ГлавнаяМаяковскийБлог → Маяковский едет по Союзу

 

Маяковский едет по Союзу

Опубликовано: 1400 дней назад (7 февраля 2013)
Рубрика: Без рубрики
Настроение: дорожное
Играет: трам-трам-трам!
0
Голосов: 0
http://www.youtube.com/watch?feature=player_embedded&v=otIej6E0ido
о сериале "Маяковский. Два дня" | Анимационная фантазия 1913 года
Комментарии (3)
Александр Приймак # 7 февраля 2013 в 12:03 0
Поэт приехал в Сталино. "Донецкие рассказы", выпуск 2
04 февраля 2013 года | denislapin | 222

Мы продолжаем наш видео-подкастинг. Сегодня речь пойдет о приезде в Донецк поэта Владимира Маяковского. О том, как это было, смотрите в свежем выпуске «Донецких рассказов».

Также на нашем сайте можно познакомиться с материалом о приезде Маяковского в Сталино (Донецк).
Александр Приймак # 7 февраля 2013 в 12:16 0
Маяковский в Сталино
06 марта 2009 года | | 1302


20 июля 1927 года жители нашего города, прогуливаясь по Первой линии, могли видеть свежие афиши на рекламных тумбах и щитках. Говорилось в них о приезде популярного поэта В. В. Маяковского. Огромный листы аршинными буквами оповещали программу предстоящего выступления знаменитого поэта.

Разговор – доклад: ВСЕМ - ВСЕ. О. Лефе. О прафе. О бешеном огурце. О Варшаве. О сером кобыле. О слезах Крамаржа. О восьми столицах. О протчем.


Новые стихи и поэмы:

Маршал Понятовский и чугунные штаны. Руководство для начинающих подхалимов. То в нос тебе магнолия. Фабрика оптимистов. Корона и кепка. Канцелярские привычки.

Разговор с Венерой Милосской о Вячеславе Полонском. Линдберг и макароны. А пирог-то жрешь. Северяне нам наврали. Негритоска Петрова. «Даешь изячную жизнь».

Дурацкая смерть. За что боролись. Один из Ивановых. Ужасающая фамильярность Славянский вопрос. Искусственные люди и другие. По окончании ответы на вопросы.


Литературный вечер должен был состояться 29 июля в здании цирка, самой вместительной на тот момент аудитории города. Цирк располагался на месте нынешнего кольца троллейбусов 2-го маршрута, что возле проходной Донецкого металлургического завода. Спустя несколько лет это здание цирка сгорит. Несколько лет подряд жителей будет радовать Шапито. Гораздо позже будет построено новое капитальное здание цирка «Космос».




Начало вечера объявлялось на восемь тридцать. Однако, ни в девять, ни даже в десять часов, он не начался. Всегда пунктуальный, не терпящий ни в чем расхлябанности, никому не прощающий рассеянности или забывчивости, Мая­ковский на этот раз сам безнадежно опаздывал.


Огромная масса народа, собравшаяся под полотняным куполом цирка, волновалась и шумела морским прибоем, томясь сильно затянувшимся ожиданием. Правда, пришедшие на вечер шахтеры и сталевары согласны были ждать больше, но слишком уж донимали духота и теснота: народу набилось тьма-тьмущая, и нечем было дышать. Страсти накалялись, нарастало недовольство, грозящее превратиться в скандал. Пополз шепоток: «Обманул, не приедет».


Что же случилось с Маяковским? Чем было вызвано его опоздание? А произошло вот что. Из Луганска в Сталино тогда не было прямого поезда. Пришлось делать пересадку в Дебальцево. На этой станции Маяковский с товарищами долго томились в ожидании поезда. Скучно и голодно. Буфет, как пишет постоянный конферансье Маяковского П. И. Лавут, наводил тоску своей зияющей пустотой. Лавут был организатором практически всех литературных вечеров поэта. Это был очень предприимчивый человек. Позже он напишет книгу о своей работе с метром поэзии «Маяковский едет по Союзу». После трагической гибели Маяковского, Лавут уговорит проехаться с гастролями по Союзу даже скромного Зощенко. Причем одним из аргументов в пользу необходимости выступлений было стихотворение Маяковского «Замуж за Зощенку».


Пошли в поселок. Не повезло и здесь. В одной столовой сказали, что нет ничего подходящего, в другой же, частной, не было ни людей, ни блюд вовсе.


Внезапно все изменилось. Поэт заметил разгуливающих по двору кур и весьма учтиво обратился к хозяину-грузину с просьбой приготовить вкусное блюдо. Как уроженец Кавказа, Владимир Владимирович имел пристрастие к традиционной грузинской кухне. Владелец столовой проникся уважением к столь предприимчивому земляку, и гости на славу пообедали.


Пыльный поезд доставил Маяковского с большим опозданием в Ясиноватую. До Сталино порядка двадцати километров. Пришлось нанять тачанку. Равнодушный возница заметил: есть две дороги – подлиннее и получше, покороче и похуже. Выбрали подлиннее. Тогда извозчик добавил: « Но здесь бывает и грабят!»

Маяковский приготовил на всякий случай револьвер. Семен Кирсанов тоже вооружился: вынул из чемодана допотопный наган, притом незаряженный, и гордо сжал его в руке. Ни наступившая темнота, ни выдуманные извозчиком разбойники не пугали Маяковского. Самым страшным для него было опоздание на вечер. Так оно и случилось. Наконец, гулко сотрясая мостовую, тачанка выехала на главную улицу Сталино и покатила прямо к цирку.


У входа толпа. Слышится: «Обманул, не приехал». Маяковский наверстывает опоздание, сразу же включается в работу. Маяковскому, изъездившему к тому времени уже полсвета, пожалуй, впервые пришлось выступать в такой необычайной обстановке: он вышел на арену цирка будто борец, бросивший вызов помериться силами с грозным противником.


Необычность обстановки еще больше усиливалась близостью металлургического завода: грохот и скрежет железа, частые пронзительные свисты маневровых паровозов — все это легко проникало сквозь дощатые стены цирка и временами заглушало голос Маяковского. Однако то радостное, возвышенное волнение, которое охватывало поэта всякий раз, когда он попадал в родную для него рабочую аудиторию, помогло ему мобилизовать себя до предела, полностью завладеть слушателями и в этой необычной обстановке.

Большой и сильный, то ласковый, то грозный, он ходит по арене цирка и ведет обстоятельный, откровенный разговор со своим читателем. Он рассказывает о новых сложных задачах, стоящих перед литературой, о месте поэта в рабочем строю. Это не лекция и не доклад в общепринятом смысле слова. Это занимательная беседа, полная блеска и остроумия. Вот он издевается над поэтической халтурой, наводняющей в последнее время печать.





Затем Маяковский переходит к чтению своих стихов, перемежая их с ответами на записки. На столе целый курган записок. Отвечать на них Маяковский считает частью своей серьезной работы с читателем. С неис­сякаемым остроумием, поразительной наход­чивостью Маяковский парирует на колкие, а часто и злобные записки своих противников, на хвастливые писульки окололитературных юнцов, на игривые надушенные послания ба­рышень-мещанок. Слушатели восторгаются, смеются, вскакивают, аплодируют. Могучий голос поэта-трибуна заполняет цирк, безраздельно господствует над аудиторией, замершей в напряженной тишине.


Под брезентовым куполом цирка гремят овации. Шахтеры и сталевары без устали рукоплещут своему поэту, требуют еще и еще стихов. Несмотря на поздний час, на огромную усталость Маяковский читает снова и снова.


Аудитория покорена Маяковским. Здесь безраздельно и единолично властвует поэт — как морской прибой в штормовую погоду над рыбацким поселком, как шум шахтного вентилятора в донецкой степи.


Давно забыто опоздание поэта. Даже его постоянные противники приникли, затаились до лучших для себя времен.

— Товарищи,— говорит Владимир Маяковский,— я хочу представить вам нашего молодого поэта Семена Кирсанова. Пожалуйста, Сема...


Кирсанов читает свои стихи. Ему горячо и искренне аплодируют. Видно, как ласково и поощрительно улыбается Маяковский. Ему приятно, что его собрата по перу тоже хорошо встречают. Рядом с огромным Маяковским Семен Кирсанов выглядит просто мальчиком. Зато он очень подвижной, быстрый, и голос у него звонкий, бойкий.

Спустя несколько лет Семен Кирсанов, вспоминая этот вечер, напишет:


А в цирке —

народу

тьма - тьмущая,

до полуночи ждут,

ожиданьем томясь,

шахтеры и семьи шахтеров,

от десяти

до пятидесяти лет.

Народнейших

так не встречают актеров,

как встречен

шахтерской семьею поэт.



Когда Кирсанов закончил, Маяковский - публике:

- Я считаю свое опоздание искупленным таким сюрпризом. Он указывает на невысокого Кирсанова. Слово теперь за мной, а Сема пусть отдохнет.



Опоздание прощено и забыто.



Литературный вечер закончился лишь поздней ночью. Ночевать отправились в меблированные комнаты гостиницы «Октябрь». Сейчас этот отель носит свое дореволюционное название – Великобритания.

На следущее утро нужно было возвращаться в Харьков. Было решено нанять машину до Харцызска. Но и это путешествие не обошлось без приключений. Вот как вспоминал о нем сам поэт.


«В июле этого года я поехал читать стихи в Сталино. Этот растущий город омываем железными дорогами. Станций семь подходят к нему, но каждая не ближе чем на 10-15 верст.


После стихов я возвращался мимо отбросных гор через черные поля. Не доезжая Артемовска лопнула одна камера, проезжая Артемовск, другая. Шофер снял покрышки и поехал, подпрыгивая на голом железе колес.
Я первый раз видел, чтобы так насиловали технику.


С естественной тревогой я спросил шофера:
- Что вы делаете, товарищ?!
Шофер отвечал спокойно:
- Мы не буржуи, мы как-нибудь, по-нашему, по-советскому!»

Не любил Маяковский, когда портили вещи, негодовал. Позже он сравнит некоторых деятелей искусства с нерадивым шофером.
« - Какие там лефы! Где уж нам уж...
- Нам по-простому, по-советскому.


Наша победа не в опрощении, а в охвате всей сложнейшей культуры.
Меньше ахрров - больше индустриализации.»


Поэт снова отправился в путь по городам и весям необъятной Советской державы. Только в 1927 году Маяковский выступал в сорока четырех зару­бежных и советских городах. В среднем в год, по расчетам самого поэта, его слушали более 60 000 человек. За последние три года жизни Маяковский провел в городах СССР более 200 литературных вечеров - лекций.


Автор: Денис Лапин
Александр Приймак # 14 апреля 2013 в 12:28 0
Владимир Маяковский
День был уже на склоне, хрупкими становились тени, приближался час вечерней зари. Маяковский ходил по номеру большими, широкими шагами, жевал мундштук папиросы, чем-то он был, должно быть, взволнован. Но, понятно, не со мной же, малознакомым человеком, будет он делиться своими заботами...
Я рад был, что не сразу начинается беседа. Обычно мы встречались с Маяковским в редакциях, на литературных вечерах, на московских улицах; впервые сегодня я был в гостях у поэта. С любопытством разглядывал я большой номер. Удивительно чисто здесь, нигде и ни в чем ни единой приметы традиционного поэтического беспорядка. Ни единого пятнышка, ни единой пылинки на костюме Маяковского, ни одной приметы растрепанного поэтического Парнаса, во всем - чистота лаборатории.
- Что пить будем? - спросил Маяковский.- Может, хотите бутылку "Ореанды"?
Я признался, что из горячительных напитков предпочитаю водку, и Маяковский улыбнулся в ответ:
- У нас поэты слишком увлекаются водкой. А зря! Виноградное крымское вино гораздо лучше.
За бутылкой "Ореанды" мы разговорились. Сразу же зашла речь о молодых поэтах, моих сверстниках, и о моих собственных стихах.
- Мало видна работа молодых,- сказал Маяковский.- Редко читаю и ваши стихи. Мои чаще встречаются в печати.
- Понятно, ведь вы и больше пишете.
- Нет, пишу я, конечно, меньше иных молодых поэтов. Но вы стараетесь упрятать свои стихи в альманахи с двухтысячным тиражом, в областные журналы, а моя трибуна - газета, вот потому моя работа и видней. А вы словно чего-то боитесь.
- Вас боимся,- честно признался я.
Маяковский улыбнулся, и дальше беседа шла уже сердечней. Постепенно разглаживались морщины на его лбу, подобрели глаза.
Меня почти до конца разговора не покидало странное ощущение, что он чего-то допытывается, понять хочет, что я за человек есть. Конечно, он не выделял меня из круга моих сверстников. Только у Горького встречал я такой живой интерес к любому человеку, к любому рядовому труженику литературы. Беседуя со мной, Маяковский хотел, очевидно, найти во мне черты, характерные для всей молодой поэтической поросли.
- Много стихов чужих знаете на память? - спросил Маяковский.
- Много, - самонадеянно ответил я.
- Хорошо. Тогда скажите, чьи стихи я вам прочту. Он поднялся из-за стола и громко начал читать:

Ночь мчалась... За белым окном разгорался
Рассвет... Умирала звезда за звездой...
Свет лампы, мерцая, краснел и сливался
С торжественным блеском зари золотой.
И молча тогда подошла ты к роялю,
Коснулась задумчиво клавиш немых,
И страстная песня любви и печали,
Звеня, из-под рук полилася твоих...

Он дочитал до конца стихотворение и затем, без передышки, начал новое:

Я не щадил себя. Мучительным сомненьям
Я сам навстречу шел, сам в душу их призвал...

Читал он по-своему, с характерными для Маяковского ироническими интонациями, и поэтому патетические стихи получались очень смешными.
Я развел руками и с горечью признал себя побежденным:
- Действительно, не знаю.
- А надобно знать,- сказал Маяковский,- ведь это из Надсона.- И, не запнувшись ни на мгновение, дочитал до конца все длиннейшее стихотворение.
- Вы Надсона не любите, зачем же было запоминать эти стихи?
- Своих литературных врагов надо знать,- уверенно сказал Маяковский.
Я признался, что Надсона не люблю, а все-таки ничего не помню наизусть, кроме стихов об усталом, страдающем брате.
Маяковский долго говорил о Надсоне, о его подражателях из числа моего поколения. Как жалею теперь, что не записал тогда его замечательные слова! Но недавно, когда перечитывал я письма Чехова, все тома подряд, поразила меня какая-то удивительно знакомая интонация, и невольно начал я вспоминать о тех чертах сходства, которые есть в духовном облике этих двух великих художников, казалось бы столь несходных друг с другом ни характером дарования, ни самой манерой письма. У обоих та же чистота во всем - и во внешнем облике, и в отношениях с людьми. Та же глубоко спрятанная нежность, прикрытая улыбкой иронии. Та же ненависть к нарочитой, показной красивости в искусстве. То же строгое, требовательное отношение к слову, неприязнь к украшательству в стиле, та же суровая, беспощадная ненависть к мещанству во всех его проявлениях и видах. Оба часто улыбались и, должно быть, редко смеялись громко...
Я сказал Владимиру Владимировичу, что смешные стихи люблю, хотя сам их писать не умею, и напомнил, как Чехов, издеваясь над ложной красивостью символистов, утверждал однажды насмешливо, что куда лучше декадентских виршей простецкие стихи Гиляровского о чеховском домике в Ялте:

Край, друзья, у вас премилый,
Наслаждайся и гуляй.
Шарик, Тузик косорылый
И какой-то Бабакай.

Он улыбнулся, и разговор перешел к поэтам-символистам.
Я сказал ему, что в последние месяцы часто читал Блока и что многие из стихотворений этого поэта люблю по-настоящему. Мой ответ почему-то не понравился Маяковскому.
- Любить Блока каждый гимназист может,- сердито сказал он.- Да и понимать надо, что именно можно любить у Блока,
Я стал заступаться за Блока, не столько оправдывая свое увлечение, сколько защищая стихи покойного поэта.
- Я Блока, наверно, не меньше вашего люблю, но по-другому. Было время - встречались, спорили, Менделееву его (так Маяковский и сказал мне: "Менделееву") я тоже знал хорошо... И вот однажды - в первую революционную пору - мы с ним как-то не доспорили, разошлись. А на другой день иду по улице, вижу, Блок с женой - в пролетке. Я разбежался, догнал лошадку, на всем ходу - бултых в пролетку, сел рядом с ним, говорю Блоку: "Ну что же, продолжим вчерашний спор?"
Маяковский помолчал, налил в бокал "Ореанды" и негромко сказал:
- Вот видите... А вы говорите, что вы Блока любите...

Наша беседа затянулась, огромный закат полыхал над городом, "красный, как "Марсельеза" 5,- невольно вспомнилась мне строчка стихов Маяковского.
- Развяжусь с театром,- сказал Владимир Владимирович,- и обязательно напишу воспоминания. Ведь я очень много интересных людей знал, и есть что о них рассказать.
С большой теплотой говорил он о людях, заслуживающих уважения, и не было уже в речи его ни шутки, ни усмешки.

из воспоминаний В.М. Саянова