ему не нужен ни имидж «борца за права народа», ни какой другой имидж. Он кажется почти отстраненным, почти спокойным, и это спокойствие красноречиво. Он – наблюдатель. 


«...Я случайный прохожий. Я поднимаюсь на отвал, потому что самая короткая дорога в посёлок, как мне кажется, лежит здесь. Я опаздываю на работу. Я спешу. Из-под моей ноги выворачивается камень и катится вниз, увлекая за собою другие осколки горной породы. Я – случайный персонаж. К истории, рассказываемой мною, я не имею никакого отношения. Я не положительный и не отрицательный герой. В этом времени я просто случайный человек, не стяжавший успеха в жизни». 
Он просто сдержанно констатирует, так, как пишут в дневник капитаны последние записи на тонущем корабле: 
«Мои карманы пусты, я давно уже не держал в руках денег. Ни российских, ни буржуйских – никаких. Вместо денежного довольствия нам на работе выдают «Гуркалы» - бумажные книжки, отпечатанные в новотроицкой типографии. Я могу отовариться в столовой или в ведомственном магазине, где всё очень дорого. 
Чтобы выкупить у работников акции открытого акционерного общества «НОСТА», зарплату задерживают уже пятый месяц. И несут люди осколки вчерашней приватизации в кассу и обменивают на деньги собственность, не понимая, что с этого момента они полностью порабощены хозяином. 
- Как выжить? Что есть? 
- Воруют все. Ты погляди, как преобразился посёлок. На месте вчерашних лачуг фешенебельные дома «высшего руководства». 

Воруют все. Разве что кроме горстки честных людей. Не слишком преуспевших как правило в жизни. Это - диагноз времени. 

И опять – не участником истории, а сторонним документалистом, автор отмечает: 
«...В отдалении гудит кран. Тянется, отрывая задние лапы с подушек, за грузом. Рядом «шаланда» - «КАМАЗ». Выхлопные газы вьются по ветру синею лентой и растворяются в предутреннем тумане. 
- Это гаражи, - соображаю я. - Но что не спится людям в такую рань? 
Я прохожу мимо и вдруг соображаю, что стал свидетелем присвоения чужого имущества – так называемой кражи. У меня на глазах разбирают крайний в ряду гараж. Среди бурьяна валяются лоскуты оборванной кровли. Плиты перекрытия покоятся в кузове автомобиля. Трое мужчин в спешке раскидывают стены строения и грузят в прицеп уцелевшие шлакоблоки. Увидев чужого человека, они прекращают работу и подходят ко мне. 
- Ты ничего не видел, - говорит мне самый здоровый из них, - Повтори. 
- Я ничего не видел. 
- Вот так. 
Мой собеседник удовлетворён услышанным. 
- Воровство всё равно не остановить. Воруют все. Согласен? 
- Как скажешь. 
- То-то и оно» 

Воруют все. 
И каждый находит оправдание. 

«...- Семью кормить надо, мужик! 
Он оправдывается передо мной. 
- Я пошёл? 
- Иди. И помалкивай» 

… 
Вот они, опять и опять - вечные российские «глупые вопросы». 
Можно оправдывать воровство? Кто прав, кто виноват? 

Каждый крутится, как умеет. .. 
Хорошенькая позиция?! 
Выживай, как сможешь! А не сможешь – кладбище рядом. Где лежит сын Матрены. И где ей, рядом с сыном, хочется лечь самой, чтобы закончились ее муки на земле. 

Людей, лишенных собственности и зарплаты, проверяет совесть. 

И если ты не вор по природе своей… тебя делают рабом. 


«...Я – подневольный человек. Я – раб. Передо мною тарелка борща и кость. Большая берцовая кость с мясом. Жирные пятна, переливаясь, кружатся в горячей похлёбке. Ложкою я вылавливаю картошку и капусту и ем, обжигаясь, горячее варево. Мой хозяин ко мне снисходителен. Вчера, между прочим, я без задней мысли сказал ему, что месяц назад главный сталеплавильщик Орско-Халиловского металлургического комбината целую смену высококвалифицированных рабочих – пятьдесят человек три дня эксплуатировал на своем приусадебном участке. Ломали старые постройки и обломками стен обсыпали набережную возле ручья. 
- А его жена накормила нас до отвала». 

Что это – в 21 веке? Вам ничего не напоминает? Работа за похлебку – что-то времен рабовладения, Римская империя? Феодальная Европа? Фигушки! Родина наша! 

... 
Что же в сухом, но таком горьком осадке? 
Нет веры в правосудие. Нет перспективы. И идет самосуд. Тошнотворный и страшный. Сосед обокрал соседа. И не в коррумпированную милицию идет пострадавший. А сам расправляется с обидчиком. Насилие - за кражу. 
Вот такое «Преступление и наказание». 
А вы говорите, Достоевский! 

(Виолетта Баша, 

http://www.proza.ru/2005/03/07-108) 



(Ссылка на повесть «Кладбищенский стрелок» , Александр Муленко: 

http://www.proza.ru/2005/03/07-88) 




КРЕСТНЫЙ СЛЕД 

Александру Муленко 

Ты идешь и не знаешь как - 
Добрести до конца пути, 
Повстречается вдруг река, 
У которой все в наледи, 

Этот лед на реке как сон, 
Сколько б ни было ему лет – 
За спиной чей-то злобный взгляд, 
И недобрый петляет след. 

В этом холоде есть одно, 
Что спасает в конце пути – 
Вдалеке чей-то светлый взгляд, 
От которого не уйти. 

Не река ведь была, а жизнь. 
Что-то радости Бог не дал? 
Ну а крест раз поднял - неси 
До конца, коли сам поднял! 

Не сегодня, не завтра, нет! – 
Что-то сдвинется, треснет лед. 
И по наледи за тобой 
Может быть, не один пройдет. 

Будет каждый второй - герой. 
И не вспомнят, за кем прошли, 
Каждый первый, а не второй 
Не поверит, что так могли! 

По эпохе нашей скользя, 
Словно спичкой светя во мрак, 
Скажут горько: «Так жить нельзя!», 
Не поверив, что можно так! 

Не поверив рассказам тех, 
Наших страшных, кровавых лет. 
Но припомнят – 
шел здесь Один. 
И оставил 
свой Крестный 
…. След. 


2005 


«Так и ждут эти люди всегда 
То хорошую власть, то погоду. 
И - всё больше и больше беда. 
И - всё меньше и меньше народу…» 

http://litzona.net/show_613.php 

Леонид Корнилов 




Вымираем! Вымираем! Вымираем! 
И уже не слышно крика. Русской стаи 
Даже вздоха, даже шороха крыла. 
Было время - птицей Феникс Русь слыла… 

Улетающие птицы русской клином, 
Белокрылым, тихим-тихим. журавлиным… 
Млечный Путь да с головою невинно сеченой- 
Русский Путь – с Крестом идти тропою в вечность… 

 
Рейтинг: 0 423 просмотра
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!