ГлавнаяМаяковскийБлог → Один, или вдвоем в Париже

 

Один, или вдвоем в Париже

Опубликовано: 1590 дней назад (27 июля 2012)
Редактировалось: 3 раза — последний 25 августа 2012
Настроение: Эллегическое
Играет: Дога
+1
Голосов: 1
Один, или вдвоем в Париже

Владимир АБАРИНОВ
Специально для «Совершенно секретно»



Маяковский был мужчиной неотразимого сексуального обаяния. По крайней мере, в глазах Татьяны Яковлевой, с которой он познакомился в Париже. Там она поначалу работала в фотоагентстве, позируя для модных журналов


Тревожной зимой 1928-1929 года в салонах московского демибомонда, который сейчас называется «светской тусовкой» и существует ровно с той же целью, что и тогда, – дабы кумиры публики не отбились от рук, – говорили в основном о двух предметах. Об иномарке, которую Владимир Маяковский привез из Парижа, и о том, что оттуда же он скоро привезет невесту-«белоэмигрантку». По тем скудным временам иностранная малолитражка, которой обзавелся Маяковский, была то же самое, что белокаменный дворец на Лазурном берегу сегодня – знак несомненного благополучия и благоволения властей.

Обеим обновкам, машине и даме сердца, поэт посвятил стихи.

Довольно я шлепал,
дохл
да тих,
на разных
кобылах-выдрах.

Теперь
забензинено
шесть лошадих
в моих
четырех цилиндрах.

Технически точная спецификация: именно четыре цилиндра, именно шесть лошадиных сил было у модели 1925 года Renault NN – «серого реношки». Машину велела ему купить Лиля Юрьевна Брик, которой посвящена практически вся любовная лирика Маяковского. «Очень хочется автомобильчик, – писала она ему перед поездкой. – Привези, пожалуйста! Мы много думали о том – какой. И решили – лучше всех Фордик».

Возвращаясь в Москву, Маяковский загодя написал «Ответ на будущие сплетни»:

Не избежать мне
сплетни дрянной.
Ну что ж,
простите, пожалуйста,
что я
из Парижа
привез «рено»,
а не духи
и не галстук.

Вот про духи и галстуки покривил душой Владимир Владимирович. «Я постепенно одеваюсь... – писал он из Парижа своей московской музе, – и даже натер мозоли от примерок... Духи послал; если дойдет в целости, буду таковые высылать постепенно». А вот ему от нее: «Рейтузы розовые 3 пары, рейтузы черные 3 пары, чулки дорогие, иначе быстро порвутся... Духи Rue de la Paix, пудра Hоubigant и вообще много разных... Бусы, если еще в моде, зеленые. Платье пестрое, красивое, из крепжоржета, и еще одно, можно с большим вырезом для встречи Нового года...» «Спасибо за духи и карандашики. Если будешь слать еще, то Parfum Inconnu Houbigant’a. Целую всю твою щенячью морду. Лиля».

Он и умер в парижской рубахе. И в гробу лежал в рыжих парижских кованых железом башмаках, воспетых Мариной Цветаевой:

В сапогах – двустопная жилплощадь,
Чтоб не вмешивался жилотдел –
В сапогах, в которых, понаморщась,
Гору нес – и брал – и клял – и пел...

(По наивности Марина Ивановна, писавшая этот реквием в Савойе и составившая представление о картине похорон по газетным отчетам, решила, что обувь на покойнике отечественного производства: «На донбассовских, небось, гвоздях...»)

Еще точнее, чем описание машины, было описание парижской пассии. Никогда не укрывавшийся за псевдонимами, Маяковский и ее назвал настоящим именем – Татьяна Яковлева. На бумаге адресованное ей стихотворное письмо опубликовано было лишь в 1956 году, да и то в Америке, в недоступном советским читателям журнале. Однако Маяковский читал его в компаниях, и весть о заграничном романе поэта будоражила тусовку не меньше заграничного автомобиля, в устах завистливой молвы превратившегося в «роллс-ройс».

Лиля Брик сделала все, чтобы вытравить память о Татьяне Яковлевой, в чем встречала полное понимание советского агитпропа: у певца Октябрьской революции не должно было быть возлюбленной в буржуазном Париже. Между тем в ее судьбе столь ярко и причудливо отразилась немыслимая эпоха, в которую ей довелось родиться, что, право же, она заслуживала бы отдельного рассказа, даже если бы в ее жизни и не было краткого романа с поэтом.
Потомок Чингисхана


Она всерьез считала себя потомком Чингисхана и числила среди своих предков Кублай-хана, Тимура и Бабура. Спорить с этим невозможно. Чингисхан так Чингисхан. Генеалогия – наука, с легкостью доказывающая, что все люди братья. Гораздо с большей достоверностью можно назвать деда Татьяны по материнской линии – танцовщика, а одно время и директора балетной труппы Мариинского императорского театра Николая Сергеевича Аистова. Особо пышных лавров как солист он не снискал, но пользовался спросом как артист миманса, то есть тот, кто сам не танцует, но создает антураж; его коньком была роль герцога в «Жизели»: у Николая Сергеевича была осанистая повадка и умение производить плавные повелительные жесты. Его дочь Любовь Николаевна была барышней элегантной и кокетливой. В 1904 году она вышла замуж за Алексея Евгеньевича Яковлева – архитектора, чьей специальностью были театральные здания. В 1913-м, когда Татьяне было семь лет от роду, проект ее отца выиграл конкурс на сооружение театра в Пензе. Туда со скарбом, прислугой и гувернанткой-немкой и перебралось семейство.

Алексей Евгеньевич был личностью неординарной, энтузиастом научно-технического прогресса, автомобилистом и авиатором. В 1914 году он купил аэроплан, назвал его Mademoiselle и стал рассекать на невиданном аппарате небесные просторы в пензенских окрестностях, чем навлек на себя неудовольствие местных крестьян, жаловавшихся начальству, что отчаянный летчик пугает коров на пастбищах, отчего у них скисает молоко. Однако брак вскоре распался. Любовь Николаевна с двумя дочерьми на руках вышла замуж за процветающего фармацевта Василия Кирилловича Бартмера, который после революции разорился до нитки, а в 1921 году умер от туберкулеза. Любовь Николаевна перебивалась из куля в рогожу – она открыла школу танцев. Квартиру уплотнили, оставив бывшей владелице одну комнату. Фамильной мебелью, как повсюду тогда в России, топили, чтобы не околеть зимой, печку, а что уцелело, продавалось вместе с постельным бельем и столовым серебром на толкучем рынке. В 14 лет у Тани обнаружился неожиданный талант: она сотнями строк запоминала стихи и стала зарабатывать свою толику пропитания, стоя на перекрестке оживленных улиц и декламируя на потеху прохожим Пушкина, Блока, Лермонтова и Маяковского.

В 1922 году мать в третий раз вышла замуж, а у Тани открылся туберкулез – не исключено, что она заразилась от покойного отчима. Доктора советовали, если есть хоть малейшая возможность, ехать в Европу. Хотя в Париже к тому времени осели близкие родственники по отцовской линии – бабушка, дядя и тетка, – выезд из Советского Союза был делом в высшей степени сложным. Но у родственников были связи; бумаги для Татьяны оформлял могучий и влиятельный промышленник Андре Ситроен. В 1925 году 19-летняя Таня приехала в Париж – из вагона на перрон сошла «прелестная немытая дикарка», как выразился один из встречавших.

Что значило для юной пензенской провинциалки, измученной ежедневной борьбой за кусок хлеба, оказаться в одном из величайших городов мира в комфорте и неге? Об этом лучше всего говорит ее письмо матери. Таня пишет, что поселили ее у бабушки в квартире на Монмартре, что в квартире есть ванная комната, а в ней из крана течет горячая вода, а на кухне стоит чудесная газовая плита, а еще там есть телефон и окна от пола до потолка, в которые видно Эйфелеву башню, а бабушка приносит внучке какао в постель и не разрешает подыматься раньше 11 часов. Это был просто рай, сказочный подарок судьбы.

Парижская родня Тани существовала отнюдь не на обочине общества. Ее дядя Александр (Саша) Яковлев был блистательным художником, путешественником и неутомимым донжуаном, обеспечившим себе финансовую независимость и прочный социальный статус. Он помог перебраться во Францию своим матери и сестре из Константинополя, куда обе эвакуировались вместе с остатками Белой армии (муж сестры, офицер, был убит матросами в Кронштадте). Сестра Александра, Сандра Яковлефф, тетка Татьяны, стала певицей, солисткой парижской Оперы, и как раз в 1925 году, за несколько месяцев до приезда племянницы, дебютировала в заглавной партии в «Аиде».

Неустанными заботами родственников туберкулез отступил. Было бы большим преувеличением сказать, что юная русская красавица покорила Париж с первого шага. Там и не таких видали. Пусть даже алмаз идеально чистой воды – он тем более нуждается в огранке и полировке. Дядя Саша взял опеку над «немытой дикаркой» – именно он так назвал Таню. Как профессор Хигинс Элизу Дулитл, он учил ее правильно говорить и держаться за столом, водил в музеи, дал понятие об истории европейской живописи и архитектуры, заставлял читать Стендаля и Бальзака, прививал вкус, а когда его посев дал первые всходы, пристроил в рекламное фотоагентство – Татьяна позировала в мехах, ювелирных украшениях и нижнем белье для журналов мод. В 21 год она закончила парижскую Ecole de Couture, примерно равнозначную московскому Строгановскому училищу, и нашла себе занятие по специальности, способное худо-бедно прокормить ее, – она стала шляпницей, дизайнером дамских шляп, фасоны которых часто рождались в ее воображении после созерцания полотен Кранаха и Вермеера. Постепенно она вошла в парижский артистический круг, стала водить компанию с Сергеем Прокофьевым, Жаном Кокто и Марком Шагалом. Вместе с тем в письмах матери она жалуется на невыносимую скуку парижского «света» и свое одиночество.

Именно в этот момент она и познакомилась с Маяковским.
Вол и Таник


У Михаила Зощенко есть рассказ «Западня», в котором выведен пролетарский поэт, отправившийся в Европу «для ознакомления с буржуазной культурой и для пополнения недостающего гардероба»: «Ну, конечно, говорит, – громадный кризис, безработица, противоречия на каждом шагу. Продуктов и промтоваров очень много, но купить не на что». Трудно не увидеть в рассказе пародию на заграничные впечатления Маяковского, который в стихах вскрывал противоречия «города контрастов».

В сущности, «Стихи о советском паспорте» следовало бы назвать «Стихи о советском загранпаспорте». Не только потому, что это следует из самой описанной ситуации, но и потому, что внутренних общегражданских паспортов в год написания стихотворения – 1929 – в Советском Союзе еще не было. Постановление ЦИК о введении паспортной системы было издано лишь в декабре 1932 года. Маяковский, несомненно, дорожил своим выездным статусом, это была привилегия очень немногих; вспомним, как рвался за границу Михаил Булгаков, но так и не получил разрешения. Как в свое время Пушкин. Сегодняшним молодым людям этого не понять. Они не помнят, что было время, когда из страны за границу выпускали лишь лояльных граждан, что для отца перестройки Михаила Горбачева «закон о выезде» был едва ли не последним бастионом в борьбе за полномочия верховной власти.

Впервые Маяковский поехал за границу в 1922 году, сразу же после благожелательного отзыва Ленина о стихотворении «Прозаседавшиеся». В Париж он влюбился с первого взгляда. Трудно судить о степени искренности стихов и фельетонов, обличающих буржуазную действительность и сатирически изображающих русскую эмиграцию. Художник Юрий Анненков, встречавшийся в Париже с Маяковским и саркастически прокомментировавший его парижский цикл, считал эти сочинения данью за возможность ездить за рубеж. И утверждал, что знаменитые строки «я хотел бы жить и умереть в Париже, если б не было такой земли – Москва» таят в себе двойной смысл: мол, поэт подразумевал, что Москва приказывает ему вернуться, чего он никогда не сделал бы по доброй воле.


Татьяна Яковлева

Осенью 1928 года (Маяковский приехал в Париж 15 октября из Берлина) его переводчиком и гидом, как и прежде, была младшая сестра Лили Брик Эльза Триоле (в парижском цикле нашлось место и для нее: «...со мной переводчица-дура щебечет бантиком-ротиком»). Если за публичным поведением Маяковского приглядывали сотрудники посольства, то Эльза по поручению сестры бдительно следила за его частной жизнью. Как раз в этот визит и у тех, и у других были основания для беспокойства: в Ницце отдыхала американка Элли Джонс со своей двухгодовалой дочерью, которую она зачала и родила от Маяковского во время его пребывания в США. Она привезла дочь специально, чтобы показать ее Маяковскому. Маяковский отправился в Ниццу один. Эльзой и Лилей овладела сильнейшая тревога. Еще не зная, что свидание прошло неудачно, они решили подстраховаться, отвлечь его от Элли Джонс романом с другой дамой. На роль этой приманки Эльза и выбрала Татьяну Яковлеву.

«Татьяна, – пишет Триоле в своих воспоминаниях, – была в полном цвету, ей было всего двадцать с лишним лет, высокая, длинноногая, с яркими желтыми волосами, довольно накрашенная... В ней была молодая удаль, бьющая через край жизнеутвержденность, разговаривала она, захлебываясь, плавала, играла в теннис, вела счет поклонникам...» И еще: «...годы, проведенные в эмиграции, слиняли на нее снобизмом, тягой к хорошему обществу, комфортабельному браку. Она пользовалась успехом, французы падки на рассказы эмигрантов о пережитом, для них каждая красивая русская женщина-эмигрантка в некотором роде Мария-Антуанетта...»

По словам Эльзы, она познакомила Татьяну с Маяковским «для смеха», а кроме того потому, что у нее бурно развивался собственный роман, с писателем Луи Арагоном, и ей было недосуг сопровождать московского гостя. Операция была разработана блестяще: узнав, что в день возвращения В.В. из Ниццы, 25 октября, Татьяна должна посетить известного парижского терапевта, Эльза записала Маяковского на прием к тому же доктору на тот же день и час. В приемной врача и произошла первая встреча. Маяковский, по словам Яковлевой, был сражен любовью наповал. Он отвез ее домой на такси, закутав ее колени своим пальто, и на лестничной клетке перед дверью бабушкиной квартиры будто бы на коленях объяснился в любви.

Татьяна была потрясена. В письме к матери она называет его «абсолютным джентльменом», а дочери впоследствии говорила, что Маяковский был мужчиной неотразимого сексуального обаяния. Впрочем, никакого интима между ними не было: Таня была воспитана в этом отношении строго и намеревалась остаться девицей до брака. Они встречались каждый день вплоть до 2 декабря – дня, когда истекал срок действия его визы. Она поразила его своим знанием русской поэзии, в том числе его собственных стихов. Днем она помогала ему делать закупки по списку Лили Юрьевны, а вечера они проводили в ресторанах, вскоре превратившись в «звездную пару» парижского общества.

«Роман их проходил у меня на глазах и испортил мне немало крови», – пишет Эльза. По ее версии, Татьяна заблуждалась относительно подлинного смысла происходящего: «Откуда ей было знать, что такое у него не в первый раз и не в последний раз? Откуда ей было знать, что он всегда ставил на карту все, вплоть до жизни? Откуда ей было знать, что она в жизни Маяковского только эпизодическое лицо?»

Молва о новой подруге Маяковского достигла Москвы. Лиля Юрьевна озаботилась проблемой всерьез. Ее сексуальные отношения с Маяковским прекратились несколько лет назад («Вот и любви пришел каюк», – написал он в 1924 году; она датирует разрыв 1925 годом). Однако Маяковский был главным добытчиком в «семье» из трех человек. В письме к Эльзе она требует представить ей самые точные и полные сведения об «этой женщине, по которой Володя сходит с ума... и которая, как говорят, падает в обморок при слове merde».

Особенно Лилю должно было потрясти известие о том, что Маяковский в Париже написал два стихотворения, посвященных Яковлевой. Такого еще не было. Лишь в поэме «Облако в штанах» фигурирует другая женщина – Мария (Мария Денисова), но после знакомства Маяковского с Лилей Брик в июле 1915 года – только она. Мало того: вернувшись в Москву, Маяковский считает возможным читать стихи, адресованные другой женщине, в компаниях. Стихи эти должны были убедить Лилю: парижская пассия – не «эпизодическое лицо».

В советской школе нас учили, что два этих стихотворения – шедевры русской любовной лирики. Может, и так. На любителя. Отлично сказано, например, вот это:

Иди сюда,
иди на перекресток
моих больших
и неуклюжих рук.

Но меня, советского десятиклассника, удручал в них «классовый подход»: ну почему, спрашивается, в поцелуе влюбленных «красный цвет моих республик тоже должен пламенеть»? И ведь повернулся у него язык попрекнуть любимую эмиграцией, будто не знал, что и она в своей Пензе натерпелась и голода, и холода:

Не тебе,
в снега
и в тиф
шедшей
этими ногами,
здесь
на ласки
выдать их
в ужины
с нефтяниками.

Нефтяники эти – конечно же, не работяги из Нижневартовска, а нефтяные магнаты, прожигающие жизнь в парижских вертепах. (Фактически он обвиняет возлюбленную в проституции. Сразу вспоминается другой его опус, «Парижанка», – о служительнице туалета в ресторане Grande-Chaumiere, где он не раз бывал с Татьяной; а именно – угрюмое резюме: «Очень трудно в Париже женщине, если женщина не продается, а служит».) Лилю же Юрьевну должны были в первую очередь насторожить вот эти строки:

Я все равно
тебя
когда-нибудь возьму –
одну
или вдвоем с Парижем.

«В глубине души, – пишет Эльза Триоле, – Татьяна знала, что Москва – это Лиля». Лиля ей была не по зубам. Поэтому переезд в Москву исключался. Значит, переехать должен был он. Записные комментаторы проявили чудеса изобретательности, доказывая, что поэт вовсе не это имел в виду. Но смысл вышеприведенных строк совершенно однозначен. Эта угроза была более чем реальна. Но именно ее реальность и помешала ей осуществиться.
Инцидент исперчен


Он уехал в мрачном настроении – предстояло объяснение с Лилей. Она осталась придавленная могучей силой его непостижимой личности. «Он такой колоссальный и физически и морально, что после него буквально пустыня... Здесь нет людей его масштаба...» – делится она с матерью, сама не понимая, как ее угораздило полюбить певца кастета и маузера. Он в своих письмах и телеграммах называет ее «Таник», а себя – «Вол». Работы у него и впрямь невпроворот: в театре Мейерхольда репетируется «Клоп», на который он возлагает огромные надежды. «Я совсем промок тоской... Работать и ждать тебя – это единственная моя радость».

Таня пишет взволнованной матери: успокойся, ни в какую Россию я не собираюсь, и вовсе он не возвращается в Париж, чтобы «забрать меня», а просто повидаться. «Не забывай, – добавляет она, – что твоей девочке уже 22 года и что очень немногие женщины были так любимы на протяжении всей своей жизни, как я в своей короткой. (Это то, что я унаследовала от тебя. У меня здесь репутация femme fatale.)». В другом письме матери она пишет, что совершенно не собирается замуж прямо сейчас, что она слишком дорожит своей свободой и независимостью. И наконец: «У меня сейчас масса драм. Если бы я даже захотела быть с Маяковским, то что стало бы с Илей, и кроме него есть еще двое. Заколдованный круг».

Разрубить заколдованный круг Маяковский приехал в феврале, едва дождавшись премьеры «Клопа», на два месяца раньше, чем обещал. И опять ничего не решилось. Все было в точности так же, как в прошлый раз. Не было только одного – последнего, решительного шага. Не решалась она. В апреле у него закончилась виза. Договорились, что он вернется в октябре, а она до этих пор обдумает, принимает ли она его предложение руки и сердца. Прощальный ужин с друзьями в Grande-Chaumiere и проводы всей компанией на Северный вокзал имел все признаки помолвки.

Он не вернулся. Всего вероятнее, мы уже никогда не узнаем, причастна ли Лиля Юрьевна к отказу Маяковскому в выездной визе. Возможности такие у нее были. Но и сами «органы» не слепые. Строчку про «вдвоем с Парижем» они поняли в единственно возможном смысле. 1929 год стал историческим рубежом – то был год «великого перелома», год единоличного воцарения Сталина, ликвидации НЭПа, начала сплошной коллективизации, уничтожения кулака как класса; он стал также переломным в личной судьбе поэта – Маяковский чувствовал, что впал в немилость, но не понимал почему. Не помогли и «Стихи о советском паспорте», написанные для «Огонька», но опубликованные лишь после смерти автора – парадокс их в том, что сочинил их Маяковский не по случаю получения загранпаспорта, а в тщетной надежде его получить. Он долго не верит в случившееся, ищет боковые ходы – бесполезно.

Решив, что клин клином вышибают, Брики используют то же оружие, каким когда-то стала Яковлева, – спустя две недели после возвращения Маяковского из Парижа знакомят его с красавицей актрисой Вероникой Полонской. Маяковский продолжает писать «любимому Танику», но постепенно страсть к Полонской берет верх. В августе в переписке начинаются сбои – оба жалуются, что не получают ответов на свои послания. Последнее письмо от отчаявшегося добыть визу Маяковского отправлено 5 октября. А в январе от Эльзы пришло известие, что Татьяна вышла замуж. «Точку пули в своем конце» Маяковский поставил 14 апреля.

Осталось непонятно, кому посвящены предсмертные строки:

Уже второй должно быть ты легла
В ночи Млечпуть серебряной Окою
Я не спешу и молниями телеграмм
Мне незачем тебя будить и беспокоить...

Каждая из трех возлюбленных – Брик, Яковлева, Полонская – считала адресатом себя...

Окончание следует



ДОЧЬ | Маяковский продолжается!!!!!!!!
Комментарии (6)
Александр Приймак # 27 июля 2012 в 11:56 0
Владимир Маяковский и Татьяна Яковлева
Vladimir Mayakovskiy and Yakovleva

Гражданство: Россия




ПАРИЖСКАЯ ЛЮБОВЬ ВЛАДИМИРА МАЯКОВСКОГО

Френсис дю Плесси Грей, известная американская писательница, дочь Татьяны Алексеевны Яковлевой, назвала свою мать \"одной из двух муз Маяковского\": из всех женщин, с которыми был близок поэт, только двум он отдал не только сердце, но и строки.



Автор: Револьд Банчуков

Сайт: Вестник


Лиле Брик, первой и главной музе поэта, посвящены три поэмы Маяковского ("Флейта-позвоночник", "Люблю", "Про это"), многие строфы в стихах разных лет, две главы в поэме "Хорошо!" с признанием поэта:

Если

чего написал,

если

чего

сказал -

тому виной

глаза-небеса,

любимой

моей

глаза.

Те, кто знаком с историей взаимоотношений Маяковского и Л.Брик, знают, что любовь эта не была безмятежным и радостным праздником: уродливый треугольник (Лиля и Осип Брики и Маяковский долгое время жили в одной квартире как одна семья), властный и капризный нрав любимой женщины, несовместимость характеров Лили и Владимира, полная свобода в интимных привязанностях - вряд ли такая любовь, напоминающая плохую кардиограмму, устраивала поэта, в душе которого жила неизбывная тоска по настоящей любви, по семье: "Любви я заждался, мне 30 лет..." Вспомните неожиданно-грустную концовку стихотворения Маяковского "Мелкая философия на глубоких местах":

Вот и жизнь пройдет,

как прошли Азорские

острова.

Да, годы брали свое:

...мне ж, красавица,

не двадцать, -

тридцать...

с хвостиком.

"В то время Маяковскому нужна была любовь" (Э.Триоле), и Р.Якобсон помнит слова поэта о том, что "только большая, хорошая любовь может спасти" его.

Последние два года жизни Маяковского, мир его личных переживаний и чувств связаны с именем Татьяны Яковлевой. За полтора с небольшим года до знакомства с Маяковским Т.Яковлева приехала из России в Париж по вызову дяди, художника А.Е.Яковлева. Двадцатидвухлетняя, красивая, высокая, длинноногая ("...вы и нам в Москве нужны, не хватает длинноногих" - читаем мы в "Письме Татьяне Яковлевой"), с выразительными глазами и яркими светящимися желтыми волосами, пловчиха и теннисистка, она, фатально неотразимая, обращала на себя внимание многих молодых и немолодых людей своего круга.

В "Письме товарищу Кострову из Парижа о сущности любви" ее имя, фамилия не названы:

Представьте:

входит

красавица в зал,

в меха

и бусы оправленная...

Известный лингвист и филолог, давний друг Маяковского Роман Якобсон свидетельствует: "...тогдашняя мода - меха и бусы - ей очень к лицу". Это не к редактору "Комсомольской правды" Тарасу Кострову, а к Татьяне Яковлевой, "русской красавице парижской чеканки" (В.Шкловский), обращается поэт:

к Москве

порвали нить.

Годы -

расстояние...

Разговор "о сущности любви" продолжается в "Письме Татьяне Яковлевой", но адресат любви и стихов уже конкретно обозначен.

Отметив, что не очень уж часты в русской поэзии подобного рода сюжетные сплетения, укажем на разную тональность этих стихотворений: "Письмо товарищу Кострову..." от начала до конца - органический сплав иронии и патетики, лишь в одной строфе:

Не поймать

меня

на дряни,

на прохожей

паре чувств.

Я ж

навек

любовью ранен -

еле-еле волочусь -

прорывается горечь и намек на личную трагедию; "Письмо Татьяне Яковлевой" все построено на трагедийных мотивах и нервных интонациях.

Трудно пройти мимо резкого тематического и интонационного контраста в первых двух строфах этого удивительного стихотворения:

В поцелуе рук ли,

губ ли,

в дрожи тела

близких мне

красный

цвет

моих республик

тоже

должен

пламенеть.

Я не люблю

парижскую любовь:

любую самочку

шелками разукрасьте,

потягиваясь, задремлю,

сказав -

тубо -

собакам

озверевшей страсти.

Да и стихотворные размеры (в первой строфе - хорей, во второй - ямб) явно противостоят друг другу, а предпоследняя строфа:

Ты не думай,

щурясь просто

из-под выпрямленных дуг.

Иди сюда,

иди на перекресток

моих больших

и неуклюжих рук, -

словно не выдержав смыслового напряжения и волнения автора, разламывается надвое. Попробуйте зрительно представить вторую часть этой строфы. Перекресток рук? Чьих рук? Видимо, в объятии должны скреститься руки поэта и руки его любимой.

Точно известен день знакомства - 25 октября 1928 года. Вспоминает Эльза Триоле - известная французская писательница, родная сестра Лили Брик: "Я познакомилась с Татьяной перед самым приездом Маяковского в Париж и сказала ей: "Да вы под рост Маяковскому". Так, из-за этого "под рост"1, для смеха, я и познакомила Володю с Татьяной. Маяковский же с первого взгляда в нее жестоко влюбился".

Виктор Шкловский в своей работе "О Маяковском" пишет: "Рассказывали мне, что они были так похожи друг на друга, так подходили друг к другу, что люди в кафе благодарно улыбались при виде их". Художник В.И.Шухаев и его жена В.Ф.Шухаева, жившие в то время в Париже, пишут о том же: "Это была замечательная пара. Маяковский очень красивый, большой. Таня тоже красавица - высокая, стройная под стать ему".

Через 21 день после отъезда Маяковского, 24 декабря 1928 года, Татьяна отправит письмо матери в Россию: "Он такой колоссальный и физически, и морально, что после него - буквально пустыня. Это первый человек, сумевший оставить в моей душе след..." Не стоит, однако, воспринимать ее слова как признание в любви к Маяковскому, ибо Р.Якобсон, комментируя первую публикацию "Письма Татьяне Яковлевой" в "Русском литературном архиве" (Нью-Йорк, 1956), сообщил со слов Т.Яковлевой: "Т-а встретила уклончиво уговоры Маяковского ехать женой его с ним в Москву, и на следующий день за обедом в ресторане Petite Chaumiere он прочел ей свои ночные стихи..."

И еще одно обстоятельство настораживало Маяковского: он читает в русском обществе Парижа посвященные ей стихи - она недовольна, он хочет напечатать их - она не торопясь вносит полную ясность в отношения с поэтом, не дает согласия на это. Ее уклончивость и осторожность были восприняты Маяковским как замаскированный отказ. В стихотворении сказано об этом прямо и резко:

Не хочешь?

Оставайся и зимуй...

Об этом же пишет и дочь Т.А.Яковлевой: "Среди многочисленных поклонников, отвергнутых ею, был известный советский поэт Владимир Маяковский..."

Попытаемся объяснить причины отказа: во-первых, не так просто бросить налаженный и роскошный быт и уехать в большевистскую Россию; во-вторых, "в глубине души Татьяна знала, что Москва - это Лиля" (Э.Триоле), что "старая любовь не прошла" (В.Шкловский). Наталья Брюханенко помнит слова Маяковского: "Я люблю только Лилю". Татьяна Яковлева рассказывала Бенгту Янгфельдту, что в Париже Владимир все время говорил ей о Лиле; они, Владимир и Татьяна, вместе покупали Лиле подарки в парижских магазинах. Влюбившись не на шутку в Татьяну, он все время думал о другой женщине, о Лиле.

Да и у Татьяны, кроме Маяковского, были свои сердечные привязанности: "У меня сейчас, - пишет она матери, - масса драм. Если бы я даже захотела быть с Маяковским, то что стало бы с Илей, и кроме него есть еще 2-ое. Заколдованный круг". Встречаясь с Маяковским, Татьяна поддерживала отношения со своим будущим мужем виконтом Бертраном дю Плесси. В орбите ее поклонников оказался и стареющий Шаляпин, на гастроли которого в Барселону, на два дня, укатила Татьяна - вся безудержный порыв и увлеченность. Теперь понятны строки из "Письма Татьяне Яковлевой" "слышу лишь свисточный спор поездов до Барселоны" и суть метафорической гиперболы ("ревность двигает горами"), которая далее - правда, несколько искусственно и наивно - приобретает политическую окраску:

Я не сам, а я

ревную

за Советскую Россию.

Такими же наивными (хотя и беспредельно искренними!) оказались и уже приведенное нами начало стихотворения, и его концовка:

Я все равно

тебя

когда-нибудь возьму -

одну

или вдвоем с Парижем, -

связанная с затаенной мечтой Маяковского о мировой революции, которая сотрет границы между Парижем и Москвой. Ох, правильно говорил Роман Якобсон, что Маяковский убивал в себе лирика ради политики...

Больше месяца длилась их первая встреча. Перед отъездом Маяковский сделал заказ в парижской оранжерее - еженедельно посылать цветы по адресу любимой женщины. После отъезда поэта на имя Татьяны Яковлевой несколько лет шли цветы - цветы от Маяковского.

Существует красивая легенда о грузинском художнике Пиросманишвили, осыпавшем любимую розами (Помните песню на стихи Андрея Вознесенского: "Жил был художник один..."). Но то легенда, а перед нами - прекрасная быль:

И теперь -

то ли первый снег,

То ли дождь на стекле

полосками -

В дверь стучится к ней человек,

Он с цветами

от Маяковского.

После отъезда Маяковского переписка, однако, продолжается. Она упрекает его в молчании, но в ее (да и в его!) письмах уже чувствуется какой-то холодок: видимо, Татьяна узнала о внезапно вспыхнувшем (может быть, из-за отчаяния и безысходностиы) увлечении Маяковского артисткой Вероникой Полонской. 5 октября 1929 года Маяковский отправил Татьяне Яковлевой последнее письмо.

Я не верю, что поздней осенью 1929 года Маяковский, дескать, снова собирался в Париж, но ему было отказано в визе: ученые, работавшие в архивах, никаких документов на этот счет не нашли. Просто Маяковский передумал ехать. Зачем? Чтобы снова быть отвергнутым?

Друг Маяковского Василий Каменский в письме к Любови Николаевне Орловой, матери Тани, высказал небезынтересное суждение об уходе поэта из жизни: "Одно ясно - Таня явилась одним из слагаемых общей суммы назревшей трагедии. Это мне известно от Володи: он долго не хотел верить в ее замужество. Полонская особой роли не играла".

В дневниковых записях М.Я.Презента, найденных в архивах Кремля литературоведом Валентином Скорятиным, есть упоминание о том, что поэт рано утром 14 апреля 1930 года, за три часа до выстрела, поехал на телеграф и дал в Париж на имя Татьяны Яковлевой телеграмму: "Маяковский застрелился". Слухи? Легенда? Факт? Трудно сказать...

Среди других "слагаемых общей суммы трагедии" - созревание в поэте "набатных" стихов, противостоящих государственной системе, режиму ("Я знаю силу слов я знаю слов набат/Они не те которым рукоплещут ложи/От слов таких срываются гроба/Шагать четверкою своих дубовых ножек" - текст воспроизведен по черновику Маяковского - без знаков препинания), травля со стороны партийно-литературной номенклатуры ("Устаешь отбиваться и отгрызаться"; "Бывает выбросят не напечатав не издав" - из черновиков), понимание несостоятельности тех идеалов, которым так долго и преданно служил он (Фазиль Искандер: "Видимо, понял, что дальше творить миф о революции нельзя. Игра проиграна. Платить нечем")2. Приведу слова, сказанные Маяковским Александру Довженко за два дня до рокового 14 апреля: "...то, что делается вокруг, - нестерпимо, невозможно".

Воспроизведу также фрагмент из книги Ю.Борева "XX век в преданиях и анекдотах" (1996):

Рассказывал Семен Липкин.

Маяковский встретился в Ницце с художником Юрием Анненским и стал уговаривать его вернуться. Тот ответил: "В России сейчас такая обстановка, что я не смогу работать". Маяковский помолчал и сказал: "Я тоже не могу работать. То, что я пишу, давно не стихи".

Так что вряд ли был прав Илья Сельвинский, считавший, что главная причина ухода Маяковского из жизни - неудачная любовь:

И стало в поэзии жутко просторно,

Точно вывезли широченный шкап,

Из-за какой-то размолвки вздорной?

Из-за неласкового ушка?

Что же это, а? И ты как любой?

Как же так мир перечеркнули бровки,

Если ты,

Владимир Маяковский -

Революции

первая

любовь...

Думаю, что в последний свой год Маяковский не раз обращался памятью к пастернаковской строфе о нем, Маяковском:

Я знаю, ваш путь неподделен,

Но как вас могло занести

Под своды таких богаделен

На искреннем вашем пути.

К этому добавим надорванность, усталость, неверие в то, что семья может быть создана. И кто знает, быть может, строки из "Неоконченного" - отголоски несостоявшейся "парижской любви":

Уже второй

должно быть ты легла

А может быть и у тебя такое

Я не спешу

и молниями телеграмм

Мне незачем

тебя

будить и беспокоить

"Письмо Татьяне Яковлевой" так и не увидело свет при жизни поэта, и этому "способствовали" Брики: Лиля и Осип блюли имидж советского поэта, а любовь к эмигрантке не вписывалась в их схему (первая публикация стихотворения в России появилась в #4 журнала "Новый мир" за 1956 год). У Михаила Суслова впоследствии возникли свои проблемы: через своего помощника Воронцова (об этом писал Рой Медведев в цикле статей "Они окружали Сталина") "серый кардинал" решал вопрос, "кого больше любил в конце 20-х годов Маяковский: Лилю Брик, которая была еврейкой, или русскую Татьяну Яковлеву, живущую в Париже".

Как сложилась судьба Татьяны Яковлевой? Бертран де Плесси, муж Татьяны, организатор первой эскадрильи Свободных французских военно-воздушных сил де Голля, в июле 1941 года был сбит фашистской зенитной артиллерией над Средиземным морем. Впоследствии Т.Яковлева вышла замуж вторично и переехала в США. Умерла Т.А.Яковлева-Либерман в 1991 году.
______________________________________________

1 Сравним с текстом "Письма Татьяне Яковлевой":

Ты одна мне

ростом вровень...

2 В черновых записях к поэме "Во весь голос" (1929-1930) есть строка: "И через головы безжалостных правительств". В окончательной редакции: "И через головы поэтов и правительств".
Александр Приймак # 27 июля 2012 в 11:59 0
Револьд Бунчуков, известный в Харькове филолог, преподаватель русского языка и литературы, лектор об-ва "Знание" в конце ХХ в. предлагал админу этой группы: "Бросайте Вы вашу инженерию, идите мне на смену!"
Александр Приймак # 27 июля 2012 в 12:02 0
Муза Маяковского. Жизнь и судьба Татьяны Яковлевой



Документальная повесть Юрия Тюрина посвящена Татьяне Яковлевой - парижской возлюбленной Маяковского. Не будь их встречи поздней осенью 1928 года, наша героиня, несомненно, разделила бы участь сотен тысяч русских эмигрантов, безвестно канувших в Лету. В Истории остаются очень немногие. Татьяна осталась - как Муза, вдохновившая поэта на такие вот строчки:

«Я все равно тебя когда-нибудь возьму - одну или вдвоем с Парижем».

- Так... взял он? - допытывались у нее на старости лет досужие литературоведы. - Было это?

- Конечно, было, - невозмутимо отвечала она. - А зачем еще встречаться?

А на следующий день Татьяна Яковлева устало говорила Юрию Тюрину (русскому литератору, волею случая оказавшемуся в Америке): «Как они мне все надоели с постельными вопросами. Они не могут понять, что я все-таки была барышней из приличной семьи...».

- Оставайтесь у меня, - внезапно предложила она. - И я вам все расскажу.

- Насколько? - спросил оторопевший собеседник.

- Ну, хотя бы, пока я жива.

И Юрий Тюрин остался. На два года, пока жила. А потом, на основе ее воспоминаний, написал эту книгу.

Отношениям с Маяковским посвящена ее первая глава. Здесь, автор придерживается традиционной версии о злодейской роли двух сестер: Лили Брик и Эльзы Триоле, способствовавших их разрыву. Сама же Татьяна оказывается как бы ни при чем. - Написала поэту, он не ответил: месяц, второй. Сколько можно ждать? Она и вышла замуж. Что поделаешь: не ответил же...

Наверно, если бы по-настоящему любила, не стала бы так спешить с замужеством. Еще бы подождала: и год, и два, и три! Если бы любила...

Поэт умер, а Муза его осталась. Последующая часть повести описывает дальнейшую жизнь и судьбу Татьяны Яковлевой. Неудачный брак, новая любовь, отъезд в Америку. И почти на каждой странице автор говорит о незаурядности своей героини, по масштабу личности сравнивает ее и с Маяковским и с величайшими людьми своего времени. «Таких женщин даже Бог ваяет по заказу», - пишет Тюрин. Возможно. Но пусть автор ответит: а если бы не было знакомства Татьяны с великим поэтом - появилась бы его повесть?

Да, она - Муза, вдохновляла других. А - сама? Что нового привнесла в этот мир? Создавала модели шляпок? Этого мало, очень мало.

Главным для Татьяны Яковлевой было выжить, удержаться на плаву, достичь безбедного существования. Она вечно ощущала «подспудный страх перед нищетой и голодным днем». Слишком свежи были воспоминания о России, откуда с трудом смогла уехать в двадцать пятом. Как, в одночасье, рухнула жизнь ее семьи, и она руками рылась в мерзлой земле, выискивая гнилую картошку.

Любовь Маяковского. Вернуться с ним в ненадежную Россию? Конечно, нет! Муза выбрала обеспеченную жизнь.

А потом, с риском для жизни, без документов, она пробиралась в оккупированный немцами Париж - чтобы забрать письма Маяковского из своей квартиры; так рассказывала она биографам. Письма Татьяна забрала, а в придачу к ним еще и драгоценности, которые тоже оставались в квартире. И пусть ее биографы и читатели задумаются: а если бы драгоценностей там не было? Ради одних писем стала бы рисковать?

«Удержаться на плаву», - эта мысль преследовала ее и когда она перебралась в Америку. «Даже в Нью-Йорке меня беспокоило чувство ненадежности нашего материального благополучия», - признавалась автору Татьяна Яковлева.

«Ты одна мне ростом вровень...», - писал о ней поэт. Ростом - да. А как личность, человек?

У Владимира Маяковского в жизни была Мечта. Пусть несбыточная, утопическая, но - Мечта. Куда-то за горизонт стремился...

А его возлюбленная хотела лишь удобно устроить свою жизнь: выйти замуж, родить ребенка, иметь свой дом. Быть обеспеченной. Обычная женщина с обычными желаниями.

Да, была мила и остроумна в разговоре, обаятельна и добра к людям. А вот Мечты у нее не было. Совсем не было.

- Зачем она Володе? - решили сестры Лиля и Эля.

Игорь Кецельман, «Топос»
Александр Приймак # 27 июля 2012 в 12:15 0
Татьяна Яковлева
Tatyana Yakovleva

День рождения: 24.04.1904 года
Место рождения: Пенза, Россия
Дата смерти: 28.04.1991 года
Место смерти: Париж, Россия
Гражданство: Россия




Биография

Татьяна Алексеевна умерла в 1991 году. Она пережила Владимира Маяковского на 61 год.



Сайт: Пенза ГТиРК




В 1911–25 годах Татьяна Яковлева жила в Пензе, окончила здесь школу. В 1926 году Яковлева уехала во Францию по вызову дяди-художника, работала модисткой. Двадцатидвухлетняя, красивая, высокая, длинноногая, с выразительными глазами и яркими светящимися желтыми волосами, пловчиха и теннисистка, она, фатально неотразимая, обращала на себя внимание многих молодых и немолодых людей своего круга.

Осенью 1928 года Татьяна Яковлева познакомилась с Владимиром Маяковским. По иронии судьбы Маяковского познакомила с Яковлевой родная сестра Лили Брик, известная французская писательница Эльза Триоле. «Я сказала Татьяне: «Да вы под рост Маяковскому, – вспоминает Триоле. – Так, из-за этого «под рост», для смеха, я и познакомила Володю с Татьяной. Маяковский же с первого взгляда в нее жестоко влюбился». Виктор Шкловский в своей работе «О Маяковском» пишет: «Рассказывали мне, что они были так похожи друг на друга, так подходили друг к другу, что люди в кафе благодарно улыбались при виде их».

Сорок дней своего пребывания в Париже Маяковский был безраздельно счастлив. Но на уговоры поэта стать его женой и уехать с ним в Москву Яковлева отвечала уклончиво. Эту уклончивость Владимир Владимирович расценил как замаскированный отказ. Маяковский, безусловно, нравился Татьяне. «Он такой колоссальный и физически, и морально, что после него – буквально пустыня. Это первый человек, сумевший оставить в моей душе след...» – писала она матери в Россию после отъезда поэта. Маяковский посвятил ей стихи «Письмо Татьяне Яковлевой», «Письмо о любви».

Перед отъездом в Россию Владимир Владимирович сделал заказ в парижской оранжерее – еженедельно посылать цветы по адресу любимой женщины. И на имя Татьяны Яковлевой несколько лет шли цветы от Маяковского. «Я получаю каждый день телеграммы и каждую неделю цветы. Он распорядился, чтобы каждое воскресенье утром мне посылали розы», – говорила она. К этому времени Татьяна Яковлева была уже замужем за виконтом Бертраном дю Плесси, с которым, кстати, встречалась еще до знакомства с поэтом. Виконт был организатором первой эскадрильи Свободных французских военно-воздушных сил де Голля. В июле 1941 года он был сбит фашистской зенитной артиллерией над Средиземным морем.

После гибели супруга Татьяна Алексеевна переехала с дочерью в Нью-Йорк. Здесь она снова вышла замуж за эмигранта из России Александра Либермана.

Татьяна Яковлева известна и как творческая личность, один из крупнейших дизайнеров головных уборов Франции и США, и как меценат: в ее американском доме собирались русские писатели, журналисты, деятели культуры...

Письма Маяковского Татьяна дю Плесси-Либерман бережно хранила до самой смерти. А вот ее письма к нему, к сожалению, не сохранились. Лиля Брик уничтожила всю переписку поэта с другими женщинами.

Татьяна Алексеевна умерла в 1991 году. Она пережила Владимира Маяковского на 61 год.

Источник: "Пензенская энциклопедия" / Гл. ред. К. Д. Вишневский.

- Пенза: Министерство культуры Пензенской области, М.:

Большая Российская энциклопедия.
Александр Приймак # 14 марта 2013 в 16:41 0
Кристина Кирпикова ВЛАДИМИР МАЯКОВСКИЙ
5 мар 2013 в 1:07

А ведь Маяковский творил чудеса.

Самая трогательная история, которую помнят современники, произошла с ним в Париже, когда он влюбился в Татьяну Яковлеву, которая покинула Россию в 1925 г., спасаясь от голода и туберкулеза. Она приехала в Париж по вызову дяди, известного художника А.Е. Яковлева. Двадцатидвухлетняя, красивая, высокая, с яркими светящимися пшеничными волосами, пловчиха и теннисистка, она, фатально неотразимая, привлекала к себе внимание.

На первый взгляд, между ними нет, и не могло быть ничего общего. Она – утонченная, элегантная, воспитанная, нежная, не воспринимала рубленых, жестких и рваных стихов советского поэта. Маяковский – яростный, неистовый, живущий на пределе, безгранично талантливый. Он пугал ее, и девушку не подкупали его слова и преданность. Несмотря на все старания, сердце красавицы осталось равнодушным и Маяковский уехал в Москву один, терзаемый душевной болью, страданием и тайной печалью. Он посвятил ей чудесное стихотворение «Письмо Татьяне Яковлевой» и… Цветы!

Весь свой гонорар за выступления в Париже Владимир Маяковский положил в банк на счет известной парижской цветочной фирмы с единственным условием, чтобы для Татьяны Яковлевой несколько раз в неделю приносили букет из самых красивых и необычных цветов: гортензий, пармских фиалок, черных тюльпанов, орхидей, чайных роз, хризантем или астр.
Парижская фирма с солидным именем и репутацией четко выполняла указания своего клиента: в любой день, из года в год, несмотря на погоду, к Татьяне Яковлевой приходили посыльные с букетами необыкновенной красоты с единственной фразой: «От Маяковского».

Поэта не стало в тридцатом году – это известие ошеломило ее. Ведь Татьяна привыкла к тому, что он всегда незримо присутствует, вторгается в ее жизнь, что он где-то есть и неизменно, каждую неделю присылает ей цветы. Они не виделись, но всегда были рядом. Маяковский дарил ей не просто цветы – а свою безумную, но искреннюю любовь, для которой не существует расстояний и преград. Татьяна Яковлева уже не понимала, как будет жить дальше.
Однако в распоряжении, оставленном в цветочной фирме влюбленным поэтом, не было указано ни слова о его смерти. И на следующий день на пороге дома Татьяны Яковлевой вновь возник посыльный с прекрасным букетом и неизменными словами: «От Маяковского».

Цветы приносили и в тридцатом, когда поэт уже умер, и в сороковом, когда о Маяковском успели забыть. В годы Второй Мировой, в оккупированном немцами Париже, она смогла выжить только благодаря тому, что продавала на бульваре эти роскошные букеты. Говорят, великая любовь сильнее смерти, и если каждый цветок был словом «люблю», то именно эти слова спасли возлюбленную от голодной смерти.
Даже когда союзные войска освободили Париж, когда она вместе со всеми плакала от счастья, когда русские вошли в Берлин – он был рядом. Каждую неделю она получала неизменный букет «от Маяковского». Посыльные взрослели на ее глазах, на смену прежним приходили новые, и все знали, что становятся частью великой истории любви, для которой не существует границ и времени.
Александр Приймак # 21 апреля 2013 в 12:08 0
Ганне Осадко нравится ссылка.

Параметры
Valentin Luchenko поделился фотографией Лейлани Медовицкой.

Очень красивая история о любви:) Наверное, только истинный гений мог "запустить" своей любовью такой поток... видимо, даже не подозревая о своей силе

Красивая парижская история.
Цветы от Маяковского

О любви Владимира Маяковского к Лиле Брик все помнят по двум причинам: с одной стороны, то была действительно великая любовь великого, поэта; с другой - Лиля Брик со временем превратила статус любимой женщины Маяковского в профессию. И уже никому не давала забыть об их странных и порой безумных отношениях; о букетике из двух рыжих морковок в голодной Москве; о драгоценном автографе Блока на только что отпечатанной тонкой книжечке стихов, - обо всех иных чудесах, которые он подарил ей.

А ведь Маяковский творил чудеса не только для нее одной, просто о них постепенно забыли. И, наверное, самая трогательная история в его жизни произошла с ним в Париже, когда он влюбился в Татьяну Яковлеву.

Между ними не могло быть ничего общего. Русская эмигрантка, точеная и утонченная, воспитанная на Пушкине и Тютчеве, не воспринимала ни слова из рубленых, жестких, рваных стихов модного советского поэта, "ледокола" из Страны Советов.

Она вообще не воспринимала ни одного его слова, - даже в реальной жизни. Яростный, неистовый, идущий напролом, живущий на последнем дыхании, он пугал ее своей безудержной страстью. Ее не трогала его собачья преданность, ее не подкупила его слава. Ее сердце осталось равнодушным.

И Маяковский уехал в Москву один.

От этой мгновенно вспыхнувшей и не состоявшейся любви ему осталась тайная печаль, а нам - волшебное стихотворение "Письмо Татьяне Яковлевой"

Ей остались цветы. Или вернее - Цветы.

Весь свой гонорар за парижские выступления Владимир Маяковский положил в банк на счет известной парижской цветочной фирмы с единственным условием, чтобы несколько раз в неделю Татьяне Яковлевой приносили букет самых красивых и необычных цветов - гортензий, пармских фиалок, черных тюльпанов, чайных роз, орхидей, астр или хризантем.

Парижская фирма с солидным именем четко выполняла указания сумасбродного клиента - и с тех пор, невзирая на погоду и время года, из года в год в двери Татьяны Яковлевой стучались
посыльные с букетами фантастической красоты и единственной фразой: "От Маяковского".

Его не стало в тридцатом году - это известие ошеломило ее, как удар неожиданной силы. Она уже привыкла к тому, что oн регулярно вторгается в ее жизнь, она уже привыкла знать, что он где-то есть и шлет ей цветы.

Они не виделись, но факт существования человека, который так ее любит, влиял на все происходящее с ней: так Луна в той или иной степени влияет на все живущее на Земле только потому, что постоянно вращается рядом.

Она уже не понимала, как будет жить дальше - без этой безумной любви, растворенной в цветах.

Но в распоряжении, ocтавленном цветочной фирме влюбленным поэтом, не было ни слова про его смерть. И на следующий день на ее пороге возник рассыльный с неизменным букетом и неизменными словами: "От Маяковского".

Говорят, что великая любовь сильнее смерти, но не всякому удается воплотить это утверждение в реальной жизни. Владимиру Маяковскому удалось.

Цветы приносили в тридцатом, когда он умер, и в сороковом, когда о нем уже забыли.

В годы Второй Мировой, в оккупировавшем немцами Париже она выжила только потому, что продавала на бульваре эти роскошные букеты. Если каждый цветок был словом "люблю", то в течение нескольких лет слова его любви спасали ее от голодной смерти.

Потом союзные войска освободили Париж, потом она вместе со всеми плакала от счастья, когда русские вошли в Берлин - а букеты все несли.

Посыльные взрослели на ее глазах, на смену прежним приходили новые, и эти новые уже знали, что становятся частью великой истории любви. И уже как пароль, который дает им пропуск в вечность, говорили, yлыбаясь улыбкой заговорщиков: "От Маяковского". Цветы от Маяковского стали теперь и парижской историей.

Советский инженер Аркадий Рывлин услышал эту историю в юности, от своей матери и всегда мечтал узнать ее продолжение. В семидесятых годах ему удалось попасть в Париж.

Татьяна Яковлева была еще жива (умерла Т.А.Яковлева в 1991 году - Е.С), и охотно приняла своего соотечественника. Они долго беседовали обо всем на свете за чаем с пирожными.

В этом уютном доме цветы были повсюду - как дань легенде, и ему было неудобно расспрашивать седую царственную даму о романе ее молодости: он полагал это неприличным. Но в какой-то момент все-таки не выдержал, спросил, правду ли говорят, что цветы от Маяковского спасли ее во
время войны?

- Разве это не красивая сказка? Возможно ли, чтобы столько лет подряд...

- Пейте чай, - ответила Татьяна - пейте чай. Вы ведь никуда не торопитесь?

И в этот момент в двери позвонили.

Он никогда в жизни больше не видел такого роскошного букета, за которым почти не было видно посыльного, букета золотых японских хризантем, похожих на сгустки солнца. И из-за охапки этого сверкающего на солнце великолепия голос посыльного произнес: "От Маяковского".

У рассыльных привычный труд, -
Снег ли, дождик ли над киосками, -
А букеты его идут
Со словами: от Маяковского.

Без такого сияния,
Без такого свечения
Как не полно собрание
Всех его сочинений

Стихи Аркадия Рывлина


"Вестник" 9(216), 27 апреля 1999